честно, мне смешно

В первые годы их знакомства — и даже первый год после долгожданного старта их шоу на телевидении — всё было не совсем так. Они виделись, — в голове Арсения это слово пульсирует крупным шрифтом, огромными, яркими буквами, для него это значит не то, что значит сейчас, — они виделись, видели друг друга, смотрели друг на друга. Как будто бы — гораздо чаще. У них были бесконечные пробы, прогоны и тренировки; технички с разными ведущими и домашние репетиции без всяких ведущих вообще, даже Стаса; у них были походы друг к другу в импровизационные театры, попытки сыграться на одной сцене, на второй, на третьей, на всех сразу; были съёмки потом, и начались даже концерты, поездки по городам, и где-то между всем этим они виделись очень часто. Сначала вшестером, но в итоге всё равно их оставалось четверо — даже когда Дрон ещё предполагался актёром, а не креативщиком; даже когда Захарьин… Ну, когда Захарьин в жизни Арсения ещё по-настоящему был. Арсений впервые в жизни тогда, наверное, чувствовал настоящую принадлежность к чему-то, не только к делу, но и к людям. У него так и не сложилось никогда своей компании, — того, что есть у Шаста, у Поза, у Стаса, на троих один и тот же грёбаный пример, — у Арсения были одноклассники, и одногруппники, и коллеги разного рода, и приятели, и случайные знакомые, и друзья, — друзей у него немало, пожалуй, по современным меркам, — но не было чего-то такого, незримого; Арсений знает, что их четверых объединяет опыт, который никому другому больше не пережить, и когда-то — в те самые первые годы — его восхищало это. Ему казалось — этого, наконец, достаточно; казалось, что именно этого и не хватало, может быть, его беспокойному мозгу, всей его натуре, неспособной усидеть на месте, неспособной вообще никак удержать возле себя ни одни и те же места, ни одних и тех же людей. Менялся его круг общения, менялась карьера, менялось место жительства; разваливался его брак, в конце концов, а они, — много кто ещё, но именно Серёжа, Антон и Дима представлялись тогда Арсению чем-то особенным, просто сам факт их существования, — оставались рядом через всё это, шагали в ногу, проходили вместе с ним один и тот же путь. Арсений не чувствовал себя ущемлённым тогда; не чувствовал себя даже расстроенным по-настоящему, по крайней мере, он не смог бы такого вспомнить. Сейчас — не знает, как от своего расстройства откреститься, выбросить, забыть его наконец, потому что все его былые мысли — такая подлая чушь. Просто обидно. Он всегда был немного невыносим; люди в разное время говорили в этом ключе об Арсении и с положительным подтекстом, и с отрицательным, — ему всё равно, по большому счёту, всегда было бесконечно плевать, как он считал, и ничьё непонимание не могло по-настоящему сбить его с толку, — но сейчас, оказывается, всё не так. Всё это сбивает. Арсений думает: всё дело в том, что он не создал никаких связей десять лет назад. Пятнадцать. Двадцать. Когда там люди взрослеют вместе; когда они замыкают между собой эти цепи, которые уже никакой хернёй не разорвать? Арсений думает: всё дело в том, что у него нет никакой омской банды. Даже питерскую, — бандой никак не назовёшь, — у них большая сеть, оплетающая и город, и Камеди Клаб Продакшн очень даже видимыми сетями, у них общие знакомые, общие воспоминания и общие иногда шутки, — но нет того, что есть у Шаста. У Поза, у Стаса. Арсений замечал всё давным-давно; знал, что ему просто не повезло — появиться позже. Позже, чем воронежцы играли друг с другом в КВН; позже, чем Антон ходил на Камеди Баттл; позже, чем Белый познакомился со всеми остальными; позже, чем хоть тот же Матвиенко успел засветиться на «Смехе без правил»; позже, чем все они — все эти люди вокруг Арсения — в разных комбинациях оказались вместе, рядом, в жизнях друг друга, в контактных листах, в списках обязательно приглашённых на всевозможные праздники. Арсений понимал всё с самого