oblivion

      За окном отчетливо слышно завывание холодного октябрьского ветра, что так безжалостно срывает с деревьев почти увядшую листву, разносит ее по всем закоулкам города и оставляет догнивать в какой-нибудь подворотне или же луже. Его сильному потоку поддаются и объявления, различные плакаты и бумажки, которые непрочно закреплены на стенах зданий или же фонарных столбах. Они в беспорядке и полном хаосе разлетаются по всем улицам и бесполезным мусором опадают на землю. С первыми разрядами молний приходят и огромные темные тучи. Они спускают на землю крупные капли дождя, которые с силой стучат по кровлям крыш и окнам, словно норовясь пробить плотное стекло. Дождевая вода стекает сплошным ливневым потоком, не позволяя ничего разглядеть сквозь свой плотный занавес.       От стен обширной комнаты отражается тихое шлепанье босых ног по ламинату и нечастое сопение. Чонгук проснулся посреди ночи лишь из-за особо громкого грохота на улице и ярких ослепляющих вспышек молний, что никак не дают мирно спать. Он уже более инстинктивно пробуждается ото сна, когда как в пределах особняка раздается какой-либо, слишком громкий для обычного, звук.       Панорамное окно пропускает сквозь себя каждую вспышку света, отчего Чон хмурит брови и морщится, подходя к окну. Тонкие пальцы касаются холодного стекла и по коже в ту же секунду, словно разрядом тока, бегут крупные мурашки. Дрогнувшая рука отпрянула и сжалась в крепкий кулак, что расслабляется почти сразу же, стоит Чонгуку шумно выдохнуть. Он к таким внезапным пробуждениям не особо привык, о чем свидетельствует сонный прищур и сведенные к переносице брови. Черная копна жестких волос совсем растрепалась из-за частых трений о подушку, и он ее слегка расправляет, завидев свое отражение в оконном стекле. Ему такая погода никогда не нравилась, а завтра — важный для него день, который, по всей видимости, будет сопровожден ливнем.       Чонгук кусает губы и часто жмурится, когда падает на широкую кровать и вспоминает недавно нахлынувшее на него в университете чувство. Он кладет ладонь на оголенную кожу груди и гулко сглатывает, словно проживая тот момент заново.       Чон почуял особенный запах, который никогда и нигде не удавалось услышать. Все нутро словно загорелось ярым пламенем, он желал все и всех вокруг изорвать в мелкие ошметки и никому более не позволять этот запах ощущать рядом с собой. Это был не просто уникальный аромат — он его вокруг себя чувствовал, хотел им захлебываться и тонуть безрассудно в чем-то неизвестном, необъяснимом, но до ноющей боли в груди приятном.       Этот запах в нем распадался на мелкие крупицы и наполнял разум, будто самый хрупкий во вселенной сосуд, затуманивая, затмевая реальность с каждым новым вдохом кислорода. Не кислород даже — самый ударный наркотик в смертельной дозе, только он почему-то после этого в живых остался и продолжил мучаться. Чонгук, словно потерянный, искал источник этого дурмана, носился, как безбашенный, по коридорам университета, но все старания оказались тщетными. Он рассеялся в толпе, оставляя на месте себя только тонкую нить, которая оборвалась сразу, стоило Чону за нее зацепиться.       Он несдержанно стонет, скидывая с себя одеяло, и дышит учащенно, совершенно не понимая новый прилив ощущений и чувств. Его трясет лихорадочно, а холодный пот вот-вот реками по подтянутому телу начнет течь, если не предпринять мер. Чонгук садится на постель и свешивает ноги вниз, чуть касаясь пальцами пола. Хочется и выкинуть к черту из головы тот день, но ровно с этим же рвением он желает найти причину и источник его нынешнего состояния. Хочет снова этот допинг в сердце запустить. Все тело перетряхивает, а взгляд будто затянут плотной паволокой тумана, которая никак не позволяет ему разглядеть хоть что-то вокруг себя. Чон закрывает антрацитовые глаза и видит ровно столько же, когда они открыты — темноту. Он трясет головой, силясь самую малость отогнать нахлынувшее животное чувство, и вновь падает поперек кровати, не в состоянии сделать хоть что-либо.        