oblivion

      Чонгук несется по коридорам университета и ничего перед собой не видит. Люди, вставшие на пути, оказываются впечатаны в стены, пока он на неконтролируемо высокой скорости бежит к своему живительному источнику с ванильным ароматом. Ему мало этой тонкой нити, что тянется вдаль и с каждым новым вдохом оседает на языке с приторным мягким осадком — хочется гораздо больше. Вкусить, впитать всю сладость этого дурмана, никому не оставить и до капли иссушить. Вдыхает и не может надышаться, кислород заменяется на нечто иное, что сейчас так сильно влечет его к себе, заставляя почти стены пробивать и набирать скорость с каждой секундой выше.       Некоторые замечают лишь резкое дуновение ветра, что рядом с ними проносится, и грешат на открытые окна и сквозняк. Имя этому ветру — Чон Чонгук, который навстречу неизвестному мчится сломя голову, поддается животной сущности внутри себя и никак с телом совладать не может. Ноги несутся быстрее, чем Чонгук успевает подумать о последствиях, потому что тело неимоверно тянет на манящий зов. С насыщением запаха, у Чона огонь желания в глазах разгорается все ярче, топит в себе здравый смысл и сознание, не позволяя ни о чем другом думать кроме скорейшего получения желаемой инъекции прямо в сердце. Чонгук не обращает внимание на дверь, которую с петель почти срывает, когда залетает в аудиторию и раскрывает глаза.       На него уставлены десятки пар глаз, но Чон на это внимание даже не обращает, видит в поднебесном сиянии лишь одного своего ангела, который своим ароматом его влечет. Он видит, как медленно девушка поворачивает голову в его сторону и распахивает широко сапфировые глаза — завораживает. Чонгук делает в сторону ее парты пару шагов и боится за то, чтобы ноги сейчас не подвели и не подкосились от столь сильного дурмана вокруг него, который пропитал уже всю аудиторию, не оставляя и капли чистого для него воздуха. — У тебя все в порядке? — девушка замечает растерянный взгляд, что направлен именно в ее сторону, и глубоко вдыхает, ощущая бешенное сердцебиение и пульсирующую боль в висках. — Ты что вообще такое? — он утробно рычит и опирается на стол, приближаясь к лицу напротив непозволительно близко.        Девушка рвано выдыхает скопившийся в легких воздух и мелко дрожит, видя, каким сумасшедшим пламенем горят глаза напротив. Оно живет своей жизнью и мужским телом просто управляет, дергает за ниточки и заставляет сейчас пожирать взглядом каждую клетку девичьего тела, так и не насыщаясь. Она вжимается в спинку стула и непроизвольно роняет телефон, но внимание на это даже не обращает — оно целиком и полностью занято пылающими янтарными глазами, которые вот-вот начнут кожу с нее живьем сдирать, словно за самый страшный грех. Голоса вокруг слышатся лишь белым шумом, помехой, а мысли путаются в огромный клубок, не позволяя смотреть куда-то дальше темных, туманных омутов глаз напротив, и думать о чем-то кроме них.       Они молчат, словно на ментальном уровне друг другу информацию передают, привлекая тем самым внимание многих в аудитории. Девушка, вернее, ее только принимает, потому что дар речи пропал совсем. Не понимает, почему не зовет кого-то на помощь, не кричит, а жмется от него все дальше и пытается унять нездоровый стук сердца в груди.        Оно словно ребра вот-вот проломает, вывернет наружу легкие и подожжет ярким огнем, а она от этого натиска едва дышит, не находя причины такому состоянию и поведению.       От Чонгука исходит эта властная темная аура, сгущающаяся над юницей массивными чёрными тучами, и влияет на неё слишком сильно, как бы она этого сейчас не отрицала. Совершенно незнакомый человек пристально смотрит в глаза, словно выискивает ответы на не заданные вслух вопросы. Заглядывает в каждый потаенный уголок души и звереет с течением времени все больше. Потому что его цель молчит и продолжает источать этот дурманящий его разум аромат. Он плотно врезается в разум и вихрем блуждает в нем, стирая в мелкий порошок каждую мысль, которая решит мелькнуть во всем этом каламбуре. — Я повторю вопрос, — он шипит сквозь зубы, отчего по молочной, уже