начала, он только думал, что такие вещи его не волнуют; если бы волновали — что такие вещи уж точно поправимы. Он даже иногда над этим работал. Даже иногда слишком. Настолько слишком, что тешил себя пустыми надеждами; сейчас он ничем таким себя не успокаивает, глядя на очередную сброшенную Димой в общий чат компанейскую фотку, где из всех присутствующих воронежских девчонок к Арсению по-настоящему тепло относятся разве что Оксана и Катя. И то — Оксане положено, даже если бы ей того не хотелось; Катя у Димы просто сама по себе хорошая, Арсений думает, что, поставив цель ей не понравиться, пришлось бы охренительно постараться. Ну, ещё он когда-то нравился Нине. Точнее… Даже вспоминать нелепо; это были времена, когда Арсений тешил себя пустыми надеждами, и любой долгий взгляд от Антона казался одновременно и чем-то опасным, и чем-то выигрышным, и чем-то большим. Когда Шастун ненадолго остался один, Арсений позволял себе какое-то время думать, что, может быть, — хоть на какую-то долю, — дело в нём, потому что — на какую-то долю — это было бы взаимно. Нина, как тогда оказалось, тоже так думала; Арсений пересёкся с ней практически случайно, — по-киношному, сел за соседний столик в абсолютно рандомной кофейне, — уже после того, как одиночество Шастуна вновь скоропостижно скончалось в агонических для Арсения муках. Нина так и сказала ему тогда: я думала, дело в тебе. Сказала, почти смеясь: представляешь, Арс, я правда думала, что дело только в тебе, и пыталась только к этой мысли привыкнуть, а потом оказалось — вот оно как. Сказала: вот тогда-то я для себя всё окончательно отпустила. Сказала: я бы тебе посоветовала то же самое сделать, но я, не поверишь, смотрю ТНТ и видела, как по-дурацки ты на него смотришь. По-дурацки тогда было всё, — весь этот разговор, — немного нелепо, кинематографически, как будто бы и не по-настоящему, но Арсению в тот момент эта встреча даже понравилась. Какую-то уверенность даже вселила — в себя и в возможность управлять своими чувствами взаправду, а не притворяясь. На следующий же день у них была очередная техничка, — или концерт, Арсений толком и не помнит, — и Антон смеялся над его шутками, и смотрел на него каждые десять секунд, и разговор был забыт. Очень зря; Арсений думает, что, возьми он себя в руки тогда, не чувствовал бы себя последние пару лет совершенным подростком — душным, истеричным, готовым взорваться от любого постороннего писка, не желающим ни с кем разговаривать; обижающимся — пусть и на несчастные минуты — на то, что его где-то не слишком-то хотят видеть. Вот так, как сегодня. Звонок в дверь его совершенно не спасает; он почему-то знает, кого увидит, когда посмотрит в глазок, и собственная жизнь вновь кажется Арсению чередой бессмысленных нелепиц. * Антон жмёт на кнопку звонка раз, другой, третий, четвёртый; можно было бы хоть написать заранее, — узнать, дома ли Арс вообще, — но все эти условности давно уже кажутся полной хуйнёй. Арс перед ним ни разу ещё ни одной двери так и не закрыл. Только, вот, открывает; смотрит как-то недобро, но отступает в сторону, пропуская Антона в квартиру, говорит с этим своим невыносимо для Антона притворным безразличием: — Привет. Антон чувствует себя глупо; идиотом себя чувствует в такие моменты, каждый грёбаный раз, но противостоять этому — многое значит. В сегодняшнем случае, это означало бы остаться там, с ребятами, далеко от Питера. То есть, как Антон изначально и собирался, прежде чем выдумать какую-то тупейшую херню про срочные дела в Москве; он даже второй подставной билет взял до Шереметьево, даже сделал вид, что именно туда его Ира и провожает. Да и похуй, он святым никогда не притворялся; половина окружающих его людей просто так решили почему-то считать, и это если фанаток не брать в расчёт. Антон никогда никого не поправляет и поправлять не собирался, просто делает по-своему, и всё; страдать от последствий — исключительно его