Чонгук мечется по постели и несдержанно скулит, изнывает от желания, и сам уже жалеет, что проснулся этой ночью. Понимает, что не стоило и вспоминать о завлекающем запахе, о том дне и вообще всем, что даже параллельно связано с этим. Полная готовность умереть и не чувствовать такой пытки подкрадывается медленными тихими шагами, обвивает крепко шею и нашептывает на ушко все изощренные способы самоубийства, отчего Чон хрипло смеется в пустоту, старательно отгоняя лишние мысли. Ему действительно становится легче, но только лишь после того, как удалось заснуть к восходу солнца.       Утром следующего дня Чонгук просыпается совершенно не в духе, что стало следствием насыщенной ночи. Мысли превращены в густую кашу и бурлят, а он готов поклясться — череп вот-вот треснет и выпустит все кипящее содержимое наружу. Виски пульсируют и распространяют боль по всей области головы, словно вчера он схватил сотрясение и сейчас на ногах устоять не сможет. По телу словно течет не кровь, а раскаленный свинец, и оттого Чону конечности кажутся до ужаса тяжелыми и неподъемными. Вставать с кровати совсем не хочется, но назойливый продолжительный стук в дверь заставляет делать иначе. Стоит ему принять сидячее положение, стук на некоторое время прекращается, отчего Чон шумно выдыхает через рот и все же отрывает тело от постели.       Он движется в направлении к шкафу с одеждой, но, проходя мимо, обращает внимание на вид из окна. Несмотря на вчерашнюю непогоду, сегодняшнее утро, пусть пока совсем раннее, встречает каждого первыми, пробивающимися сквозь плотное полотно туч, теплыми лучами солнца. Блики пробегают по полу, что устлан темным ламинатом, и касаются чонгуковых лодыжек, чего он и не замечает совсем — смотрит вдаль. Розовеющие облака рассеиваются вместе с тусклой серостью, позволяя солнцу купать в своих лучах еще не проснувшийся город. Чон усмехается сам себе и проходит дальше — к шкафу-купе во всю стену, который содержит в себе целую кучу рубашек различных оттенков, и с плечиков слетает белая.       Чон становится напротив зеркала на этом же шкафу и рассматривает собственное отражение, попутно застегивая пуговицы на рубашке. Он сам себе в глаза смотрит и мысленно убеждается в том, что сегодняшний день обязан пройти хорошо — иначе никак. Если все пойдет наперекосяк — сам себе шею свернет.       Раздумья прерывает возобновившийся стук в дверь, отчего Чонгук непроизвольно вздрагивает и неразборчиво шипит ругательства в сторону того, кто стоит за нею. — Сейчас я надену рубашку, и тебе пиздец, — недолго думая выкрикивает он так, чтобы это было слышно даже за пределами комнаты. Вальяжно подходит к двери и резким движением распахивает ее. — Как видишь, рубашку я уже надел.       На пороге стоит Тен — младший брат, что недовольно глядит на Чонгука и чуть вверх смотрит для лучшего обзора, пусть он и ненамного ниже. Чон от такого вида младшего усмехается и позволяет тому только рот открыть, чтобы произнести реплику, как разворачивается и уверенным шагом направляется за черными, заранее отглаженными, брюками. Недолго думая, младший проходит вслед за ним, садится на кровать и пристально наблюдает за каждым действием брата. — Будь добр, проветри комнату, — говорит Тен, иронично изгибая бровь, а Чонгук слышит, как язвит младший, и смеется. — Это от тебя воняет, моя комната тут ни при чем. — Придурок, — младший закатывает глаза и поднимается с постели. — Мне не особо хотелось сюда приходить, но отец попросил проследить за тем, чтобы ты встал. Он за завтраком поговорить о чем-то хотел, так что имей в виду. — Без тебя разберусь, — хмыкает Чонгук и застегивает ремень на брюках, вновь подходя к зеркалу. — Не задерживайся, как обычно это бывает, — говорит Тен, направляясь к выходу из комнаты. — Вали уже, а, — он рявкает уже закрытой двери, и облегченно выдыхает, слыша ее хлопок.       Стоило только Чону почувствовать себя хоть немного лучше, младший брат значительно отбил у него любое желание и боевой настрой к сегодняшним делам. Чонгук всячески старается скрыть свое волнение от остальных, даже от самого себя, но, тем не менее, в душе немного колеблется. Отец приблизил его к политическим делам клана и позволил провести сегодняшнее собрание внутрисемейного совета. Советники гораздо старше и опытнее его, только недавно начали считаться с самым старшим сыном, и Чонгук всеми хочет добиться к себе такого же уважения, даже больше. Если это собрание пройдет успешно, и он должное влияние сможет оказать на членов совета, то сможет двигаться и дальше, что немало пригодится в будущем. Его следующая цель — Совет Триады. Перед этим решает, что нужно во внутренней политике клана набраться достаточно опыта, что приходит со временем — торопиться ему некуда.        