честно, мне смешно

Арсений, на самом деле, не знает, зачем Серёжа позвал их сегодня к себе. Они пьют чай, — что само по себе просто дико смешно, — смотрят хренового качества записи лучших выпусков «Убойки», которые Серый включил изначально в основном затем, чтобы поржать над молодым Белым; доедают пиццу; вполуха слушают Димкины излияния по поводу обилия политизированных телеграм-каналов; ничего интересного. Ничего интересного и не должно быть, но у Арсения мир иногда как-то очень избирательно делится на чёрное и белое, и в последнее время он опять не видит в общении с Серым, Позом и Шастом никаких вообще полутонов. Ему либо кажется, что лучше этих троих у него и друзей-то нет, ближе людей не найдётся, — да простит его дочь, — либо он вдруг уверен, что даже в квартире Серёжи сидит кем-то непонятным, четвёртым лишним; эти два состояния сменяют друг друга без всякого предупреждения, независимо ни от чего. Даже от Шаста, наверное. Арсений не знает; насчёт Шаста — не знает никогда и ничего. — Прикиньте, — говорит Антон, умостившийся каким-то чудом на Серёгином нешироком подоконнике, — целый месяц ещё без концертов. — Ага, потом зато заебёмся. — Ну Поз, и чё? Дома ещё вон сколько можно будет побыть, — каждое расслабленное слово Антона врывается в душу Арсения чем-то неприятным, потому что «дом» — это, надо понимать, Воронеж. Люди — те, из Воронежа, Антону всё лишь бы не отсюда. — С квартирой тут решить наконец нормально опять же. А то я половины вариантов и не видел, так, только фотками. У нас, оказывается, уже воображаемая кухня целиком обставлена, а я только глазами хлопаю, — все вежливо ржут вместе с Антоном, и Арсению приходится присоединиться. — Типа, и чё и чё, и сколько стоит, говоришь, эта охуенная вытяжка? Он продолжает, но Арсений уже не слушает; не извиняясь, выходит на неуютную Серёгину кухню, хлопает дверцами шкафов в безуспешных попытках найти хоть что-нибудь алкогольное. До начала нового тура — Шаст прав — ещё около месяца, плюс-минус, и Арсений не то чтобы не знает, что будет делать всё это время, у всех четверых полно совместных и не очень планов, но это вообще ничего сейчас не значит. До начала нового тура — месяц, и Арсению херово; и почему у Матвиенко даже ради приличия не хранится для друга на кухне бутылки хоть чего-нибудь крепче кефира? Антон опять смеётся чему-то там, в комнате, чёртов мастер говорить слишком много и не говорить ничего. Ему это поразительно как-то удаётся, — даже Арсений, натренированный скрывать свою в основном бывшую семейную жизнь, так не умеет, — чтобы вечно держать грёбаное лицо. Чтобы не упоминать ни имён, ни деталей не только перед посторонними, но и вот так, у Матвиенко в квартире; у Антона вечно «надо решить», «видел фотки», «а я говорю», «у нас тут обставлена кухня», как будто он кого-то обманывает, как будто тот же Позов не участвует в двойных или тройных свиданиях в этом их заебавшем Арсения Воронеже. Весь спектакль, конечно, не для Поза и не для Серёги, — для него одного, — Арсений понимает это; годами вот уже слушает одно и то же, годами продолжает понимать. Дичь какая-то, думает он каждый раз; как будто, если не произносить имени, человек перестанет существовать, но они же не в дурацкой какой-нибудь сказке, не в мифе какого-нибудь народа о том, как настоящее имя имеет настолько сильную важность. Они в Москве, — или в Питере, или в любом городе России на один концертный вечер, — в двадцать первом веке, и Арсению этой весной исполнится тридцать пять. Он выучил уже, что сказки — это не о его жизни на самом деле; незачем пытаться создать иллюзию. Антон — упорно пытается. Придурок. — Слышь, Арс, я уезжаю уже, давай, пока, — Дима заглядывает на кухню, и