дело, вообще-то. Хотя страдающим прямо сейчас выглядит в основном Арс; от этого — безнадёжно стыдно, но Антон в принципе безнадёжен, с этим в себе он давным-давно смирился. — Как дела? — Ну, знаешь, — Арс внимательно наблюдает за тем, как Антон спихивает с себя кроссовки, без лишней аккуратности цепляет куртку на первый попавшийся крючок, — как обычно. Вчера был корпорат. Завтра тоже. Меня почему-то полюбили заказывать соло. Наверное, думают, что без вас я смешнее. — Ты просто самый красивый из нас, — заверяет его Антон, почти не улыбаясь и, в принципе, не шутя. — Остальных уже никто и не хочет. — Не принижай себя, — скорбно покачав головой, Арс скрывается где-то на кухне; Антон плетётся за ним, потому что приехал он — ну, вот, получается, ради этого. Ради вечно мерзкого питерского дождя; ради того, чтобы таскаться за Арсением по его квартире без цели и смысла; ради того, как взгляд Арсения — вне сцены и объективов камер — когда-нибудь всё-таки смягчится. Арс не смягчается; он заваривает чай. Блядский чай. — Ты серьёзно? — не выдерживает Антон, потому что Арс не просто кидает пакетик в чашку, он реально заморачивается. Одну из своих никчёмно-красивых банок под заварочные листья вытаскивает, пакетик с чабрецом, ещё какую-то дрянь, рассматривает это всё придирчиво, добавляет в разных дозах в прозрачный заварочный чайник и заливает кипятком. Антон прекрасно знает, почему в эту секунду Арсений вдруг решил заняться этим никому не нужным ритуалом. Да, Антон любит чай, но ему абсолютно похер на самом деле, какую бурду пить, а самому Арсу всегда больше нравился кофе; это всё просто добавляет происходящему нервозности, и Антон бы — ну честно — предпочёл вмазать этот ебучий чайник в ближайшую стену и утащить Арса в его же спальню, но права на такие вещи он потерял ещё года два назад. Если вообще когда-то имел. Арсений игнорирует его вопрос в пользу своего: — Ты, вроде, должен быть… Где-то? — слегка хмурясь, он ставит на стол две чашки. Одна — тоже прозрачная, как чайник; другая — раза в два больше, на ней написано FUCK THE SYSTEM розовым по чёрному, и Антон когда-то притащил её сюда сам. — Я забыл, — нихуя он не забыл. — Испания? Италия? Турция опять? Босния и Герцеговина? — Тринидад и Тобаго, бля, — фыркает Антон; он ничего не уточняет и не разоблачает безыскусный блеф Арса, они всё это проходили. — Какая разница? Я здесь, а не там. — Мне поаплодировать? — уточняет Арсений, опуская посреди стола чайник, вода в котором ещё не приобрела нужный окрас; садится напротив Антона; бегло озирается, тянется себе за спину, стаскивает с подоконника пустую пепельницу и ставит рядом с чайником. — Или что сделать? Поблагодарить, Шаст? Антон трёт окольцованными пальцами щёку; какой же он дебил. Он сам, не Арс. Арс тоже дебил, но не сегодня. — Нет, — вздыхает он. — Нет, конечно. Я просто… Ну типа, вдруг, ты был бы в хорошем настроении, — он округляет глаза, широко разводит руками. — Обрадовался бы. Сюрприз, неожиданный визит, всякое такое. — Сюрприз — пушка, — явно передразнивая всех сразу, кивает Арсений. — Я в шоке. Да бля, конечно, ничего для него неожиданного; Арс знает Антона как облупленного, даже когда орёт изредка, что трахается с ёбаным незнакомцем. Арс знает Антона, но, наверное, нихера не догадывается, что Антон здесь — как и всегда — в том числе и поэтому. Ему здесь уютнее, спокойнее, проще; даже сейчас, пока Арс смотрит на него волком и разливает по чашкам так никому и не нужный чай. Даже, блядь, сейчас. Всегда. Антон нихуя не научился об этом говорить, хотя пытался не один раз, и, может, так и надо. Арсений вряд ли бы реально услышал то, что он хочет сказать. — Там стало скучно, — Антон пожимает плечами, сворачивая на вторую дорожку; она такая же опасная, как и первая, как и все возможные, кроме одной. — Сразу было скучно, с первого дня, херня, а не отдых. — Сочувствую. — Просто отвечаю на твой вопрос. — Хоть бы правду отвечал, — Арсений