Чон напоследок подходит к зеркалу и поправляет волосы, невольно ухмыляясь промелькнувшей в голове мысли. Он помнит давние слова отца, которые надолго врезались в память. «Истинного лидера должны бояться, потому что именно из страха зарождается уважение». Чонгук знает, что в действительности неплохо манипулирует людьми, а советники — не исключение. Уже при жизни нынешнего главы он должен заполучить или даже завоевать влияние относительно каждого в клане и дальше. Он клянется в эту минуту сам себе — желаемого добьется обязательно, чего бы это не стоило.        Чонгук спускается вниз по лестнице и по приходу в столовую обводит взглядом всех сидящих, сразу почтенно кланяясь, прежде всего, отцу. Он серьезен в лице, и, даже не зная семейного строя, по его внушительной ауре и заметности можно понять, какое значительное место он занимает. Его во всем огромном клане глубоко уважают и почитают, а благодаря всем своим свершениям и чрезмерной строгости, никто никогда не посмеет сказать и слова. Мужчина эгоистичен и жаден, когда дело касается политики, но в силу возраста и проявляющихся слабостей не видит другого выхода, кроме как готовить сыновей к будущему. Чонгук смиренно ждет позволения присоединиться к завтраку, и замечает движение справа от отца. — Здравствуй, Чонгук, — со стула встает первый наследник, самый старший сын — Сону. — Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь и выспался, — на его лице даже мускул не дрогнул, он лишь глазами улыбается и протягивает правую руку. — Сегодня для тебя, да и для каждого в клане вервольфа — важный день, не забыл? — Я полон сил и энергии, не волнуйся, хён, — Чон принимает рукопожатие и мельком изучает острые черты лица брата, стараясь уловить настроение, что получается, и он чуть приподнимает уголки губ в улыбке. — Присаживайся, — старший указывает на стул рядом с собой, а сам возвращается на свое место. Чонгуку стоит только дождаться кроткого взгляда отца, который сам за себя говорит о позволении, и третий осторожно придвигает стул ближе, садясь. — Конечно, наш Чонгук-и справится с сегодняшними задачами, — второй по старшинству брат, что сидит напротив, ярко улыбается Чону, отчего он сам не может не ответить взаимностью. Кван никогда своих чувств и эмоций не скрывает, искренен как с окружающими, так и с самим с собой, и эта черта оказывается угодна не всем. Практически никому. — Я постараюсь, Кван-хён, — юноша кивает в знак благодарности и обращает свой взгляд к остальным сидящим.       Немного дальше от мужской составляющей семьи разместилась женская ее часть. Чонгук также кивает им, приветствуя, пусть даже совершенно бегло. На них особого внимания никто никогда не обращал, и это даже законами не приветствуется. Суки призваны рожать и воспитывать детей, на светских раутах держаться своего мужчины и всем своим видом олицетворять его достоинство и состоятельное положение. Этого даже не каждая удостоится.       Мун и Сохи — матери наследников, которых обсуждаемые за столом дела клана не особо должны волновать, а потому они перешептываются между собой на интересующие темы. Юнми, покойную супругу, глава любил очень сильно, заботился и лелеял, как никого другого более, и был рад, когда она подарила ему третьего наследника. До того момента, пока она не умерла от потери крови сразу после родов, успев новорожденного только прижать к груди трясущимися руками и поцеловать в пушистую черную макушку.       Чонгук о чувствах отца знает, и считает, что именно любовь к супруге все еще удерживает его в глазах главы на достаточно достойном месте. Сону для него — гордость и достоинство, именно тот, кто уже достоин занять лидирующее место. Кван не смог еще с раннего детства обрадовать отца своими достижениями. Он учился прилежно и хорошо, но в нем не хватало именно этой уверенности и твердости, которая требуется. И не хватает до сих пор. Мужчина в нем никак не может увидеть достойного наследника, а потому сразу же принялся за третьего. — Очень рада за тебя, Чонгук, — все невольно обращают внимание на Мун, что осмелилась за долгое время подать голос. — В юном