oblivion

      Чонгук в комнату брата заходит без какого-либо предупреждения, потому что пылающий внутри него огонь ярости и злости откидывает все нормы и устои подальше на задворки сознания, позволяя эмоциям брать верх. Чон внешне своего негодования не показывает, держит на лице безразличие, и истинное состояние раскрывает лишь его тяжелое сбитое дыхание. Огромное зеркало на стене за ним словно треснет и рассыплется вот-вот от этой холодности, которую Чонгук источает своим видом и ледяным тоном, когда решается обратиться к недоумевающему Квану, что сразу хмурит брови, вставая с постели. — Почему ты врываешься в мою комнату? — старший на несколько шагов ближе подходит и старается в серьезности Чонгуку не уступать, вот только одной его ауры хватает в том, чтобы в собственных силах и авторитете засомневаться. — Почему ты без моего согласия пошел к моей суке? — Чонгук отвечает вопросом и последнее слово нарочно выделяет интонацией. Он готов в брата сотни молний метать, и пока одним только взглядом это осуществляет, сдерживаясь и не сжимая пальцы в кулак. — Мне не нужно твое согласие, чтобы общаться с Мэй, — Кван ухмыляется и уверенным шагом подходит к креслу в белой меховой обивке. — Потому что она даже не твоя сука. — Моя, — он с усилием подавляет рвущийся утробный рык и продолжает сверлить лицо брата глазами. — Нас удерживает истинная связь, и потому я вправе назвать ее своей. — Фактически, пока на ней нет твоей метки, она вправе общаться с тем, с кем ей угодно. И мне ты не посмеешь запрещать что-либо. — Если потребуется, — Чонгук облизывает губы и скалится, на несколько шагов ближе подходя к старшему. — Я пресеку это общение насильно, — он в собственных словах ничуть не сомневается и растянувшиеся губы в ухмылке доказывают это.       Кван на дне черных глаз видит сгущающуюся тьму и мрак, в которых отблески гнева и собственнического инстинкта видны отчетливо. Он в своих намерениях абсолютно серьезен и, исходя из его безрассудного порой состояния, он запросто от не желаемого избавится, даже глазом не моргнув — старший уверен. Чонгук возвышается над Кваном и смотрит надменно, донельзя самоуверенно и устрашающе, что дополняется хищным оскалом и обнажившимися клыками.       Несмотря ни на что он покажет брату на его истинное место, куда тот был забит еще в детстве отцовским авторитетом и общественным давлением. Сейчас Чонгук не позволит вот так просто себя унизить в собственных глазах, и ради этого готов даже кровного брата изорвать в мелкие клочья, которые рано или поздно все равно придется раскидать по обширной комнате. Он не боится ничего и никого во вселенной, когда дело касается его собственности, которую из когтистых лап Чон не выпустит ни за что. — Ты явно не в себе, — старший одним взглядом приказывает ему отойти, потому что звереющий брат начинает поистине устрашать даже его.       Квану никогда не приходилось видеть Чонгука, перевоплощенного в волка, и он лишь по рассказам слышал об этом монстре. Убеждаться в правдивости этих слов он не хочет определенно. Пускай даже в эти мгновенья приходится заметить янтарные блики на дне глаз напротив, а вид обострившихся на несколько секунд белоснежных клыков никак не выходит из головы. Все мешается в единое неразрывное. — Я буду не в себе, если ты не прекратишь захаживать к ней, — Чонгук хмыкает и негативные эмоции по отношению к брату старается подавить — лишний раздор больному отцу в семье не нужен вовсе. Он разворачивается и уже пару шагов к двери делает, желая скорее покинуть ненавистное отныне общество. — Ты даже пальцем не пошевелил, чтобы сблизиться с ней и тешишься одной только истинной связью, которую, к ее крайнему сожалению, не разрушить, — Кван усаживается удобнее в кресле и сверлит спину застывшего на месте Чона. — Она случайно проговорилась о том, что со времени вашего знакомства только и делает, что плачет и страдает. Ты думаешь, это проблемы в ее голове? Отнюдь не так. Волк о своей истинной должен заботиться и беречь, потому что если Мэй не станет — погибнешь сам. — Я тебя предупредил, — кидает напоследок через плечо после недолгой паузы, и спешит выйти из комнаты.       