Забудем?

Когда уехал Сеня и Илья остался в Москве один, дожди резко закончились и на город опустилась тяжелая липкая жара. Лежа в мятой постели в квартире с открытыми настежь окнами, Илья по-животному потел, ворочался, устремив взгляд в невыключаемый им в эти дни экран, и старался ни о чем не думать. Первые три дня у него почти получалось — он напоминал себе сдавшегося старика, смирившегося с миллионом потерь, пережившего детей и внуков. Мечтал он только об одном — выйти из дома и пойти куда глаза глядят, не останавливаясь. Он написал Ксюше короткое «я ему сказал», когда вышел от Сени, а потом сбрасывал все ее звонки, пока они не прекратились. Сообщения он не читал — ни от нее, ни от Оли, Сеня ему не писал, однокурсники все резко свалили, и жить вдруг стало отупительно пусто. К концу третьего дня безделье окончательно доконало Илью, как и смрад, доносящийся из мусорных пакетов на кухне. Он доел всю еду, которая оставалась в доме и назаказывал доставки на все скопившиеся в аккаунте баллы. Приняв первый за пару суток душ и натянув те самые шорты, в которых он ездил к Сене, он вынес все-таки мусор и, впервые за три дня вдохнув полной грудью, осел на заборчик, резко перехотев возвращаться в духоту. В тополиных ветвях над его головой чирикали беззаботно птички, радуясь солнцу. Детей на площадке не было — разъехались, наверное, по дачам. Шумела в отдалении дорога. Илья не взял сигареты, да у него их и не было — кончились. Хорошо бы купить, но для этого нужно вернуться домой, взять деньги, телефон… Илья запрокинул голову, прогулявшись взглядом по стене дома до своего окна. Фикуса не видно было в ярком солнечном свете, стекло казалось темным, непрозрачным. На второй день он достал зачем-то из ящика Сенин рисунок и положил его на стол, в самый центр. Сейчас он казался ему уже совсем не таким красивым, как тогда, сразу после набросков — раздражало, что изображен на листе бумаги был он сам; он предпочел бы Сенин автопортрет, если честно. Иногда он вставал у стола и гипнотизировал рисунок взглядом совершенно бездумно. Потом заглядывал в зеркало и выискивал в своей опухшей роже те живые и яркие глаза, которые смотрели на него с рисунка. Он их не находил. Может, поэтому Сеня и… Тут он шел обратно в горячую влажную постель и снимал очередное видео с паузы, отключая мозг. Мысли были невыносимы. Нет, возвращаться в квартиру не хотелось совершенно. Но он был в шлепках и без телефона. Без телефона никуда нельзя было идти. Еще немного позалипав в темные окна, он встал с оградки и героическим усилием воли заставил себя зайти в подъезд и подняться на свой этаж. В квартире было адски душно — Илья поразился тому, как безвылазно провел здесь последние три дня, — переобувшись и сняв с зарядки телефон, он очень быстро из нее сбежал. Леся с мамой были на даче, он это знал и, находу набирая номер, двинулся к метро. Мать трубку не брала и ему пришлось позвонить сестре. Та ответила после одного гудка с полным неподдельной радости воплем: — ИЛЬЯ-Я! — Сестра-а, — саркастично передразнил он. — Как чё? — Илья! Ты ка-а-ак, ты куда пропал? Приезжай! Мама все жалуется, ну ты знаешь, какая она, сидит, блин, часа-ами в траве на солнцепеке, а потом у нее «голова болит»… — Так, ну чё ты опять тараторишь, — мгновенно устал от нее Илья. — Почему мама не отвечает? Ты чем занимаешься? — А, ну я на велике с ребятами уехала, мама в курсе, ты не думай. Мы поехали на речку, ну ты знаешь, пока до нее доедешь, потом обратно, опять плавать хочется… — Я думаю приехать сегодня, — перебил Илья. — Вам купить что-нибудь? Мать трубку не берет- — Сегодня?! — ахнула Леся и запищала на грани ультразвука. Илья немного отодвинул от уха телефон. — Ура-а! Мама обещала котлеты! И макароны на ужин. Блин, она мне тоже не ответит, наверное, если я позвоню… Ну ты приезжа-а-ай, она будет в восторге! Е-е-е, ура, поедешь с нами завтра на речку? — Леся. Продукты. — А, да ничего не надо, спасибо. Папа же приезжал, мы ездили в город на машине, накупили всего. Шашлык даже остался, кстати! Я