бледнеющей коже пробегает крупная дрожь, бросающая из холода в жар. — Кто ты такая и какого черта ты творишь со мной? — Я тебя даже не знаю, — прикрывает дрожащие веки и гулко сглатывает, пытаясь набраться хоть немного уверенности. — Ты путаешь меня с кем-то, — прочищает горло и старается снова посмотреть на лицо перед собой, но вновь все фразы троятся, смешиваясь в единую массу. — Что за херню я чувствую, когда ты оказываешься со мной, блять, даже на сотне метров расстояния? — она мельком замечает, как он до побеления костяшек сжимает в кулаке белые листы тетради, и выдыхает раскаленный воздух, от которого, кажется, все органы в единое месиво превратятся и вот-вот разорвутся. — Если ты сейчас не ответишь, — он хмурит брови, глазами бегает по лицу напротив и слов подобрать не может.       Действительно не знает, что вообще делать в такой ситуации, потому что ни от одной суки течной так не пахло, как от сидящей напротив девушки. Зверь в нем рвет и мечет, готов накинуться и изорвать, но тут же остепеняется и плетется на место, тихо скуля. Чон и не знает, какой стороны сейчас слушаться, а потому сильнее напирает. — Чонгук, — он чувствует, как чужая рука резко тянет его назад за плечо, буквально оттаскивая на пару метров от стола. — Пошли отсюда, — Юнги без лишних разговоров тянет младшего за собой, но тот продолжает упорно стоять на месте. — Сейчас неподходящий момент для того, чтобы спорить, — Мин вздыхает и немного расслабляет хватку, пытаясь его убедить для начала, словесно. Он знает, что тот абсолютно неуправляем именно рядом с ней, но пытается до отголосков здравого смысла достучаться сквозь плотную завесу желания и влечения. — Я сам разберусь, — Чонгук пытается вырвать собственную руку из чужой, но не выходит. — Отпусти меня, — сам не понимает, почему злость с каждой секундой растет в нем в геометрической прогрессии, а потому снова дергает руку. — Лучше уйти сейчас тебе, хён. — Тэхен, уведи ее, — Юнги говорит куда-то за плечо, и из-за спины показывается знакомая блондинистая макушка. — Не смей, — успевает он только сказать и напрячься всем телом, как оказывается откинут к стене напротив. — Юнги-хён, не заставляй меня делать это, — Чонгук стряхивает с плеч осевшую пыль от известки и тяжело вздыхает. — Здесь люди, поэтому я не советую тебе даже пытаться, — Мин усмехается и обводит рукой зал, вместе с Чоном наблюдает за тем, как Тэхен буквально срывает девушку с порядком насиженного места и уводит в известном одному ему направлении. — Чонгук, не надо, — он видит, как ярко заблестели собственническим инстинктом его глаза, как он плотно сжимает пальцы рук в кулак и скалится. — Я ж ее найду, — Чон хмыкает и медленно подходит ближе к старшему, когда дверь в аудиторию захлопнулась. — А когда я ее найду, то все равно узнаю, какого черта происходит, чего бы мне это не стоило. — Пойдем, я все объясню, — Мин тянет младшего за собой, и тот, к собственному удивлению послушно опускает голову, шагая за ним.       Чонгук словно отрезвел, стоило ей уйти и скрыть каким-то образом свой запах. Он отчетливо помнит каждую эмоцию и чувства, которые в одну эмульсию смешались и крушили беспощадно каждую частицу здравого рассудка. Чон чувствует себя конченым наркоманом, который готов был истерзать и изорвать в клочья все окружающее, чтобы только быть ближе и вдыхать больше. Это адское месиво до сих пор кипит в нем, томится на тлеющих углях, заставляет изнывать от желания и пытаться хотя бы за маленькую ниточку этого аромата зацепиться, но он ее не находит. — Юнги, я не знаю, что это такое, но, поверь, я могу навредить, — он словно предупреждает, пусть в его голосе даже толики волнения не слышно, но он беспокоится, пусть пока и сам не понимает, за кого в особенности. — Я знаю, — Мин находит пустую аудиторию и Чонгука в нее заталкивает, потому что тот, будто одурманенный сильнейшими наркотиками, пытается учуять знакомый ванильный запах. — Что это, блять, такое, — младший чеканит отдельно каждое слово, тяжело, учащенно дышит и опирается руками о парту. Опускает голову и рычит утробно, пинает деревянный стол перед собой