Чонгук, оказавшись в коридоре, раздумывает над словами брата и о том, что действительно слишком увлекся воспитанием вместо того, чтобы помочь и объяснить. Он видит в девушке все те качества, что так сильно влекут и нравятся, но им же не место в жизни суки, которая должна быть смирной и покорной. В Чонгуке две личности сражаются насмерть, одна из которых желает Мэй сломать и покорить, несмотря на причиненные муки и боль, ее слезы и крики, но вторая все хищническое в нем хочет задавить хотя бы по отношению к истинной, и позволить ей наслаждаться моментами рядом с ним. Второе в нем теплится и приятным сиропом растекается в груди, когда он видит перед глазами уставшее или испуганное девичье личико. — Бред, — он собственным мыслям усмехается и с корнем их пытается из головы вырвать, пока идет по направлению к своей комнате.       В нос внезапно бьет знакомый, до одури приятный запах ванили, который вновь впитывается в каждую клеточку тела, срастается с ним воедино и манит. У него от этого дыхание перекрывает, а в горле образуется твердый ком, который Чонгук старательно пытается проглотить вместе с вязкой слюной, вот только не выходит — совсем. С каждым шагом он чувствует насыщение и запаха и собственный голод, который ничем не утолим кроме одного. Одной.       Чонгук срывается к заветной комнате, понимая, что происходит сейчас, и не может отныне контролировать собственное тело, сознание из которого вырывается и теряется где-то по пути. Он хочет бесконечно долго смаковать эту сладость на языке, упиваться ею из своего личного живительного источника и не находит услады ни в чем другом. Чонгук точно знает, что волка внутри него тянет именно к этой комнате, тянет к Мэй и именно на ее запах, который он не спутает даже в предсмертной агонии ни с чем. У него кости плавятся и рассыпаются с каждым новым вдохом, и он кислорода не чувствует вовсе. Чонгук дышит пряной, сладкой и любимой волком ванилью, которая тягучей патокой по венам растекается и заставляет кровь на высших температурах закипать. Он не хочет прекращать сладостной пытки, не хочет останавливаться и только дышать.

***

      Мэй несколько минут после того, как провалилась в сон, просыпается в холодном поту и чувствует свинцовую тяжесть в животе, которая с каждым новым вдохом усиливается и мешает спокойно дышать. Знакомые ощущения в тугой узел скручивают внутренности и все тело заставляют лихорадочно трястись, словно в полубреду шепча несвязные слова о помощи. Она знает, что никто не станет в этом треклятом доме ей помогать, даже не услышит, если начнет кричать, разрывая глотку и стуча в дверь.       Мэй бросает на нее взгляд из-под распахнутых ресниц, когда осознает, что вместе с начавшейся совсем внезапно, и даже несогласно циклу, течкой придет и ее погибель в лице Чонгука. Он учуял запах тогда на расстоянии километра, если не больше, и в одном доме должен услышать его сразу. Ваниль с ума его сведет, и она уверена, что тогда никакой силы сопротивление не помешает ему исполнить зов природных инстинктов и по праву ему принадлежащее забрать. Мэй знает, что как бы не отрицала действительности — связь ее сломит и заставит в ответственный момент на колени встать и покориться.       Пока еще разум функционирует, девушка бросается к двери и запирается изнутри, тяжело дыша и сразу на нее спиной опираясь. Перед глазами — марево, с новым вдохом все расплывается и тяжким грузом тянется к низу живота, куда она тут же руку прикладывает и протяжно стонет от нахлынувшей волны ощущений, которые до этого так остро не проявлялись. С появлением Чонгука все в принципе сбилось и перемешалось, и начавшаяся течка — его вина.       