забыла… — Хорошо, да, да. Я сейчас двигаю в сторону вокзала, посмотрю, че там как, напишу из элки. — Класс, ура! Давай, жде-ем! — Ага, давай. — Ба-а-ай! А, кстати, купи мне швепс, тут нету! Слышишь? Купишь? — Да, хорошо, я понял, давай. — Спасибо! Бай! Илья отключился и выдохнул. Идея с коротким ретритом на дачу уже начала казаться не такой уж и хорошей. Еще не поздно было передумать, засомневался было он, а в следующий момент ему позвонила мать и он окончательно закопался в обещаниях. Естественно, тут же набрался и список того, что ему нужно было купить, но по крайней мере мать скинула ему денег — он сразу же купил три пачки сигарет, а то хрен знает, были ли они в маленьком дачном магазинчике. Местные СНТ гордились им совершенно необоснованно, он был тесный и полупустой, но легенды о том, как в начале нулевых в нем продавались только черный хлеб, чеснок и водка, до сих пор были в среде дачников расхожи и популярны. Теперь ассортимент был хоть и побольше, а все равно не московский, да и продавщицы постоянно были злобные и страшные, как горгульи. Илья старался без необходимости туда не ходить, но необходимость, вот беда, появлялась почти после каждого разговора с матерью. Солнце клонилось к крышам, и небо было апельсиново-оранжевым, когда Илья входил в электричку. Тепло было, как в подостывшей баньке. Напротив него сидела миловидная блондинка лет двадцати и всю дорогу не сводила взгляда с какого-то сериала на айфоне. Илья смотрел попеременно то на нее, то в окно; он не взял наушники, и потому слушал окружающих его людей, стук колес по рельсам и бесконечные объявления по громкой связи. Девушка с сериалом вышла в Голицыно, Илья — в Кубинке. Послушно купив на привокзальном рынке и в ближайшей Пятерочке все, указанное матерью, сторговался с таксистом и доехал до дачи на запорожце, воняющем дешевым бензином и теплым металлом. На зеркальце болтались выцветшая ёлочка и иконка Богородицы. Когда они доехали, он не успел даже выйти из машины, как на плечах у него повисла Леся, загорелая и пищащая, как птица. Таксист добродушно пошутил, что его здесь явно очень любят, и Илья ему кисло улыбнулся. Отцепив Лесю и выудив из багажника пакеты, он заковылял через участок к дому, сопровождаемый ее девчачьей трескотней. Мать сидела на раскладном деревянном стуле на веранде, читая журнал. При виде Ильи она тут же встала, и ее холеное светлое лицо расцвело от искренней улыбки. Даже на даче, корпея беспрестанно над грядками и клумбами, Лидия Никитична как-то умудрялась сохранять прическу и макияж; когда Илья обнял ее, его окутало облако знакомого с детства парфюма. Сглотнув непрошенный комок в горле, он потряс пакетами под аккомпанемент бабской болтовни, и прошёл на кухню, пахнущую дымом, сдобным тестом, белым песочным сахаром и старым мокрым деревом. На вечер были котлеты с макаронами. Илья выпил с мамой по бокалу холодного белого вина, Леся героически проглотила в одно горло полтарашку спрайта. В голове у него было тихо и скучно, но он был отстраненно рад тому, что по крайней мере отвлекся от бесконечного скроллинга. — Мы так рады, что ты закончил без троек, — улыбалась ему мать. Она всегда говорила «мы», подразумевая себя и отца, хотя Илья уж и не помнил, когда бы Борис Ильич его за что-то хвалил. — Признаться, я переживала… — Да лан те, мам, — бурчал Илья, — сейчас никому троек в диплом не ставят, у преподов от этого зарплата страдает, или что-то типа того… — А у меня все пятерки годовые! — похвасталась Леся, методично поглощая клубнику несмотря на мамины «оставь хоть немного брату». — У нее была четверка в первой четверти по географии, но это потому что там молодая учительница, — поспешила объяснить «неуспеваемость» дочери Лидия Никитична, заставляя Илью закатить глаза, а Лесю пуститься в длинный и жутко экспрессивный рассказ о том, какая злобная и противная у нее географичка. Она даже обозвала ее тупой, но тут же пошла на попятную, когда мать осуждающе заохала — учителей нужно уважать, мол, даже неприятных. В общем и целом, вечер