не улыбается — скалится; на его лице это смотрится неуместно, но Антону нравится, потому что он пропащий дебил. — Ты чай-то пей, он точно вкусный. Сахар дать? Я просто думаю, дело в том, что тебе надоело каждую ночь трахаться с ней, потому что она всё никак не превращается в мужика на десяток лет старше. Антон медленно моргает, встраиваясь в резкие перепады темы; так же медленно вдыхает и выдыхает. — Рот закрой. — Я решил, кому-то иногда надо быть честным. — Ой да кто бы… — Антон морщится. — Кто на прошлой неделе из клуба свалил с очередной непонятной бабой? Арс открывает было рот, закрывает опять, ничего не сказав; он смотрит не прямо на Антона, а куда-то ему в плечо, чуть сутулится даже, весь разом слишком усталый, и Антон знает — со всей горечью — это он сделал. Это он каждый раз делает, и ему бы, наверное, перестать приезжать. Никто не прав, родители его не правы; Антон нихуя не взрослый, вот ни разу. Он бы всё это прекратил, если бы был. Арсений делает глоток из своей чашки, удовлетворённо прикрывает глаза на секунду, завораживающий и завораживающе раздражённый, говорит наконец: — В этом и разница. — Между?.. — Между тобой и мной, — он не говорит «между нами», и это такой же унылый гвоздь в гроб Антона, как и «мне кажется, у нас нет будущего». Как и остающееся без его внимания «не приезжай больше»; как «ты реально меня достал»; как «мы больные уже, по-моему, наглухо и оба». Это всё правда, и каждый гвоздь Антон не вбивает, а вворачивает голыми руками, лично помогает Арсению это делать, с собой и с ним. Арсений замолкает, задумавшись чёрт знает о чём, и Антон поднимает брови: — Арс? — А, да. В этом разница. Ты можешь позволить себе роскошь сказать, что это была «очередная непонятная баба», и не ошибиться, — бесшумно опустив чашку на стол, Арсений резко поднимается на ноги, так же резко идёт в коридор, объясняет уже через плечо: — Мне поработать надо, я вспомнил. Почитать там кое-что. Чувствуй себя как дома. — И посуду помыть не забудь, — вполголоса заканчивает Антон за Арса, потому что тот уже пропал из поля зрения; рвано ухмыльнувшись, закуривает, пробует наконец чай, даёт им обоим время. Антон знает, когда от него бегут; побывал в обеих ролях, наигрался за годы во все эти догонялки сполна, до тошноты и осторожного принятия. * Арс, конечно, ничего не читает, — ни сообщений, ни сценариев, ни хоть даже книги, — никто и не сомневался; Антон появляется в его комнате через полчаса, спустя три сигареты и поллитра чая. Он даже посуду помыл, просто на всякий случай. Арсений сидит на кровати, уперевшись локтями в колени, закрывает руками лицо; Антон подозревает, что он так и просидел всё это время, не шелохнувшись, потому что Арс — драматичная скотина и с него станется. Антон садится перед ним на корточки, поморщившись, тут же опускается на колени; тянется, отнимая ладони Арса от лица, и встречается с открытым взглядом, — с тем, одни воспоминания о котором заставили его утром взять один настоящий билет и один подставной, — с открытым, честным, таким, к которому Антон никогда по-настоящему не бывает готов. Арсений часто говорил раньше, что от взгляда Антона у него всё внутри к хренам переворачивается; он просто себя не видел. — Прости, — говорит Антон, не в первый и не в последний раз расписываясь в одной на двоих слабости, полном, блядь, отсутствии силы воли и зачатков здравого смысла. — Ты же знаешь? Если бы я мог, я бы, правда, не дёргал тебя так, — ему кажется, что он молит или молится, отмаливает грехи, но он же нихрена не смыслит в том, как это делается, наверняка люди ходят на исповедь, чтобы хотя бы попытаться ничего такого после этого не делать, и это — не про Антона; он сжимает ладони Арса в своих, и тот позволяет, кивает, спрашивает только: — Ты надолго? — Нам же в Москву уже, — он вспоминает, — послезавтра? Вот, до послезавтра. — До послезавтра, — Арс опять кивает, отзывается эхом. Наконец улыбается.