Не судьба

      

Софья, Софья… Софья.

      В голове у Алешки настоящая путаница: мысли мечутся, словно мошкара вкруг свечи, ноги на месте стоять не могут. На уме только одно: придёт или нет?       Да, здесь тебе не театр, по мановению палочки ничего не исправишь, по наитию вдохновения не перечеркнешь ненужную страницу, над которой только дамам плакать. Софья…       Воскресают в памяти огромные блестящие глаза, смешливые, девчоночьи… Он таких отроду не видел. Взгляд бешеный — особенно когда сердится, а в последнюю минуту перед разлукой с «Аннушкой» таким омутом печальным из них повеяло…       Корсак прижимается спиной к шершавому стволу дерева, в сердце молится, чтобы только пришла его ненаглядная. Чу… Шаги.       — Софья! Услышал Господь!       В темноте её глаз не видно, но по голосу Алешка понимает, что ей сейчас надвое разорваться хочется: одной — к нему бежать, с ним уйти в город Кронштадт, а другой — тут навечно по обязательству остаться, за него, горе-гардемарина, Бога всю жизнь молить. — …и знай, душа моя всегда с тобой рядом будет.       А ему с того много навару разве? Ему бы забрать её всю, белозубую, черноокую, никуда бы больше от себя не отпускать… С души мало толку. Она изведётся, зачахнет в скиту, а он… — Никуда я без тебя не уйду.

Никуда. Хоть ты умри, а не уйдет Алексей.

      В Корсаке просыпается непреодолимое желание развалить весь скит… чтобы и камня на камне не осталось, чтобы и вспоминать было не о чём. — Я люблю тебя.       А Софья заливается слезами, что-то про грех шепчет. «Да какой же это грех?! Грех — это молодость свою губить!» — хочет возмутиться гардемарин, а у самого сердце, ну, едва-едва из груди не выпрыгивает — так тошнехонько.       Ведь шёл. Шёл, ног не чувствовал, в голове милый образ ласкал… А пришёл и получил… орешиной по носу. Знатно умыла его Софья. Отказалась. Любя, отказалась?!       Всё Алешке кажется, что сейчас дрогнет она, выбежит из-за поросли, и пойдут они вместе к новому счастью; к морю, к любви пойдут.       Но она стоит. Не шелохнется. Грех.       И под чистым рассветным небом вдруг летит первый удар колокола. Вздрагивают оба. Теперь уж точно — конец. Не повернуть времени вспять. Всем свои пути заказаны.       — Брата провожу и вернусь, — отвечает Софья, стоя в лодке, и Корсак морщится, глядя на её тонкую фигуру в простом одеянии, с черным платком на голове.

«Вернусь»

      А ведь, и в самом деле, вернется. Вернется, что бы он не сделал. Упрямая. И взгляд упрямый.       Корсак гребет неторопливо, чтобы успеть наглядеться на милое сердцу лицо, запомнить каждую черту, каждое движение. А над их головами, разрезая утреннюю тишину, несется благовест, и сердце у Алешки отчего-то сжимается. Надежда не торопится умирать: «А вдруг не судьба?»