Арсений отмирает, обнаруживая себя застывшим у окна в не самой расслабленной позе; он оборачивается на Поза, и тот хмурится. — Ты чего тут? Нормально всё? — Лучше всех, мой юный друг, — кивает Арсений с достаточной нарочитостью, чтобы умника-Диму это не обмануло; да он и не пытался. — Ну смотри, — не очень уверенно тянет Дима. — Ты сегодня тут останешься? Арсений без интереса пожимает плечами; Поз кивает, прежде чем скрыться в прихожей. Вряд ли Арсений сегодня останется, разговаривать с Серёжей ему всегда есть о чём, но не хочется — ни с кем не хочется. * Серёжину квартиру они в итоге покидают вместе с Антоном, Арсений даже не подстраивает ничего, просто прощается — и Шаст тут же собирается следом, куртку свою огромную натягивает так торопливо, будто боится, что Арсений уйдёт без него; Арсений бы в это поверил, если бы они хоть о чём-то поговорили в подъезде, или в лифте, или уже снаружи, но молчание давит на плечи, как и всё в последнее время давит. Антону, наверное, нормально так; Арсению — не нормально никак, но он не торопится уходить. Курит уже третью подряд; на улице холодно, и он вновь щёлкает зажигалкой исключительно потому, что Антон курит тоже. Это как в школе, — когда пытаешься влиться в стаю, делать то же самое, что делают другие, чтобы тебя посчитали нормальным, — не то чтобы Арсений в детстве или юношестве под кого-то подстраивался, конечно. Никогда — по-настоящему, надолго, всерьёз; желание ощущать себя своим в собственной шкуре всегда слишком быстро перевешивало в нём желание всем нравиться, и Арсения, в общем-то, давно уже вполне заслуженно считают человеком слегка летящим. Куда-то. Таким, себе на уме. Но под Антона он практически стелется. Это выбешивает реже, чем Арсению хотелось бы; он самодостаточный, взрослый человек, — или ему хочется так думать, но мало кто спорит, — у него за плечами дохрена всего, попытки пробиться, ссоры с друзьями, беглое разочарование семьи, развод, у него, блин, ребёнок; ему если и быть зависимым — то от толпы, от сцены, от внимания, мало ли там всего? Только вот, когда заканчивается работа, — когда заканчивается день, — почему-то всегда оказывается, что внимание Арсению всё ещё нужно, не накушался за сутки; нужно только от одного человека, и Арсений ощущает себя тем подростком, которым в своё время даже и не был. Тем — потерянным, запутавшимся, теряющим уверенность, рассудок и волю. Не понимающим, как устоять перед самой-красивой-девочкой-школы или красавчиком-из-параллели. Или вон тем длинным клоуном из местного КВН, чтоб его. Арсений злится — но не на сам факт; конкретно на Антона. Очень часто, — настолько, что замечают все вокруг, — и лезут с советами, и лезут, и лезут, мнения у них у всех какие-то есть очень ценные, по поводу Арсения, по поводу Антона, по поводу их общения. Поз до сих пор так и говорит: «обще-е-е-ение», — нетипично тянет слово, едко и дразняще, как будто ждёт, что кто-то из них двоих наконец ударит его прямо по бутафорским очкам. — Я поехал, — Антон наконец нарушает молчание, бросает бычок в кирпичную стену вместо рядом же стоящей урны; искры разлетаются короткой вспышкой, и Арсений на секунду подмечает это как неуместную метафору. Спешит озвучить обрывок мысли: — Знаешь, что мне кажется? — Мм? — Мне кажется, у нас нет будущего. Антон вздрагивает, как током прошибленный; хохочет — хрипло, громко, немного истерически, как делает всегда, если Арсений шутит не слишком смешно или не в настроение. — Арс, — в голосе его столько же мягкости, как и в смехе, приблизительно ноль, — сейчас какой год? — Две тысячи восемнадцатый, — послушно отвечает Арсений, пожалевший уже о своих словах; ну к чему они? Как и почти любые его слова — ни