и закатывает глаза, больше не в силах контролировать собственное животное желание. — Это называется истинной связью, Чонгук, — Юнги подходит к отдаленному от ряда столу и садится на него, понимая, что ему придется немало разъяснять. — Я как-то читал об этом и слышал от старших, думал, что выдумка или миф какой, вот и значения не придавал. До того момента, когда ты в прошлый раз сорвался и зацепился за ее запах, — он облизывает губы и смотрит на все еще взбудораженного Чонгука, у которого никак не получается полностью прийти в норму. — Я не понимаю, она же вроде… — Чон невольно путается в пока несказанных словах, и оттого усмехается. Язык к небу от избыточной сухости прилип и не поворачивается. — Нет, она сука, просто в ней ген вервольфа оказался рецессивным, и потому она немного по-другому чувствуется. Не знаю, как ты, но я сразу понял, что она не человек. — И она об этом знает? — Не думаю. Живет себе, видимо, в человеческом обществе, даже не подозревая ни о чем. У женского пола ген этот чаще рецессивен, то есть, она вервольф, но волком, как многие, не имеет возможности обернуться. — По-твоему, это возможно? — Чонгук приводит мысли в порядок полностью и точно также садится на парту напротив. — Я про связь. — Ну, ты же ее чувствуешь. Кстати, я толком и не сказал, почему так сильно, — Юнги улыбается и поджимает губы, качая досадно головой. — У нее, видимо, сейчас обострился этот период, когда организм готовится к спариванию. То есть, я чувствую это, как и любой другой из нас, и, признаюсь, тяжело удержаться, чтобы такой сучке не… — Хён, — Чон одним словом передает все свое недовольство и негодование, смотрит на Мина мрачным взглядом исподлобья, отчего тот усмехается и прочищает горло, размышляя, как продолжить. — Но ты ощущаешь ее в сотни раз сильнее, даже аромат определенный чувствуешь, как я думаю. Ты звереешь и себя не контролируешь, так что, пока она не готова, ты можешь ей навредить. Имей в виду. — И что мне делать? — Ждать момента, когда сможешь с ней нормально поговорить, — Юнги спрыгивает со стола и подходит к младшему, слегка хлопая его по плечу. — Она тебя, хоть и в меньшей степени, но также чувствует, так что убегать не станет. Суки обычно не строптивые, особенно течные, ты же знаешь. — Я не смогу находиться с ней в одном здании до окончания этого периода. Я не железный. — Терпи, если хочешь с ней сблизиться, — Мин усмехается и смотрит на младшего через плечо прежде, чем выйти из аудитории. Чонгуку нужно побыть одному и полностью в голове обработать поступившую информацию. Остатки адреналина все еще бушуют в крови, а потому он зарывается пальцами в волосы, не зная, как теперь с такой головой будет проводить сегодняшний день.       Чонгук в пустой аудитории находится еще какое-то время, пытается собраться с мыслями и решить, как дожить до конца учебного дня и не умереть из-за столь сильной ломки. Все нутро разрывается на ошметки, оседает бурой пылью на чонгуковы ладони, когда в воздухе витает приторный ванильный аромат, и оттого ему сложно сдерживать свои животные инстинкты. Хочется бросать все и бежать этому запаху навстречу, а если он его теряет — готов кожу живьем с себя сдирать, полосовать ее самыми острыми ножами, собственными когтями и волком выть. Он сделает отныне все, чтобы этот ванильный яд циркулировал по сосудам вместе с кровью, вместо привычного кислорода. — Чертова сука, — он кулаком бьет по парте, отчего та трещит и ломается на две части. Чонгук видит это, с новой силой пинает с ее, и весь ряд сдвигается в сторону.       Он готов девушку боготворить и изничтожать одновременно, наблюдать за бесконечным возрождением из праха и снова питать своего зверя приторностью въевшегося в голову запаха. Они не знакомы, даже имен друг друга не знают, но эти сапфировые кукольные глазки и смольные густые пряди, спускающиеся вниз до пояса, а главное и единое с ней — запах. Он у Чонгука оседает сладким послевкусием на языке, путается и протекает меж пальцев, не позволяя запечатлеть себя полностью и удержать. Перед ним он готов либо голову склонить, либо уничтожить напрочь, и, скорее, единственно верным окажется первый способ. Потому что такой колоссальной власти над ним не имеет даже он сам, даже отец, и это самого Чонгука не может не настораживать.       