oblivion

      Тусклые лучи утреннего солнца, которое только восходит над городом и будит все живое, проникают в обширную комнату сквозь неприкрытое пока ничем окно. Дом был куплен только недавно, но уже просыпается в нем какой-то домашний уют и свежесть, которая приходится по душе каждому. Юнги нравится эта его новая комната, этот дом и все прилежащее к его территории в целом - разные деревья в маленьком саду под балконом уже сбрасывают листву, пестрят своими осенними яркими красками, и здесь Мин чувствует себя как никогда хорошо и спокойно.       Он ощущает текущую в себе горячей алой кровью жизнь, и мысль о том, что каждое утро у него есть возможность сделать вдох и встать с постели. Как и сейчас, Юнги поднимается с кровати и босыми ногами шлепает по паркету к окну, вглядывается в пока еще затуманенную даль, и губы трогает легкая полуулыбка. Восходящее солнце окутывает окружающее своим теплом и светом, касается оголенной кожи ступней и еле ощутимо щекочет. Мин впервые чувствует себя именно так.       Юнги спускается на кухню и сам заваривает себе кофе, потому что прислугу нанимать ни в коем случае не собирается - не беспомощный, жить сможет, да и для его личной безопасности и анонимности нового места жительства будет гораздо лучше. Он присаживается за стеклянный обеденный стол и надкусывает купленный вчерашним вечером круассан, запивает непривычный организму завтрак сваренным горячим кофе и облегченно выдыхает, словно ощутил что-то необычайно новое и для самого себя удивительное. Мин привык видеть на столе изобилие продуктов, но сейчас ему хватает всего лишь мягкой свежей выпечки и несладкого кофе.       Теперь Юнги вынужден жить отдельно от своей семьи, именно там, где он может по-настоящему почувствовать себя живым и в безопасности. Безусловно, в родительском доме и перед братьями появляться придется - заподозрят неладное, но слишком опасно оставаться ночью под одной крышей со старшим братом алчной и очень жестокой натуры. Минхо действительно безжалостен и слишком целеустремлен, и на пути к свей главной цели не побоится никого и ничего - Юнги знает, а потому намерен действовать как можно скорее.       То, что у него в списке друзей находятся очевидные наследники двух остальных кланов Триады, является довольно весомым преимуществом, ведь в качестве поддержки он сможет спокойно использовать их силы. У Чонгука сейчас с появившейся не так давно истинной - полная неразбериха, в самом клане и между братьями творится то же самое, но Юнги это знает и вмешиваться никак не собирается. На плечах лежит собственный свинцовой тяжести груз, который ему пока самому сбросить не по силам. Тэхен вершит будущее клана собственными руками, избавляется от угрожающих его жизни братьев и глазом не моргнув, а противоречить ему из старшин никто не станет. Так у вервольфов заведено испокон веков и так останется до конца их существования.       Мину хочется расправиться с мельтешащими братьями также просто, как это делает Ким, но пока он точно не может разобраться с тем, как и когда все стоит сделать. Отец определенно хочет, чтобы Юнги занял его место, но по какой-то причине дал слабину и просит оставить в живых каждого из сыновей - вот только, слушаться Мин не намерен. Старший брат прострелит ему голову сразу же, как только появится возможность.       Для него смерть - пуля, а время, которое она летит до его сердца - жизнь, и ему как никогда хочется растянуть это время до максимума. Пока все идет так, как ему того хочется, и сам он отступать не намерен даже после многочисленных упреков и бесполезных указов отца. Борьба за место под солнцем будет долгой и кровопролитной, и как бы кто не пытался помешать этому - она не прекратится, пока с рук единственного оставшегося наследника не спадет последняя капля братской крови. Юнги даже представить не в силах, чем или кем ему придется пожертвовать, но просто сидеть, сложа спокойно руки, он попросту не сможет.       Мин тревожно смотрит на внезапно загоревшийся экран телефона и, нахмурив брови, все же читает высветившееся на дисплее имя, спокойно выдыхает. На какой-то миг в груди резко кольнуло, сердце остановило свое движение, а в глаз - вспышка, темнота. Словно за секунду он что-то невероятно новое и странное для себя прочувствовал, и в голову ненароком закралась мысль об этом ощущении - страх. Страх за собственную жизнь дышит в затылок и заставляет Юнги прочувствовать запах крови, запах смерти и отчаяния, преисполненный горечью.       