к чему, не туда, не в кассу. Он даже не знает, почему Антон вздрогнул: то ли от того, что слышать такое ему неприятно, то ли потому, что сам Арсений ему неприятен вот прямо сейчас. (У Арсения на Антоне мозг перемыкает, коротит, отключается; собственную адекватность в отношении Шаста он больше и не пытается оценить, знает, что дело пропащее, но иногда обидно.) — Сколько мы лет уже друг друга знаем? — Антон пожимает плечами тем временем, и Арсений хочет отругать его за не самый правильный выбор слов. — Какого такого будущего у нас нет? Куда оно, бля, денется? — Ты знаешь, о чём я. — Арс, — Антон дёргает капюшон, стягивая его со лба. — Ну, конечно, его нет. Зачем опять ты?.. Не делай из этого проблему. Арсений бы и рад. Это сложно — то, сколько всего прямо сейчас приходится держать в себе. — Я очень не хочу, — аккуратно говорит Арсений, — превращать остаток вечера в песню про дешёвые драмы, — Антон коротко хохочет, явно не выдержав, и Арсений прячет ухмылку за краем своего шарфа. — Поэтому я, пожалуй, поеду. — Мы собирались бухнуть, — Шастун, конечно, почти обижен. — Ты сам уезжать собирался минуту назад, а никакие не «бухнуть». — Ну так я же не знал. — Чего не знал? В ответ на хмурый взгляд Арсения Антон руками разводит, простой, бесхитростный, опять всё перемыкающий и ломающий за две секунды: — Что тебе грустно. — Какая же ты… — Арсений качает головой, не может не усмехнуться, Антон вскидывает брови, уточняет, естественно: — «Какая»? — Сука, — доброжелательно поясняет Арсений. — Что ж ты делаешь? — Если не хочешь меня видеть, в смысле, правда не хочешь, тогда я пойду. Запрещённый, подлый, хотя всё ещё бесхитростный приём; это не прокатило бы, если бы Антон был не Антоном. Если бы Арсений был не Арсением. Но на Антона он ведётся практически безотказно, практически постоянно, пока обратно не перемкнёт, и Антон этим пользуется слишком часто, — то ли дурацкой этой своей властью невзначай упивается, то ли попросту не может перестать. — Я хочу тебя видеть, — вздыхает Арсений, не заботясь о том, честно это сейчас или нет. — Ну поехали. — К нам? С Димой Арсений разговаривать тоже не горит желанием. — В отель ко мне. Антон морщится; конечно, он морщится, отель всегда означает необходимость следить за тем, что их могут случайно узнать, что у кого-то может развязаться язык, но Арсений в этот раз снял себе отличный номер, — потому что послезавтра трансляция для открытия «Песен», и Арсений предвидел возможный стресс, — так что Антон может засунуть недовольства куда подальше. У Арсения же вот — хорошо получается. Махнув на него рукой, Арсений бредёт к краю тротуара, аккуратно переступая совсем заледенелые участки асфальта, на ходу открывает приложение такси; Антон тащится следом, закуривает опять, Арсения уже немного подташнивает и от табака, и от ситуации, в которую он сам себя запихнул. Все эти годы очень усердно запихивал. * — Нихуя себе хоромы, — Антон показательно кружится по номеру, срывая с себя при этом вещи; куртка летит в один угол, шапка в другой, толстовка с перчатками — в третий. — А чё сразу меня не позвал? — Ты в Москву позже прилетел. — Ну да, — Антон бросается спиной на кровать, которую минуту назад нарёк траходромом, приподнимается на локтях, наблюдая, как Арсений без всякой спешки избавляется от верхней одежды. — Иди сюда? У Арсения нет настроения; нет настроения играть во флирт, в «что, вот так сразу?», в никому не нужные споры; нет настроения даже выгнать Антона отсюда, несмотря на то, что Шаст чувствует себя здесь слишком уж как дома, слишком нормально, как будто между ними — нормально всё; нет настроения об этом думать. Он кивает только, — стягивает на ходу джемпер, упирается коленями