прошел хорошо. Лежа в своей старой комнате в слишком короткой и ужасно скрипучей кровати Илья чувствовал себя почти что как раньше. Мать поцеловала его на ночь в лоб, пожелав «спокойной ночи», Леся повисла на шее, заставив покрутить ее немного — ему хотелось остаться с ними еще немного, но мама всегда ложилась спать не позже 22:00, какими бы ни были обстоятельства, а просить он не хотел. В Телеграме не было новых сообщений — так, пара смехуечков в чатиках и бесконечные обновления в подписках, которые ему даже не хотелось листать. Тем более, что дачный интернет едва грузил картинки через одну. Илья открыл переписку с Сеней — последнее сообщение было тупым стикером а-ля «палец вверх», который друг ему отправил в ответ на его «еду». Бездумно обновив несколько раз страницу, Илья вздохнул и выключил было экран, а потом включил опять и с бьющимся в груди сердцем написал: «Ты как?». Вспомнил, как Сеня просил оставить его в покое, и удалил сообщение. Написал: «Слушай, я знаю, что ты мб не хочешь меня сейчас слыша…» и удалил, не допечатав. «Привет, ты как?» и «Привет, я просто хочу узнать, как…» он тоже стер, не отправляя. Проведя по меньшей мере пять минут попеременно печатая и стирая сообщения, Илья вдруг заметил, что Сеня вообще-то «в сети» и торопливо закрыл приложение. Во рту пересохло. Илья слез с кровати под ужасающий скрежет пружин, наступил на кошмарно скрипучие доски и замер в позе крысы-воришки, мысленно понося матом весь старый дачный дом и бригаду строителей, его возведших. На цыпочках (что не сильно ему помогло) он спустился на кухню, налил воды из пятилитровки в стакан с гербом России и выпил залпом. Достал из кармана телефон и тупо посмотрел в экран, открыл переписку с Сеней, обновил страницу — ничего не изменилось. Отметив, что Сеня был в сети «только что», Илья положил телефон на стол и пошел отлить на улицу, хотя мать с отцом и потратили немалые, наверное, деньги, чтобы сделать в пристройке функциональный санузел. Похуй. Один из немногочисленных дачных кайфов — возможность поссать под любой куст, пусть кто поспорит. Пока он, отмахиваясь одной рукой от комаров, справлял нужду, телефон завибрировал в кармане, и Илья едва не нассал себе на ноги. С рекордной скоростью закончив, он вытер ладони о шорты и выхватил телефон, мгновенно забывая про сырой ночной холод и докучливых комаров. «все норм», — написал Сеня, и Илья почувствовал, как ухнуло внутри сердце. Его пробрала дрожь, но явно не от холода. Со второй попытки разблокировав телефон, Илья тут же напечатал: «Ура» «Я рад это слышать» «Я переживал» «Сорри, я не знал, могу ли написать» — потому что ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое, не стал добавлять он и, руководствуясь основополагающим принципом продолжения переписки, закончил вопросом: «Ты еще в Питере?» Подумал, стоит ли спрашивать в порядке его семья, и добавил: «Как отец? Как мама?» «Я вот на даче» И тут же решил, что последнее сообщение явно было лишним, но было уже поздно. Сеня все прочитал. Илья зажмурился, заблокировал телефон, сунул в карман и мысленно отругал себя за то, что не взял с собой сигареты, пусть он и прятал усердно от мамы свою дурную привычку. Курить хотелось страшно. Минута прошла, потом две, потом пять. Илья начал замерзать, а Сеня все не отвечал. Ну не мог же он проигнорировать не один, не два, но три вопроса! По всей видимости, мог. Постояв еще минуту, периодически глядя на экран, но не открывая телефон, Илья понуро вернулся в дом. Ступени и пол скрипели по-прежнему душераздирающе. Леся смотрела тик-ток, судя по доносящимся из ее комнаты звукам. Мама раскатисто храпела в их общей с отцом спальне — секрет, который остальные члены семейства хранили от нее самой почти фанатично. Если бы Лидия Никитична узнала, что храпит, она пришла бы в ужас и по-любому побежала бы на операцию чинить нос, а отец панически этого боялся. Однажды мать, наслушавшись советов своих подружек, вдруг увеличила губы — не сильно, и с тех пор ее лицо давно вернулось в норму, но это был памятный