Постоянное психологическое давление, недавняя ситуация с ненавистными ей отныне цитрусами и поведение Чона в целом привели к нервному срыву, который она и винит во внезапном начале этого периода. Невольно начинает за собственную бесхребетность и слабость себя корить и руку в волосы вплетает, назад оттягивая и всхлипывая. Слезы собираются в уголках глаз и уже норовят ручьями течь по пунцовым щекам, но Мэй сразу глубокий вдох делает и тыльной стороной ладони утирает влагу, стараясь собраться с мыслями.       Взглядом по комнате бегает и ищет то, что сможет хоть немного помочь и Чонгука задержать, но разочарованно вздыхает, зацепившись только за громоздкий комод. На подкашивающихся, слабых ногах Мэй изо всех оставшихся сил двигает почти пустой комод с места, все же достигая своей цели. Шкаф, что к ее счастью стоял совсем рядом с дверью, становится вплотную к ней после тяжких усилий, и в душу понемногу закрадывается надежда о спасении от неконтролируемого зверя. Девушка все еще пытается забаррикадироваться в комнате, ставя сверху на комод тяжелую, пусть и небольшую тумбочку, что до этого стояла у кровати, и пытается как-то подобраться к шкафу у противоположной стены, который даже после всех стараний с места не двигается.       Мэй тяжело дышит и садится на постель, тут же ощущая разливающееся меж ног тепло и влагу, которая начинает спустя пару минут уже пачкать внутреннюю сторону бедер и поблескивать в свете небольшого светильника. Морщится и с отвращением за этой картиной наблюдает, но за долгое время все же привыкнув к этому, понимает, что ничего не остается, кроме как ноги вместе плотно свести и разрастающееся внизу живота возбуждение подавить хоть немного. Мэй рвано выдыхает и уже хочет сменить одежду, как вдруг слышит, что дверная ручка задевает с характерным звуком комод, оповещая о прибытии ее личной смерти. Его насыщенный аромат бергамота теперь в голову вдаривает сильно, отчего девушка словно пьянеет, и перед глазами с новой силой все плыть начинает, а ноги ослабевающее разморенное тело не держат. Слышит, как по ту сторону ручку дергают с силой еще несколько раз, и наступает тишина. Она пугает еще сильнее и закрадывается прямо в душу, сдавливает в тиски и больше прежнего заставляет собственной беспомощностью задыхаться, и Мэй рефлекторно отходишь к окну.       Чонгук испытывает неконтролируемую ярость, которая в нем в геометрической прогрессии распространяется и плотным полотном окутывает разум, когда он понимает, что девушка оказалась предусмотрительнее ожидаемого и заперла дверь изнутри. Он носом втягивает воздух и улыбается, словно сумасшедший, закидывая голову назад и сдерживая рвущийся из груди стон наслаждения. Приторный запах циркулирует в крови, смешивается с ней и в голову бьет сильнейшим наркотиком, буквально вырывая волка из недр сознания.       Чонгук с силой бьет ногой в дверь, и слышит девичий вскрик, вот только его преграда в сторону отлетать не спешит, почти не двигаясь с места. Он бесится еще сильнее, гневно учащенно дышит и поджимает губы, в который раз этой находчивости удивляясь. — Сладкая, — Мэй слышит его хриплый голос и вздрагивает, с силой сжимая края майки. — Я же все равно вынесу эту чертову дверь и все, что ты там поставила. Дальше комнаты ты никуда не денешься.       Девушка гулко сглатывает и облизывает соленые от стекающих слез губы, заходясь немыми рыданиями. Чонгук продолжает дверь превращать в ничто и двигать с места все, что она успела поставить за ничтожные несколько минут, которые на защиту от него были даны. Сквозь прорезавшуюся щель Мэй замечает два горящих янтарным огнем жажды и желания глаза, которые в девичьем силуэте дыру прожигают и вновь от безысходности заставляют разрыдаться, прикрывая ладонью рот. Чонгук последний удар по двери делает и в щепки разносит все атрибуты мебели, и девушка слышит смешанное с утробным рыком тяжелое дыхание, уже совершенно собственных действий не контролируя и распахивая большое окно. — Не подходи! — Мэй за края рамы держится дрожащей рукой и одну ногу высовывает на улицу, игнорируя усилившуюся с появлением Чонгука тяжесть внизу живота. — Я прыгну, — почти шепчет. — Ты серьезно? — он шаг к ней навстречу делает, но истинная почти всем телом вываливается за пределы комнаты, заставляя его остановиться. — Если ты выпадешь и сломаешь шею, сделаешь только себе хуже. — Я сказала, стой на месте, — дрожащий в преддверии истерики голос почти на крик срывает и действительно заставляет Чонгука застыть и горящими глазами сканировать стройный силуэт. — Уходи. — Слезай немедленно, — его тон заметно леденеет и табун мурашек по коже пускает, заставляя дрожать ни столько от пронизывающего все тело до костей холода, сколько от него.       