Напоследок Чон глубоко вдыхает и осматривает отчасти испорченное имущество университета, усмехаясь самому себе. Касается металлической дверной ручки и не решается выходить — боится снова почуять сладостный губительный аромат и помчаться к его живому источнику. Зверь внутри него скитается и мечется из угла в угол, просит выйти сразу в окно с третьего этажа, но только не туда, где она недавно находилась. Он все же мешкается недолго и открывает дверь, невольно задерживая дыхание.       Люди вокруг кажутся чем-то косвенным, и Чон их лиц даже не различает — все одно. Боится увидеть лишь единственную, уже знакомую пару глаз небесного цвета, и, осмотревшись, опирается спиной об уже закрытую дверь. Не в силах больше удерживать в себе излишки воздуха, Чонгук медленно втягивает спасительный кислород и, к его удивлению и облегчению, не ощущает того иного, чего так боялся. Не волнует даже то, как ей удалось свой запах от него скрыть — главное, что он его не чувствует. Чон этому рад несказанно, готов уже идти на пары, которые вот-вот начнутся, но изнутри что-то начинает в мучительно-сладостном чувстве изнывать и заставляет насторожиться. Он ощущает растущую к этому запаху, к этому влечению зависимость, и не может не удивиться особенностям собственного тело. Оно его не слушается. А вдруг они что-то с ней сделали? — мелькает непроизвольно мысль в голове и состояние Чонгука только отягощает и усложняет. Вопрос падает на голову мелкими назойливыми каплями все то время, пока он идет до своей аудитории, и не дает сосредоточиться на чем-то более важном.       Там его ждет Тэхен, готов принять и ответить на почти каждый интересующий вопрос, так как сам не раз слышал о высшей связи между вервольфами, пусть и не интересовался толком. Он замечает Чонгука, что почти по звонку проходит к месту рядом с ним, и чувствует от него эту испепеляющую все окружающее энергию. Ким с опаской из-за этого смотрит на друга, растрепанного и с всклокоченными непонятно из-за чего волосами, все же боясь задать вопрос и ожидая. Но Чонгук упорно молчит даже по началу пары и прихода преподавателя, хотя даже в обыденности своей всегда говорит о чем-то, часто бесполезном. — Чонгук, — Ким мельком глядит на раздраженного друга, который лишь шумно вздыхает и ерошит головой черную копну волос. Молчит, лишь поворачивает голову в его сторону и изгибает вопросительно бровь. — Ты в норме?       Чон на его вопрос только скалится и облизывает губы. Черкает нервно что-то в тетради и старается слушать лектора, но не выходит даже единого слова уловить. Тэхен обеспокоен, и это сразу бросается в глаза, но сам Чонгук даже не знает, как ответить на столь однозначный вопрос. У него в голове все мысли вместе с мозгом будто в желеобразную массу превратились, что подогревается на медленном огне терзающих эмоций, растворяясь. Он ощущает, как с каждой пройденной секундой пустота внутри него распространяется все больше, наполняет своей чернотой нутро, сжирая все без остатка.       Тэхену непривычно видеть такого разбитого друга, по лицу которого непонятно ничего совсем. Он ждет, пока с минуты на минуту Чонгук выплюнет все его беспокоящее на мокрый асфальт и закурит, как будто никакой истинной он никогда не встречал, но с большей уверенностью понимает — этого не будет. Если вервольф своего единственного находит, то потом от него и на шаг не отступит, а особенно в первое время. Эта связь между ними нерушима никакими общественными укладами и порядком — она всегда окажется превыше любого закона. Эту связь даже с любовью не сравнить — она стоит гораздо выше. — Мы с хёном просто не хотим, чтобы ты наделал глупостей, — Тэхен как-то виновато опускает белокурую голову и вновь искоса смотрит на непоколебимое выражение чонгукова лица. — Что ты с ней сделал? — Чон шумно пропускает воздух через нос и поджимает губы, боясь сказать лишнего. — Закутал в свою куртку и отпросил с пар, — Ким видит, как друг напрягается