в кровать, лезет по ней до тех пор, пока не укладывается на Антона вплотную; ему кажется вдруг, что истерика где-то за углом, уже ждёт его, потирая лапы, — та уже не новая истерика, в которой Арсений раз за разом осознаёт, что любой выход за рамки с Шастом — это путь к провалу, потому что даже если сегодняшнюю ночь он проведёт здесь, то через неделю будет совсем в другой постели; та истерика, в которой Арсений раз за разом осознаёт, что эти иллюзорные рамки так и остаются только в его голове без всякого права на настоящую жизнь. Антон смотрит на него, пристально и тихо; притягивает к себе, почти заставляя опустить голову, виском к виску, обнимает, крепко обхватывая за плечи и ниже, поперёк спины; Антон явно не совсем так хотел провести остаток вечера, и Арсению даже немного жаль, но он не оправдывается. Оправдываться должен, наверное, не только он. — Ты неправ, — шепчет ему Антон, будто кто-то лишний может услышать; чуть поворачивает голову, губами в скулу. — И я неправ. Мы не можем знать наверняка. Арсений не переспрашивает, о чём речь. — Если бы ты хоть на секунду в это верил, — блядь, как же он устал, — то не был бы… Не был бы с ней. Арсений тоже — много с кем не был бы. Если бы то самое будущее, о котором он думает в последнее время чаще нужного, — в чём бы оно, наконец, ни заключалось, — маячило бы хоть краем на их общем горизонте, если бы был вообще этот общий на двоих горизонт, то всё было бы иначе; Арсений, по крайней мере, в это верит. Но он слаб, он обыкновенный человек: тяжело отказываться совсем от того, что имеешь сейчас, пусть и кажется порой, что не имеешь вообще ничего. — Давай прекратим это всё, — совсем тихо просит Антон, — хотя бы ненадолго, пожалуйста, прекратим. Арсений вновь не переспрашивает, потому что уж что-что, а ловить друг друга на ходу они научились давно и бесспорно; прекратить Антон хочет ту войну, в которой Арсений всё время бессмысленно пытается проиграть. Они, вообще-то, не оставались вот так — вдвоём и в тишине — уже несколько недель или месяцев, с тех пор как громко ругались под конец года, с тех пор как Арсения заново ярко переклинило на том, на что его личная жизнь на самом деле похожа. Он тоже сказал тогда «давай прекратим», только имел в виду противоположное. — Ненадолго — это пока «Песни» не отработаем? — хмыкнув, Арсений нехотя выпутывается из объятий, перекатывается на спину. — Хотя бы, — помолчав, отвечает Антон словно бы нехотя; знает, что Арсения в этом не обмануть. Арсений и сам такой же — конфликтов во время работы не терпит. Не его вина, что Шастун — один большой ходячий конфликт. Или, может, как раз-таки лично его. — Я соскучился, — Антон не просто утверждает, он снова просит; поворачивается на бок, поднимает руку, указательным и средним осторожно обводит подбородок Арсения, его пальцы едва заметно дрожат; Арсению кажется, что он тоже дрожит. Он всегда, блядь, в этой дрожи, когда Антон рядом, это ещё одна причина, чтобы не давать слабину, одна из миллиона причин; Арсений проигрывает сам себе. — По тебе. — Спасибо, что уточнил. — Арс. — Да иди уже сюда, и правда, — Арсений закатывает глаза, злой на себя, на Антона опять, на всех вообще в мире, тянет Антона за ворот футболки; Антон ведётся, послушный и всё ещё тихий, почти ложится сверху, ладони не отнимает от лица Арсения, целует быстро, пока Арсений не успел передумать. Это лишнее — Арсений не передумывает в такие моменты никогда; он тоже скучает, он скучает постоянно, даже на одной с Антоном сцене — и то, бывает, тоскует. Неважно. Дотянуться до выключателя — непосильная задача; Арсений просто опускает ладонь Шасту на затылок, пальцами левой руки сминает футболку на его спине; закрывает глаза.