Мин проводит пальцем по стеклу и прислоняет телефон к уху, отставляя кружку в сторону. - Да, Тэхен, - Юнги расслабленно откидывается на спинку стула и выслушивает явно обеспокоенного друга. - Хён, недавно в мой офис приходили люди твоего брата и слишком уж настойчиво спрашивали о том, как давно я тебя видел и где ты можешь быть, - старший усмехается с наивности собственного брата, который действует ровно по той же схеме, которую Юнги в голове выстроил уже заранее. - И что ты им сказал? - Послал немного ниже того, откуда они пришли, так что не волнуйся, - Тэхен задумывается на несколько секунд и взволнованно выдыхает, не решаясь выспрашивать у друга все подробности происходящего. - Мы оба понимаем, что это не телефонный разговор, так что предлагаю встретиться ресторане, про который я тебе рассказывал недавно. - Где встречался с Берши? - Да, так лучше, потому что эти псы вероятнее всего ждут, пока ты объявишься в главном здании министерства. - Через пару часов тебе удобно? - Юнги скидывает кружку и тарелку из-под круассана в раковину, сразу поднимаясь в спальню. В ответ от Кима он слышит согласие, и потому сбрасывает звонок сразу.       Если Минхо решил выследить и так позорно, так грязно убить брата, то оттого Юнги становится смешно. Он напоминает беспомощного, бьющегося в панической лихорадке маленького щенка, бросающегося из одной крайности в другую. Младший в глазах отца всегда казался выше остальных сыновей, и оттого Минхо не взлюбил его еще с детства, постоянно пытаясь задеть или обидеть.       Он всегда тыкал брату на то, что он вообще незаконнорожденный и даже на половину не может являться одним из членов такого великого клана, как Мин. Обиженный мальчик всегда искал утешения в объятиях не менее униженной и оскорбленной матери, которая всей душой желала уберечь и дать только лучшее своему подрастающему волчонку. Юнги всегда стремился к лучшему, всегда старался достичь наибольших успехов, чтобы глаза любящей матери загорелись гордостью и счастьем. Вот только, маленький наследник получил даже больше, чем только мог представить.       Мин дословно помнит все сказанное отцом в тот знаменательный день, каждое слово о гордости за него и большой надежде - все крайне откровенно и публично. Минхо после их диалога бросило в холодный пот, потому что он - первый наследник. Он всегда во всем хотел оставаться первым, но какой-то "грязнокровый" с его слов, по сей день занимает место у отца в любимчиках. Минхо ненавидит младшего брата, а Юнги об этом прекрасно знает.

***

      Утро не задалось сразу, когда в комнату влетел без предупреждения Тен и разбудил якобы по указу отца, который срочно желает его видеть. Чонгук смотрит на младшего со всей злостью и накопившимся гневом, слова ненависти шипит сквозь зубы, но все же поднимается с кровати и приводит себя в относительно солидный вид, который перед главой должен поддерживать уже давно. Тен лишь смотрит на него с самолюбивой ухмылкой и за этой спешкой следит внимательно, почти сразу оказываясь выгнанным из комнаты за пророненное лишнее слово о чрезмерной медлительности. Младший наверняка знает, что спорить с Чонгуком – себе дороже, а потому уходит без лишних промедлений и выкинутых зря фраз.       Без лишних взглядов и комментариев, Чон гораздо быстрее собирается и добирается до отцовской комнаты, с разрешения ступает на ее порог, сразу проходя вглубь – к кровати, на которой мужчина полулежа говорит что-то двум другим сыновьям. - Кван, Тен, - глава взглядом указывает на дверь, и Чонгук сразу хмурит брови, невольно напрягаясь, когда замечает на лицах братьев выражение совершенно странное. – Чонгук, присядь, - продолжает, когда двое других оказываются за пределами спальни. - Я уверен, что ты неспроста вот так меня подорвал, - начинает Чонгук, когда против отца присаживается на стул. - Думаю, тебе следует знать теперь, что завтра твои братья отправляются в две другие столицы нашей территории, где теперь требуется своевременный контроль, - мужчина обрывается на полуслове, внезапно заходится сильным кашлем, который словно все оставшиеся силы из увядающего тела пытается выбить, но тот держится стойко. - Ты тоже хочешь отправить меня куда-то? – спрашивает с некой опаской, сразу представляя то, как снова придется разлучаться с дорогой вещью, которую он только недавно смог отыскать и в полной мере расположить к себе.       