Мэй в ответ на него с той же уверенностью в собственных действиях смотрит и специально подгибает ногу, словно падая, отчего Чон заметно дергается и порывается перехватить, вот только она также стоит на подоконнике одной ногой и терпит смертельный мороз. В свете луны девичий дрожащий стан в Чонгуке пробуждает восхищение от эстетического наслаждения картиной, когда смоляные волосы по ветру распускаются вместе с периодически задирающейся легкой майкой, обнажая покрытую крупными мурашками молочную кожу живота. Чонгук гулко сглатывает и снова переводит взгляд со стройных ног на горящие сапфировые глаза, видит полную уверенность и стойкость, которые заставляют в правильности собственных действий засомневаться. — Мэй, я сказал, слезай, — он пытается осторожно ступить вперед хотя бы шаг, только девушка сразу же прогибается и всем своим видом явно обещает выпрыгнуть. Чонгуку впервые становится страшно за чужую жизнь. — Немедленно. — Я лучше прыгну, чем этот ад рядом с тобой продолжится, — она дает эмоциям волю и всхлипывает, даже не пытаясь утереть набегающих слез. — Чонгук, мне жаль, что я никогда не смогу противостоять тебе, но и этих пыток принять я тоже не в силах, — продолжает плакать и с усилием удерживается на подкашивающихся ногах. — Я буду рада, что если умру сейчас, тебе будет больно, — Мэй напоследок поднимает на него взгляд и замечает в черных глазах искренние эмоции и витающее непонимание, которые он за безразличием пытается скрыть. Но истинная все равно видит и натянуто улыбается, ощущая, как рука соскальзывает с пластиковой рамы.       Чонгук на миг чувствует, как сердце в груди останавливается и разрывается с невыносимой болью, от которой все тело сковывает. Он видит, как девушка пытается рукой ухватиться за что-либо в воздухе, но в итоге распахивает блестящие от страха и слез стеклянные небесного цвета глаза, спуская с губ последний сдавленный вздох. Чонгук ничего уже кроме этих глаз и кромешной тьмы не видит, не отвечает за собственные действия от слова совсем, и потому следом за ней срывается. Он хватает Мэй за вытянутое к ночному небу запястье и ловит в глазах отражение звезд, галактик, целой вселенной, которая на самой глубине кроется и теперь обнажилась. Чонгук трепещущее тело в секундном полете прижимает к себе и разворачивается, снова встречается с горящим взглядом и улыбается, отчего в груди неизвестное доселе тепло разливается и согревает, несмотря на страшный на улице холод.       Мэй чувствует теплое дыхание и чужое прикосновение на губах, распахивая глаза и видя перед собой знакомые, уже умиротворенные темные глаза, на дне которых собственное отражение замечает. Чонгук сам не отдает отчета своим действиям, потому накрывает девичьи губы своими и небывалое облегчение испытывает, не смея оторваться. Он осторожно и трепетно, почти невесомо касается и ощущает на языке приторную сладость вкупе с солеными слезами, и все внутри него мешается и яркими вспышками от незнакомых ощущений взрывается, не дает часто бьющемуся сердцу покоя. Он слышит сильный стук чужого сердца, а потому еле заметно улыбается и снова заглядывает в глаза. Мэй снова теряется и тонет.       