момент в семейной хронике. Лицо отца надо было видеть. Илья лег в холодную кровать и зарылся с головой под одеяло — его потряхивало от холода. Телефон, мертвый и черный, лежал под щекой. Сеня не отвечал. Илья так и уснул, не дождавшись от него сообщения, держа мобильник в зоне видимости, сжавшись в комочек под тяжелым шерстяным одеялом, пахнущим дачной сыростью. Спал он плохо — мешали непривычные звуки и отсутствие звуков привычных, а также смутное, живущее на подкорке чувство возвращения к той самой реке, в которую повторно не войдешь. Илью будили комары, холод, скрип половиц, когда Леся ночью вставала пописать. На рассвете его разбудили птицы, но он упорно жмурился под одеялом, пока снова не задремал. Встал он в двенадцатом часу с тяжелой, будто похмельной головой и паршивым настроением, которое немного улучшили мамины любимые сырники со сгущенкой, заботливо оставленные для него на кухонном столе. Жуя, он перепроверил Телеграм — ничего нового. В героическом порыве помыв посуду он вышел на улицу, надеясь на похвалу за свое деяние — и был вместо этого сметен комбайнером дачных дел имени Лидии Никитичны, шустро запрягшей его косить и без того довольно аккуратный, по его мнению, газон. Пока он уныло толкал туда-сюда визжащую машинку, припорхала Леся (две подружки как часовые остались за калиткой) и объявила матери, что опять поедет на речку, если она не против, конечно. Мать, конечно, была не против — сама она занималась каким-то перекладыванием в летнем доме под звуки телека. Предательницы-женщины. Илья вздохнул и вернулся к работе. Леся вернулась, когда Илья благополучно докосил весь участок, умял тарелку вчерашних макарон и сидел, откисая, на качелях под березой. Предвечернее солнце заливало мир розоватым золотом, одурительно пахла свежескошенная трава, и соседская кошка пришла точить когти на их березу. В голове у Ильи было приятно пусто, как бывает после плотненьких физических усилий, будь то спорт или труд. Леся небрежно бросила велик у калитки и плюхнулась на качели рядом с Ильей, заставляя его с ворчанием подвинуться. От нее сильно пахло мятной жвачкой, сладкими духами и сигаретами. Илья не сдержал смешка и, когда Леся, оторвавшись от телефона, вскинула не него вопросительный взгляд, медленно наклонился к ней и демонстративно втянул носом воздух. — Вишневый чапман? — спросил он дипломатично, и Леся с силой шлепнула его по плечу ладошкой. — Блин, Илья! — зашипела она на него, глядя широко раскрытыми глазами. — Ты не можешь меня ругать! Ты сам куришь с четырнадцати! — С пятнадцати, — возразил Илья. — И мне, как тебе известно, не рожать. Леся запрокинула голову и раздраженно застонала. Илья расхохотался и тут же закрыл голову руками, прячась от Лесиных безболезненных, но агрессивных шлепков. — Не говори маме, — попросила она, завершив атаку, и тут же добавила серьезнейшим своим тоном, который наверняка работал на ее подружках: — А то я скажу про тебя. — Да не парься, боже. Если ма меня не спалила до сих пор, то тебя тем более не спалит. Мне кажется, она вообще запахов не чувствует, с ее-то храпом. Леся хихикнула и содрогнулась: — Смотри, чтобы она тебя не услышала, а то отцу придётся подать на развод, когда она неожиданно придет домой с новым носом. Илья картинно перекрестился, вызывая у Леси очередной взрыв смеха. — Не, она ушла к Тамаре, — вздохнул он, откидываясь на спинку качелей. — Ты знаешь, что это надолго. Будут там пить вино и обсуждать последний эпизод этой шизооперы, которую они так любят, бл…ин. — Реально зря жвачкой давилась, — согласилась Леся и, чуть помолчав в телефон, отложила его в сторону и вперилась в Илью испытующим взглядом. — Че пялишься, — равнодушно буркнул он. — У тебя что-то случилось, — сказала Леся. Интонация у нее была совершенно не вопросительная. Соседская кошка неожиданно спрыгнула с березы, испугав их обоих, и со скоростью болида пронеслась через участок. — С чего ты взяла, — слабо отмахнулся Илья, буравя взглядом забор, под которым скрылась кошка. — Ну, ты здесь, ты сегодня ни