Чонгук уже не в силах отрицать того факта, что Мэй действительно заинтересовала и с каждым днем от нее хочется отрываться все меньше. Он, сам того не осознавая, начинает запоминать каждое сказанное слово, каждую нотку в мелодичном голосе и острый яркий взгляд небесных глаз. Постепенно и медленно Чон в этом растворяется, пытается безуспешно выбраться и наконец понять для себя, что не так он привык прожигать жизнь - тщетно. Жизнь словно сама расставила эти непроницаемые ничем границы, заставляя метаться меж двух огней и захлебываться исходом собственной безвыходности. - Нет, ты заменяешь меня на данном посту либо до выздоровления, - отец в лице мрачнеет и явно тускнеет взглядом, - либо до скорой смерти. Я беспокоюсь о своих сыновьях после внезапной смерти Сону, поэтому мне придется ограждать от угрозы каждого. - Я понял, - Чонгук усмехается и глазами, полными удивления и ясности, мельком пробегает по морщинистому лицу напротив, откидываясь расслабленно на спинку стула. – Ты во мне видишь для остальных угрозу. Все же считаешь, что в смерти Сону виноват я, да? - Я этого не говорил, - старший Чон слышит, как сын заметно повышает тон голоса, но из-за начавшегося снова кашля оказывается даже не в состоянии сказать что-либо. - С чего ты решил всю вину повесить на меня, отец? – ему становится откровенно неприятно от слов главы, и дело даже не в том, что он в третьем видит потенциальную угрозу для остальных, а в том, что усомнился в нем даже единожды. - Чонгук, я боюсь за тебя, пусть даже и вижу в тебе истинного главу, который сможет на вершины наш клан возвести и все живое подчинить себе, но эта жажда может поглотить тебя и погубить. Я не могу допустить этого, и потому высылаю Квана и Тена на безопасное расстояние, - мужчина смягчает тон и трясущейся огрубевшей ладонью накрывает лежащую на постели чонгукову руку, несильно сжимая. – Я знаю, что ты молод и неудержим перед своими желаниями, и пойдешь на многое. Ты всегда таким был, и даже не смей мне противоречить.       Чонгук на слова отца лишь опускает взгляд и тяжело дышит, все еще не принимая того факта, что его считают виновным в смерти старшего брата. Он сам клянется найти того, кто чертовы тормоза испортил на той машине, с целью убить восходящего главу. Чонгук власти хочет, но изначально не думал действовать так резко и сразу, а тем более калечить родного отца. Мужчина стеклянными потускневшими глазами на сына смотрит и видит на дне зрачков воспылавший огонь злости и негодования, которого даже сам опасаться начинает. - Кван сказал, что твоя истинная с недавнего времени теперь живет в нашем доме, - глава меняет тему и пытается мысли Чонгука перевести в другое русло, даже не осознавая того, что делает в разы хуже. Чон начинает все произошедшее с ним и Мэй за последнее время прокручивать в подсознании и заметно меняется в лице. - Да, - он до скрежета зубы стискивает и за излишнюю болтливость корит старшего, шумно пропуская воздух через нос и успокаиваясь. – Она теперь рядом со мной, как ты и приказывал. - Дело не в том, чтобы она на одном квадратном метре рядом с тобой находилась, - мужчина тепло улыбается и встречает недоумевающий взгляд темных глаз. – Ты ведь узнал, из какого она клана? - Да, - Чон гулко сглатывает, понимая, что теперь название истребленного его же отцом клана теперь выжжено клеймом у него в сознании. – Араи. Ее зовут Араи Мэй, и я знаю, откуда она и что произошло с этой семьей в итоге. - И знаешь, по чьей вине? – мужчина с недовольством и недоверием изучает выражение лица напротив, все же получая удовлетворяющие его кивок. – Тогда ты должен осознавать тяжесть того поступка, который совершил этот бесчестный клан и его трусливый глава. - Если ты прикажешь мне сделать что-то с Мэй, как с единственной выжившей наследницей этого рода, я сразу скажу нет, - Чонгук с неким вызовом и полной уверенностью смотрит на отца и поднимается со стула, подходя к широкому окну напротив кровати. - Я не могу позволить смешение нашей крови с вражеской, - твердо заявляет лидер, на что Чонгук значительно напрягается всем телом и мрачнеет взглядом, наклоняясь к отцовскому лицу с неопределенным прищуром. - Я повторюсь, что не стану действовать по твоей указке в этот раз, дорогой отец, - его голос тверд и уверен, пускает по прикованному к кровати телу волнительную дрожь, которую он доселе испытывал лишь единожды - после потери супруги. - Я изначально понимал, что ты скрываешь ее не просто так, - глава взглядом провожает крепкую спину, и еле заметно поднимает уголки губ в улыбке от радости за сына. – Но теперь не вижу смысла препятствовать чему-то, если совсем скоро отойду в мир иной. Ты обязан лишь одно усвоить, - Чон переводит взгляд с окна и все свое внимание обращает к еще непроизнесённой реплике главы и заметно настораживается, сводя брови к переносице. – Твоя истинная из ненавистного всеми клана, и даже несмотря на ее будущую принадлежность к нам, в ней течет кровь Араи. Она должна чувствовать себя в безопасности рядом с тобой, чтобы в будущем было легче уберечь ее от угроз, которые начнут ее буквально постоянно преследовать. Если эта девушка для тебя значит больше моего слова, то вскоре увидишь, кто окажется прав. - Не стоит беспокоиться, - Чонгук недовольно хмыкает, снова подходя к постели. - А теперь я прошу меня извинить, - он почтенно кланяется, удаляясь из комнаты после краткого наставления отца.       