Чонгук слышит в конце только глухой стук собственной спины о землю перед тем, как отстранился и чужую голову в свою грудь буквально вжал, спасая от сильного удара. Он лишь неприятные отголоски боли чувствует, которые бурей эмоций и ощущений перекрываются сразу, и продолжает прижимать хрупкое дрожащее тельце к себе даже после падения, даже когда на холодной сырой земле лежит и непонятно почему снова начинает злиться, понимая, что это никак не остановить. — Ты совсем больная? — он шипит сквозь зубы и заставляет девушку с новой силой в его руках задрожать. — Сука, — поднимается и крепче сжимает оголенную кожу на бедрах и плече, когда по направлению к главному входу идет. — Отпусти меня, — пытается дернуться, что сразу пресекается усилившейся хваткой. — Лучше закрой рот, — он тяжко вздыхает и на кончиках пальцев одной руки ощущает непонятное тепло, которое еле заметной липкой влагой на них остается и заставляет его втянуть воздух снова. Чон понимает, чего коснулся только что, и потому зубы до скрежета стискивает, уверенно продолжая идти дальше. Чонгук готов прямо к стене напротив прижать и трахнуть ту, что на руках у него смирно продолжает сидеть и шумно дышать от страха то ли после падения, то ли перед ним, что снова его самолюбие тешит и заставляет ухмыльнуться еле заметно.       Он на постель кидает ослабшее донельзя тело и напоследок через плечо бросает недовольный, полный какого-то отчуждения и презрения взгляд, от которого сразу становится не по себе. Чонгук с невозмутимым видом осматривает валяющуюся почти в самом центре комнаты дверь, и лишь усмехается, просто выходя в коридор.       Мэй продолжает сверлить взглядом стену напротив и дверной проем, петли на котором вырваны основательно, так что даже если попытается вставить дверь на место — бессмысленно. Она касается кончиками пальцев губ и сразу же поджимает их, когда уголки невольно ползут вверх от непонятного клубка эмоций. Все сжимается и скручивается в тугой узел где-то глубоко внутри, когда вспоминает невесомое прикосновение его губ к своим, и по телу слабым разрядом тока проходит приятная судорожная дрожь. Сама клубок эмоций и чувств внутри себя распутать не может, а потому падает на белоснежные холодные простыни и распахивает резко глаза. Из открытого окна продолжает поступать холодный воздух, и Мэй подходишь, чтобы закрыть, но осторожно смотришь с высоты третьего этажа на землю, вновь произошедшее прокручивая в голове.       Снова кутается в излюбленное одеяло и тяжко вздыхает, прикрывая глаза, чтобы происходящего кавардака в комнате не видеть хотя бы ночь. Внезапно на другой тумбочке слышит глухой стук и резко раскрывает глаза, замечая стоящую со стаканом и таблеткой на блюдце Мисо. — Господин приказал дать вам подавители, — она учтиво кланяется, вручает девушке воду и лекарство, пристально наблюдая за ее действиями, в ответ на что получает недоумевающий взгляд. — И сказал проконтролировать, чтобы вы это выпили сейчас же. — Зачем это? — На некоторое время это ослабит ваш запах и сопутствующие симптомы, что, наверное, сейчас будет как никогда кстати, — женщина с опаской оглядывает состояние комнаты и снова натянуто улыбается, глядя на то, как Мэй послушно глотает таблетку и запивает. — Спокойной ночи.       Девушка лишь кивает и подходит к нетронутому шкафу у противоположной стены, вытягивая оттуда чистое белье и хлопковые шорты, сразу направляясь в ванную комнату. Теплая вода и приятный молочный запах геля для душа понемногу начинает успокаивать и помогает с терзающими душу чувствами и мыслями справиться, которые словно вместе со стекающими по коже струями воды уходят и оставляют на время обеспокоенное часто бьющееся в груди сердце. Взгляд чонгуковых глаз в те мимолетные мгновения снова окунает Мэй в бездонные пучины раздумий и вопросов, на которые как ни захочет — ответа не найдет.       Пока она не засыпает, укутавшись с головой в одеяло, продолжает бесконечно долго анализировать прошедший день и внезапную перемену настроения Чонгука, которые пусть и продлились ничтожные секунды, но благодаря им девушка впервые ощутила вместо болезненной тяжести — невесомость и разливающееся приятное тепло в груди. Мэй не может даже полноценно этому обрадоваться, потому что понимает — он мог лишь исходя из тяги и инстинктов так поступить. Уже вошло в привычку всячески оправдывать его поведение, как и собственные чувства.