возрасте ты уже достигаешь таких высот и получаешь значимые задания и назначения, чего не скажешь о других мальчиках. Похвально. — Мне уже двадцать четыре, и не скажу, что я слишком юн для подобного, — Чонгук отвечает резко и холодно, отчего женщина заметно меняется в лице и вытягивает губы в недовольстве. — Я уже говорил тебе, Мун, — начал глава, откидываясь немного на спинку стула и вздыхая. — Мои решения не требуют чьих-либо комментариев, а тем более твоих. Сиди и молчи, пока тебя не спросят, — женщина от этих слов мелко дрожит и кивает, смотрит мельком на сыновей, но те никак не реагируют. Оба в любом случае примут сторону отца, кто бы что не говорил.       Чонгук поджимает губы и смотрит на Квана, который совсем на ситуацию не реагирует и смотрит незаметно в экран телефона, пролистывая ленту соцсети. Он ерошит обесцвеченную копну волос изредка и очевидно понимает неправоту матери, а потому молчит. Тен сидит слева от него и также молчит, вот только сверлит Чона взглядом, в ответ получая лишь издевательскую самодовольную ухмылку. Младший с трудом тушит в себе разгоревшийся пожар ненависти к брату и едва сдерживается, чтобы не перелезть через стол и не размазать Чонгука по полу или ближайшей стене за ним.       Чон часто сравнивает младшего брата с тараканом, который лишь назойливо мельтешит перед глазами и абсолютно в своем существовании бесполезен. Тен также остер на язык, как и его мать, которая свою словесную желчь относительно неугодных ей не контролирует совсем. Чонгук не скрывает своего негативного к ней отношения, и может открыто говорить все, что посчитает нужным. Потому что имеет полное на то право. Потому что в стае сука должна молчать, ее никто никогда не спросит и не выслушает недовольства — это не волнует никого вовсе.       Отец выпрямляется и жестом приглашает всех к завтраку сразу после затяжной паузы. В столовой слышится в основном звук касания посуд и приборов друг о друга — никто не проронил и слова. Чонгук ждет того, к чему его так торопил младший, и с каждой прошедшей минутой тишины все больше напрягается. Он изредка смотрит в сторону спокойного, отчасти задумчивого отца, и ждет хотя бы одной фразы, слова, но ничего.        В голове уже невольно мелькают мысли о том, что Тен в очередной раз решил неудачно пошутить или таким образом Чона поторопить, чего он ему никак не простит. На тарелке уместился аппетитный привлекательный завтрак, представляющий собой фриттату и далее — несколько сортов сыра, фруктов, овощей, мясо, и Чонгук понимает, что действительно голоден, почувствовав приятные запахи у стола. Вот только от волнения кусок в горло не лезет, и благодаря блуждающим в голове мыслям о предстоящей вечерней встрече. — Чонгук, — он непроизвольно вздрагивает, услышав свое имя из уст главы, и поднял взгляд. — Мне сказали, что ты сдвинул время проведения собрания сегодня, это так? — Да, — незамедлительно отвечает, даже на секунду не задумываясь. — Я понял, что это из-за занятий в университете, — мужчина делает глоток воды, что свидетельствует об окончании завтрака. — Рад, что, прежде всего, ты задумался о своей учебе. Меня устраивает данное время, так что все в твоих руках. — Спасибо, отец, — Чон кротко кивает в знак благодарности и еле слышно выдыхает скопившийся в легких воздух. Несказанно рад тому, что главу это время устроило, ведь тогда пришлось бы весь план на день перестраивать — а это дело долгое и томительное. — Надеюсь, сегодня все пройдет успешно, потому что мне совсем не хочется потом разгребать чьи-либо ошибки и выслушивать оскорбительные речи касательно вашего воспитания и обучения, — он бросает взгляд на каждого из сыновей. — Вы живете здесь не для того, чтобы позорить меня и порочить имя клана, — отец прочищает горло и вновь подносит стакан с водой к губам. — Я рассчитываю на тебя.       Чонгуку последней фразы достаточно, чтобы понять всю серьезность своего положения и ситуации. Он с позволения поднимается из-за стола и кланяется, совсем удаляясь из столовой. Ему было даже не до того, чтобы взглянуть на кого-либо и услышать что-то, кроме заключительной речи главы. Он был сердит и серьезен, как и большую часть своей жизни, которую Чону довелось наблюдать, но сегодня ему пришлось впервые испытать это волнение и опасение на себе. Чувствует, как по телу тепло разливаются энергия и непреодолимое желание скорее взять в руки управление делами клана и выйти в самый свет — на арену тройственного совета. Он ждал и готовился достаточно долго, но понимает, что все равно будет занимать второстепенную роль благодаря отцу или же старшему брату. Пока устраивает даже такой расклад дел.       