Он по коридорам особняка ходит и пытается наконец успокоить часто бьющееся в груди сердце, стук которого четко ощущается и пульсацией слышится в ушах. После недолгих раздумий, Чон все же слова отца решает воспринять всерьёз и наконец все между ним и истинной разрешить, исключая всевозможные недомолвки. Чонгуку долго думать над собственными решениями никогда не приходится, и потому он с уверенностью заходит в девичью комнату, дверь в которую уже установлена. После вчерашнего не осталось и следа, если не учитывать мелкие царапины на косяках от выломанных петель.       Он в светлых стенах ощущает наступивший внезапно покой и умиротворение, которые вселяются уверенно в самые недры души вместе с ударившим сильно в голову ароматом ванили. Чонгук чувствует влияние подавителей и усмехается, понимая, что девушка у Мисо выпросила двойную дозу. Он осторожно наблюдает за тем, как Мэй сидит на кожаном кресле у окна и обнаженные ноги купает в теплых лучах утреннего солнца, что так настойчиво пробиваются сквозь тюль. Она заправляет невесомым касанием кончиков пальцев смоляной локон за ухо и делает глоток горячего кофе, приятно жмурясь. Девушка его присутствия в комнате даже не ощущает поначалу, чем вызывает хитрую ухмылку.       Мэй успевает только немного кофе отпить и откусить круассан, все же замечая знакомый пристальный взгляд со стороны. Гулко сглатывает и медленно голову в сторону двери поворачивает, замечая оперевшегося о стену Чонгука. В его глазах она снова видит эту сжирающую хрупкую душу тьму, видит каждого беса, что на дне зрачков пляшет, даже издалека, и потому растерянно оглядывается по сторонам, ища пути спасения.       Сердце в груди набирает нечеловеческую скорость, оглушительными ударами вбиваясь в грудную клетку и словно к самому горлу поднимаясь, перекрывая дыхание. В голове как некстати всплывает его внезапный вчерашний поцелуй, который Мэй всего на доли секунд успела ощутить. Насыщенный аромат бергамота вместе с кровью мешается и поступает в голову, каждую мысль с двумя другими смешивая и в неразборчивый сумбур превращая девичье сознание. Хочет осторожно подняться с кожаной обивки, но когда он вальяжным, до невозможности уверенным шагом оказывается рядом – прирастает к креслу намертво. Она встречается с ним взглядами и раскрывает пересохшие губы, заметно задыхаясь от его надменного взгляда сверху. По губам скользит пугающий оскал. - Ты говорила, что у тебя есть родители, - внезапно он начинает с самой больной для Мэй темы, и сам того не понимая – давит на смертельные точки. Девушка заметно мрачнеет и опускает голову, отводя взгляд. - Несмотря на то, что я приемная, да. Они есть и явно должны уже потерять меня за прошедшие дни, - не решается продолжать трогающий душу ответ, останавливаясь на границе допустимого точно. – Я бы хотела… - внезапно для самой себя срывается с губ, и Мэй нижнюю тут же до боли кусает и сильно жмурит глаза в страхе быть все же услышанной несмотря на то, что говорит она почти шепотом. - Что? – его вопрос заставляет все внутренности заледенеть и разбиться мелкими осколками. У Чонгука все еще страшно что-то спрашивать и просить, потому что его однозначно неконтролируемое поведение и вспышки ярости могут одним неверным словом или действием любого задавить. – Прекрати меня бояться, - он заявляет с небывалой уверенностью, и усаживается на диван, стоящий рядом. - Ты меня пугаешь сначала до смерти, почти убиваешь и заставляешь из окон бросаться, а потом еще… - сразу закрывает рот, понимая, что слишком увлеклась. - Что? – он ухмыляется и оттягивает слегка зубами нижнюю губу, старается погасить внутри себя внезапно воспылавший к девушке интерес, вновь сваливая все на истинность. Пусть и понимая, что глупо. - Ничего, - Мэй отводит взгляд и чувствует, как от неожиданно и совсем невовремя появившейся в голове картины вчерашнего «полета» - кровь притекает к щекам и ушам, что от зоркого глаза Чонгука не уйдет точно. - Говори, что ты хотела там, - Чон перекидывает ногу на ногу и мельком оглядывает стоящий на стеклянном столике поднос с завтраком, замечая, что ест истинная ничтожно мало для полноценной здоровой суки. - Я бы хотела увидеть их… - Мэй неуверенно поджимает губы и сразу ждет либо громкую ругань в ответ на просьбу, либо злосчастный, наполненный жалостью и иронией смех. – Лучше не кричи, а просто скажи… - Собирайся. - Что?