разу не разнылся, что тебя заставляют пахать, и ты не сидишь в телефоне, — рассудительно перечислила Леся, чуть ли пальцы не загибая. — Ну и… Ты выглядишь грустным, — неуверенно добавила она, переводя взгляд на экран мобильника. — Я не выгляжу грустным, — машинально возразил Илья и вздохнул. — И ты вздыхаешь. — Я не вздыхаю. — Тебя Оля бросила? Илья вскинулся: — Слышь, отъебись, блин, че пристала! Не твое дело. — А, угу, — покивала Леся, не смущаясь. — В яблочко, значит. — Не угадала, — огрызнулся Илья. — Значит, с Сеней поссорился, — уверенно заявила сестра, и когда он никак не отреагировал, кроме как покрепче стиснув зубы, с любопытством протянула: — А из-за чего-о? — Отстань, — вяло пихнул ее в плечо Илья, откидывая голову на спинку качелей. — Мы с Сашей недавно тоже очень сильно поссорились, — доверительно склонилась к нему Леся. Саша была ее лучшая подруга на даче. — Она мне сказала… — Мне не интересно, — перебил ее Илья и встал с качелей. — И мы не ссорились, он просто уехал. Он вернется. И с Олей я не ссорился, она тоже уехала… Леся просто моргнула, глядя на него снизу вверх. Помявшись секунду, Илья душераздирающе вздохнул и рухнул обратно на качели, вытряхивая из кармана сигареты и тут же закуривая одну. Затянувшись, он протянул пачку Лесе, но та скривилась и покачала головой. — Не, я ментоловые не люблю, фу. — А чапман твой где? — А чапман у Саши. Ты не боишься, что мама придет вдруг? — Не боюсь, — ответил Илья, но мысленно прикинул, успеет ли потушить сигарету, услышав звук шагов по гравию за воротами. Решил, что успеет, и снова с наслаждением затянулся. — Если она тебя не бросила, то ты ее брось, — вдруг негромко пробурчала Леся себе под нос, поворачиваясь на сидении и закидывая худые ноги ему на колени. Илья удивленно приподнял брови. — Что? Почему? — спросил он с искренним недоумением, забыв возмутиться, и ущипнул Лесю за коленку. — Да ну ее, она тебе не подходит, — проворчала та, пиная его руку грязной босой пяткой. Сестра любила ходить босиком, когда ей выпадала такая возможность, и мать постоянно причитала то о манерах, то о ржавых гвоздях. — Что ты имеешь в виду? — Ну, — Леся скривилась, будто подбирая слова, и помахала перед собой ладошкой. — Типа… Вот мама с папой, да-а? А есть тетя Валя с дядей Сережей, да-а-а? Тетя Валя была маминой сестрой, дядя Сережа, соответственно, ее мужем. Илья нахмурился и непонимающе покачал головой. — Блин, ну как… Мама с папой любят друг друга, да? Но они совершенно разные, у них нет вообще ничего общего. Типа, ну вот ваще, — экспрессивно развела она руками, — ни-че-го! И интересы у них разные, и друзья, и музыку они любят разную, и даже еду! И они друг друга терпят, м, когда они вместе, но им всегда-а комфортнее по-отдельности. Они, как будто, коллеги по семейному бизнесу, что ли, с разными, типа, зонами ответственности. Согласен? — Лесь… — потерянно выдохнул дым Илья, невольно сжимая худую лодыжку сестры рукой. Он и понятия не имел, что она так себя чувствует в том доме, из которого он уже давно с радостной готовностью съехал — с готовностью, невысказанные причины которой сейчас спокойно и без особых эмоций деловито озвучивала Леся. — Да ладно, — делано невозмутимо фыркнула та, отводя взгляд, и похлопала его по плечу. — Ну вот. И типа ты когда про Олю говоришь, то у тебя такое же лицо, как у папы. Немножко. Сорри. А — а есть вот тетя Валя с дядей Сережей… Илья поймал себя на том, что кивает. Тетя Валя и дядя Сережа жили в загородном доме в Калужской области, доставшемся маме с тетей по наследству от их отца. Когда Илья был маленьким, они часто проводили там время — мать еще была совсем молодая, дедушка был жив, и ее тянуло, видимо, домой — даже из мужниной роскошной квартиры в Тверском районе необъятной. Матери очевидно достались лучшие гены, и тетя Валя была и ростом пониже, и лицом попроще, и пошире в талии — а ее муж, дядя Сережа, рано облысел и отрастил увесистый пивной пузан. Они любили друг над другом подтрунивать — в том числе, и над этими видимыми недостатками — и легко доводили друг друга до звонкого заливистого смеха, который их невероятно красил, и который унаследовали их толстые некрасивые дети. Каждый раз, уезжая в папином мерседесе от родственников, Илья чувствовал необъяснимую тоску — возможно, отчасти считывая ее с маминого усталого лица. Да, он прекрасно понимал, что Леся имела в виду. — Я правда похож на папу, когда говорю об Оле? — спросил он спустя какое-то время, на которое сестра опять залипла в мобилу. Сигарета в его безвольно упавшей на подлокотник руке сгорела до фильтра, и он запихнул ее обратно в пачку — не разбрасываться же на участке окурками. — М? А, да. Немножко, — кивнула головой Леся, отрываясь от экрана, и, нахмурившись, вновь пихнула его грязной пяткой. — Но ты хотя бы не унаследовал его нос. —Еврейский шнобель, — фыркнул Илья и щелкнул сестру по ее, и впрямь весьма выдающемуся (и доставшемуся от бабули), носу. — Слы-ышь, зато ты, наверное, храпишь, как ма! — А вот и нет. — А вот и да! — Ты храпишь! — Я не храплю! В отличие от тебя! И они принялись радостно молотить друг друга руками и ногами, отбиваясь от нависшей над ними меланхолии. В конце концов, когда Леся заехала пяткой Илье в лицо, а он едва не вывихнул ей случайно плечо, они, тяжело дыша, обмякли в жалобно трясущихся качелях. — Хочешь завтра с нами на речку? Я тебя не звала, потому что мы там курим все, — предложила Леся, когда выровнялись и их дыхание, и качели. — Че мне там с вами делать, мелкотня, — отмахнулся Илья и, подумав, добавил: — Посмотрим. Если ма не придумает мне еще миллион дел, пока я тут. — А когда ты обратно? — Не знаю, — ответил Илья и снова погрустнел. — На вручение нужно будет вернуться. В следующий вторник. — Поня-ятно… Леся залипла в телефон, и Илья закурил еще одну сигарету. Когда он уже докуривал, сестра вскочила на ноги и, объявив, что будет вечером, унеслась на велике куда-то по своим девчачьим делам. Через какое-то время вернулась мать, и Илья даже хотел было помочь ей с готовкой, но та начала рассказывать про Тамару, и про сериал, и Илья смылся от греха подальше на второй этаж. 0 новых сообщений. Илья сунул в рот большой палец — отодрал зубами заусенец до крови и не заметил, оказывается. Пришлось идти гулять. Солнце, трава, комары, детские голоса. Цветы и жужжание насекомых. Музыка с соседских участков, смех, запах дыма. Заборы, заборы, заборы. Когда он вернулся домой, у него все еще был 0 новых сообщений.

***

На следующий день он прополол половину грядки и сбежал на речку с Лесей и ее подружками, где провел несколько часов нежась на солнце и покрываясь веснушками и загаром. Когда они вернулись домой, Леся уныло сообщила ему, что больше он с ними не пойдет, потому что он мерзкий и противный, а ее подружки дуры — из чего Илья резонно сделал вывод, что кто-то из них сказал ей, что братишка у нее горяч. Он широко и победоносно улыбнулся, заставляя Лесю скривиться в отвращении, а на следующий день снова поехал с ними и, возможно, даже немножко красовался там, но только тсс. В пятницу вечером приехал Борис Ильич, и в субботу они жарили шашлыки и пили вино. Отец поздравил его с успешной защитой, поинтересовался о здоровье и местоприбывании Оли и невзначай напомнил ему об их договоренности насчет квартиры. Илья, грея в руках стакан белого сухого, кисло ответил ему, что прекрасно все помнит, и что ищет работу. Борис Ильич вновь предложил ему вакансию секретаря в их фирме, разумеется, после собеседования — запороть которое, утешил он, ему будет очень трудно. Илья поблагодарил и, извинившись, сбежал на второй этаж, не дожидаясь конца ужина. Оля что-то написала ему. Он смахнул влево не глядя, погипнотизировал телефон взглядом и, вздохнув, разблокировал экран. «Пожалуйста, напиши мне, я беспокоюсь», — гласило последнее сообщение от девушки. Перед ним было еще несколько подобных, начинаясь с невинных «Как ты?» и «Смотри какое небо» с фотографией, очевидно Тверского пейзажа. Примерно в середине маячило страшное «Это из-за того нашего разговора?». Илья несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, проглотил кислящую от белого вина слюну и нервными пальцами отпечатал ответ: «Привет» «Все ок, сорри» «Я на даче, инет тут говно» «Ловит через раз» «Ты как?» Оля ответила почти сразу: «Хорошо, что ты в порядке» «Ксюша тоже не могла с тобой связаться» «Да, сорри» «Я обратно завтра, наверное», — можно было сесть на хвост Борису Ильичу и с комфортом доехать до дома. «Ты как?» «У меня вручение в среду, думала вернуться во вторник» «Тут так хорошо», — и еще одно фото, на сей раз панорама Волги с цепочкой деревьев у набережной, освещенных высоким белым солнцем. Илья тыкнул сердечко. «Красиво» «Ты сразу ко мне или сначала в общагу?» «У тебя во вторник вручение, разве нет?» «Точно» «Я заеду вечером» …Небольшая пауза… «Нам все еще нужно поговорить» «Да», — ответил он и на мгновение закрыл глаза. «Я согласен» «Буду ждать тебя, напиши тогда» «Хорошо» И никаких «я люблю тебя». Последнее сообщение повисло в странной пустоте, и Илья, не выдержав, ткнул под ним сердечко. Оно упало в пустоту, не развеяв ее. Хотелось курить, но с отцом дома Илья не готов был рисковать. Леся, судя по тому, что от нее не пахло ни табаком, ни духами — тоже. Илья воткнул наушники и откинулся на скрипучую кровать, решив послушать музыку, но спокойствие не шло, избитые треки раздражали, и он, сдавшись, спустился вниз, объявив, что хочет прогуляться перед сном. К его удивлению и неудовольствию, эта идея нашла отклик у Лидии Никитичны, и под неумолимым катком ее энтузиазма вся семья вскоре дружно вывалилась в прохладные сумерки, сменив гул электролампочки на гудение комаров. Мать повисла у отца на руке, воркуя что-то про Тамару, текущий бойлер, болеющий жасмин и прочие дачные страсти, а Илья и Леся, немного отстав, покорно следовали за ними. Нагуляв кругов пять супруги с дочерью вернулись домой, а Илья побрел дальше, пообещав закрыть за собой калитку когда вернется. В синем воздухе ранней ночи он шел мимо железных заборов, мимо живых желтых окон, мимо чужих жизней, и чувствовал себя невыносимо одиноким. Дойдя до поля, он проследовал немного по двухколейке между высоких нескошенных кустов, пока не добрался до поляны с чёрным шрамом старого костерища — некогда места встречи молодежи, теперь заброшенного. Усевшись на поваленное бревно, он закурил и достал мобильник. На экране высветилось новое сообщение от Ксюши, в котором та ругала его и вместе с тем выказывала радость, что он жив. Видимо, Оля ей написала, что он ей ответил. В переписке с Сеней его сообщения так и висели последними — прочитанные и проигнорированные. Скурив три сигареты подряд, Илья вздохнул и напечатал: «Ты вернешься к вручению?», — и заблокировал экран. Четвертая сигарета встала поперек горла. Додавившись ей, Илья посидел еще немного и, поднявшись, побрел домой, не видя ни дороги, ни звезд над головой. Сеня ответил, когда он умывался, и Илья увидел сообщение уже укладываясь спать. С тревожно колотящимся сердцем он разблокировал экран и прочитал: «Нет, пока в Питере. С отцом плохо» Что на такое можно ответить? Илья потратил минут десять, просто разглядывая буквы, и потом все-таки вывел, зная, что пишет не то: «Я могу что-то сделать?» «Можешь забрать мой диплом», — неожиданно быстро пришел ответ. «Думаю, СИ не будет против», — Святослав Игнатьевич был их декан. «Хорошо», — ответил Илья и только теперь почувствовал, как сильно прикусил губу. Заставив себя разжать челюсти, он снова впал в странный транс, разглядывая Сенино сообщение. Стоит ли написать что-то еще? Или лучше не надо? «Я люблю тебя», — написал он и стер. Написал еще раз и снова стер. И так пять раз. Это успокаивало. «Спасибо», — пришло новое сообщение от Сени. «Спокойной ночи», — написал Илья и отложил телефон после Сениного ответного «Спокойной». В груди было тепло и шумно — даже кровать поскрипывала в такт могучему биению его сердца, — и он долго не мог уснуть, представляя, как прижимает к себе знакомое длинное тело, и как Сеня улыбается ему своей кривой улыбкой, полной любви и прощения.