Чонгук хватает с плечиков свою куртку и ключи от машины с тумбы, которая стоит недалеко от двери, а затем покидает стены особняка. Он на расстоянии уже заводит автомобиль, пока приближается к месту парковки, и нащупывает в кармане пачку сигарет, облегченно выдыхая.       Садится в водительское кресло своего Бугатти Шерон и полностью расслабляется, чувствуя себя в родной среде. Проехав уже какое-то расстояние от дома, Чонгук закуривает и медленно затягивается очередной дозой никотина. Вещество бьет с силой по всем рецепторам и нервным окончаниям, заставляя Чона снова вдохнуть ядовитый дым и всем телом откинуться на спинку сидения, вдавливая педаль газа в пол все сильнее. Каждой клеткой своего тела он чувствует, как едкий дым наполняет легкие, растворяется в организме и циркулирует с кровью, окуная разум в бездонную пропасть под названием нирвана. Чонгук не курил сравнительно давно, а потому сейчас сигарета кажется ему лучшим дурманом, что в считанные секунды позволяет вдохнуть спокойно и свободно.       Чон заворачивает во двор университета, ощущает пронизывающие взгляды на себе и выходит, предварительно откинув окурок в сторону. На крыльце он видит уже пару знакомых лиц, а потому улыбается и одним движением руки чуть зачесывает волосы, закидывая непослушные черные пряди назад. Чонгук здоровается с Тэхеном и Юнги –друзьями, которые с ним рядом еще со школьной скамьи. Все они из кланов Триады, что только способствует их общению. Ким в бок наклоняет обесцвеченную макушку и искренне улыбается встрече с Чоном. — Мелкий, — Юнги пожимает младшему руку и хлопает того по плечу, чуть улыбается и слегка тычет указательным пальцем в бок, отчего Чон смеется и толкает друга в плечо. — Я младше тебя всего на год, чувак, — Чонгук улыбается и после подходит к Тэхену, точно также здороваясь с ним. — Тебя последние пару дней не было на парах, на сообщения не отвечал, — смеется блондин и последнюю гласную непроизвольно тянет, немного отводя взгляд в сторону и провожая взглядом очередную юбку первокурсницы. — Я уже думал, что ты сдох. — Не дождешься, Тэхён, — Чон обращает внимание на ту же девушку и ухмыляется. — Первокурсницы? — Охуенные первокурсницы, — Ким сверкает глазами и облизывает губы, что уходит от внимания двух других — привыкли.       Юнги заводит разговор о тех самых первокурсницах, одну из которых ему посчастливилось оприходовать в кабинете его же бара, но лица он ее не помнит, от слова совсем. Чонгук же смеется с фразы Тэхена на эту тему, что-то вроде: «А вдруг это был первокурсник?» — за которую подзатыльник схватывает и смеется еще сильнее и звонче. Чон на них со стороны смотрит и понимает, что они ему слишком близки — он скучал по этим голосам и лицам, так что старается ни единого момента не упустить рядом с ними. Каждый осознает, в какой опасности находится, ведь внутриклановая борьба никого не оставит в стороне — утянет каждого.       Голоса друзей в один миг становятся почти беззвучными, отдаляются с каждым новым вдохом кислорода все дальше. Он их слышит словно через плотный вакуум, и, словно под гипнозом, идёт к источнику дурманящего аромата. Чон ощущает бешеное сердцебиение, и ребра будто вот-вот трещать от напряжения начнут, а возобновившаяся пульсирующая боль в висках не позволяет сделать полноценный вдох. Все тело вновь начинает лихорадочно дрожать, и Чонгук глубоко, с особой сложностью втягивает воздух через нос. Знакомый с недавнего времени аромат ванили бьет в голову и опьяняет в сотни раз лучше, чем несколько минут назад выкуренная сигарета — его ведет, словно самого заядлого наркомана. — На этот раз я тебя не потеряю, — шепчет он, вдыхая новую порцию кислорода и понимает, что предмет его желания с каждой секундой отдаляется. Чон срывается и бежит быстро, невольно набирая нечеловеческую скорость, и не может совладать с собственным телом. Вновь вдыхает и улыбается пьяно, понимая, что становится к своей цели все ближе. Он нашел ее.