и с силой сжимает меж пальцев ручку. — Я понадеялся, что так смогу хотя бы немного перебить ее запах, и, видимо, получилось. — Кто она такая? — Чонгук пытается отвлечь себя от навязчивых мыслей о скором поиске и откидывает ручку в сторону. — Ну, я ее знаю не больше твоего, — Тэхен прочищает горло и замечает на себе пристальный, пытливый взгляд черных глаз и закатывает глаза, усмехаясь настойчивости друга. — Ладно, она с третьего курса, видел ее месяц или полтора назад. — Только видел? — Чон иронично изгибает бровь, но взглядом буквально предупреждает об осторожности в словах. — Только видел, — он повторяет за ним, а потом широко улыбается, не сразу догадавшись о подтексте. — Бля, она мне, конечно, понравилась, пусть я и запах ее так тонко прочувствовать не могу, как ты, но чем-то она все же выделялась из общей массы. Трахнуть я ее не думал, если ты об этом. — Ничем она не выделяется кроме того, что сука и выносит меня от ее запаха не хуже, чем от порошка, — с последнего слова Чонгук усмехается и качает головой. Он с кокаином уже завязал как несколько месяцев и почти забыл, что это такое, но уверен точно — твой запах дурманит разум в разы сильнее и ярче. — А запах у нее какой? — Ким пытается на последних словах оборваться и перестать задавать Чону такие провокационные вопросы, но все же не сдерживается. — Говорят просто, что истинные между собой особые запахи чувствуют, вот и… — Ваниль, — Чонгук обрывает друга на полуслове и вновь тяжело втягивает воздух носом. — Приторная такая, особенно когда я рядом с ней стоял. Я точно сказать не могу, что у нее за запах, но приближен вот именно к этому… блятская ваниль       Чон откидывается на спинку стула и принимает относительно расслабленное положение, прикусывая колпачок на ручке. Рад тому, что дышать может спокойно и воздухом без лишних примесей, потому что третьего по счету испытания терпением не вынесет и точно не сдержится. Он и не осознает толком, от чего себя пытается оградить, но что-то изнутри ему нашептывает и подсказывает, что лучше пока держаться подальше и не искать проблем на голову.       Внезапно его посещают мысли о сегодняшнем собрании, что практически сразу пар начнется, и оттого только в разы хуже себя чувствовать начинает. Его сегодняшняя внезапная встреча подкосила однозначно. Чонгук, закрывая глаза, видит перед собой божественное творение с сапфировыми выразительными глазами, которое в поднебесном сиянии стоит и влечет его к себе, манит в чертову неизвестность — в темноту, которую за ее силуэтом он и не увидит. Чон точно уверен в том, что постарается найти выход из ситуации и пока связывать себя лишними узами не станет с той, кого и знать не знает. Сваливает все на обычное животное влечение, от которого надеется хотя бы немного избавиться, пусть на время, но ему это необходимо. — Пойдем покурим, — бросает Чонгук через плечо сидящему рядом другу и подрывается с места, как только заветный звонок слышит.       Чонгук курит не очень часто, в большей степени просто для отвлечения и за компанию с остальными. Наличие никотина в крови позволяет немного разгрузить голову от назойливых мыслей и расслабиться, и сейчас это ему необходимо, как никогда ранее.       Они проходят к черному выходу и без труда отпирают дверь висящими неподалеку ключами. Тэхен наружу проходит и непроизвольно ежится от окутывающего все тело холода и крупно вздрагивает, протягивая другу пачку крепких сигарет чуть трясущейся рукой. Чонгук стоит, опираясь бедром о лестницу и закуривает, выдыхая сизый дым за пределы здания.       Каждый из молчит и думает о собственных заботах в эту минуту, лишь переглядываются кротко, думая, как начать разговор. Тэхен подсознательно чувствует, что Чону сейчас не особо хочется говорить, и особенно о недавно появившейся проблеме в лице девушки. Помнит о скором собрании и боится даже предположить, как оно пройдет, если голова Чона совсем не клановой политикой забита. Ким обещает себе помочь другу хоть немного — столько сложностей сразу он осилит с трудом.       Нужно разузнать об этой девчонке все, чтобы хоть как-то облегчить Чонгуку работу