***

      Чонгук незамедлительно раздает прислуге указания по поводу завтрашних дел, которые в частности касаются девичьего состояния и комнаты. Он ощущает спустя несколько минут, что подавители заметно подействовали и притупили его тягу к запаху и девичьему телу, которое теперь совсем иначе видит благодаря тому, что Мэй стояла на подоконнике и невероятной картиной его сквозь прорастающий страх питала. От одной только мысли о стройных ногах и обнажившихся участках молочной кожи, о том, как смазка по внутренней стороне бедра стекала, и истинная оттого еле слышно скулила, всем телом у него на руках сжимаясь от холода — Чонгук чувствует, как возбуждение начинает его разум крыть, плотной пеленой обволакивая, но сразу же сдирает ее, понимая — не время.       Он опускается на прохладные простыни, предварительно с торса стянув лишнюю перепачканную землей одежду, и шумно выдыхает. Кислород без полюбившейся ему ванили становится ненавистным, и Чон вновь желает прижать Мэй к груди, вдыхать источаемый аромат и нарастающую дрожь под ладонями чувствуя — но она никак не прекратит его бояться. Оттого становится в разы сложнее вязать диалог и пытаться хоть что-то до ее разума донести, потому что чуть он тон повышает или не сдерживается в порыве эмоций — плачет. Чонгук говорил ей, что блядские слезы на ее лице ненавидит, и действительно готов вместе с кожей их с лица содрать, потому что они делают больно. Каждый раз он ощущает себя более неспособным и понимает, что если напугает — истинная захлебнется слезами вовсе. Чон ненавидит это чувство беспомощности, и потому всегда все привык в силу своего статуса и характера делать идеально и без промедлений, и точно также готов был свою суку покорить, даже сломить. Чонгук бесится с того, что не получается.       Нехотя он стягивает последние элементы одежды и проходит в ванную, желая скорее смыть с себя оставшиеся неприятным призрачным осадком ощущения и мысли. Чонгук регулирует температуру до комфортной ему и становится под поток почти горячей воды, от которой зеркала в комнате сразу запотевают, а плотная туманная завеса пара мешает что-либо разглядеть. Чонгук шумно выдыхает и закидывает голову назад, пальцами зачесывая влажные черные волосы и снова учащенно дышит, то ли от горячего воздуха, то ли от переполняющих его нутро чувств и эмоций. Крупные капли по подтянутому мужскому телу стекают вниз и с шумом опадают, заглушая чонгуково тяжелое дыхание и глухой стук по кафелю. Он ударяет несильно, но костяшки пальцев сразу краснеют и еле ощутимо саднят, на что он даже не обращает внимания, продолжая размазывать ментоловый гель для душа по коже.       Чонгук пластом падает на постель и закрывает глаза, пытаясь ненужные из головы мысли выбросить и скорее заснуть, вот только два сапфира, отражающие каждый отблеск и целые галактики, не дают покоя. Он утробно рычит и злится на самого себя, ворочаясь на простынях бесконечно долго, в конечном итоге засыпая за пару часов до рассвета.