***

На следующий день он запрыгнул на переднее сидение нового отцовского мерса (очень любил Борис Ильич эти немецкие машины), и всю дорогу залипал в окно под бубнеж новостного радио. Отец пару раз начинал разговор, но он быстро сходил на нет, потому что им не о чем было особо говорить, и они оба это знали. Выйдя у удобного для себя метро, Илья махнул рукой вслед машине и неохотно возвратился в свою душную пыльную квартирку с ее умирающим фикусом и немытой сантехникой. Обычно Оля следила за чистотой, но за неделю в одиночестве Илья как-то умудрился засрать абсолютно все, хотя и проводил большую часть времени в кровати. Убираться, впрочем, он не собирался. Улегшись в гнездо сбитой несвежей постели, он врубил на фоне ютуб и достал мобилу: ему нужно было написать Ксюше. «Привет», — начал он. «Сорри, что не отвечал, я был на даче» «Связь дерьмо» «Ты занята завтра?» «Привет» «Я завтра помогаю на открытии выставки» «Хочешь приходи», — пришел от Ксюши неоджиданно сдержанный и цивильный ответ. Так Илья и оказался в понедельник в каком-то творческом андерграунде, где Ксюшин очередной знакомый устраивал выставку авангардной фотографии. По ее требованию он оделся в те же брюки, в которых защищался, и свежую рубашку, подаренную ему матерью — мероприятие обещало быть пафосным, — и не прогадал. Публика в тесноватом и скудно освещенном выставочном зале собралась модная. Фотографии Илье предсказуемо не понравились, но вот халявное шампанское — очень даже. Он уже успел всосать в себя два бокала, когда Ксюша наконец-то освободилась достаточно, чтобы уделить ему внимание. — Перекурим? — бросила она в его сторону тоном, не допускающим пререканий. Они вышли на улицу и закурили. Ксюша прислонилась спиной к стене и вскинула на него густо намазанные черным колдовские глаза. — Ну? — потребовала она. — Что с тобой происходит? Решил остаться с Олей? Илья вздохнул и покачал головой. — Нет, мы завтра расстанемся, я думаю, — невесело хмыкнул он и глубоко затянулся сигаретой. Ксюша кивнула без тени сочувствия. — Давно пора, — отрезала она. — Ты пропал на неделю после того, как практически сделал ей предложение. Ты знаешь, как она переживала? — Да, да, знаю, я мудак, — отмахнулся Илья и перешел, наконец, к интересовавшей его теме: — Сеня тебе пишет? Ксюша приподняла одну фактурно подведенную бровь: — А что, тебе нет? — Мне кажется, он не хочет меня тревожить, — делано небрежно пожал плечами Илья. — Все, что я знаю, это что его отец в больнице, и что все достаточно серьезно, чтобы он пропустил вручение. Он говорит, что я ничем не могу помочь, но я беспокоюсь, блин. — У него рак, — поморщилась Ксюша и резко выдохнула дым. — Терминальная стадия. Ты знаешь, у них отвратительные отношения. Не знаю, чего ради Сеня там ошивается, вряд ли его батек на смертном одре решил раскаяться и наладить отношения с блудным сыном. Хотя всякое возможно, конечно. — Наверное, он там ради матери, — предположил Илья. — Скорее всего. Хотя мать у него тоже… — Ксюша махнула рукой в жесте, полном явного осуждения. — Да уж, — кивнул Илья, хотя он понятия не имел на самом деле, что у Сени за мать. Как-то не всплывало в их разговорах, а если и всплывало, то он об этом благополучно забыл. — Я очень хочу его как-то… поддержать, — вздохнул он с намеком. — Я тоже, — тоскливо вторила ему Ксюша. — Но он такой упрямый… Как уехал, и слова лишнего из него не выдавишь. Я думала — надеялась, — он хоть с тобой пооткровеннее. — Да уж, — повторил Илья разочарованно и отшвырнул окурок куда подальше. — Просто будь для него, ну, если не рядом, то хотя бы в зоне доступа, знаешь? — сказала Ксюша, поправляя манжеты своего вычурного кружевного платьишка. — Я уверена, ему это нужно, и выбрал он тебя, потому что все мы не без изъяна и покупаемся на смазливую мордашку. — Эй, — слабо откликнулся Илья, — ты тоже меня когда-то выбрала, не забывай. — А я и говорю, — не смутилась его бывшая девушка, — все не без изъяна. Кто там без, ла-ла-ла, путь да кинет в меня камень. «Что-то из библии», — подумал Илья и кисло улыбнулся. Они вернулись в значительно подушневший под парами алкоголя и претенциозных бесед зал, где Ксюша отправилась выпонять свои обязанности (которые, насколько Илья мог судить, в основном заключались в том, чтобы командовать открывать шампанское и смеяться над чужими шутками). Илья немного поошивался рядом, выпил еще шампанского, и в какой-то момент оказался, неожиданно для себя, представлен все той же Ксюшей фотографу, за чьим авторством и организована была выставка. Фотограф выглядел не намного старше них и являлся типичным представительством модной московской творческой сцены. Художественно уложенные кудри падали крупными кольцами на лоб, неопределенного цвета глаза прятались за светоотражающими очками-нулевками, и в левом ухе у него болталась сережка в виде розового мишки-харибо. — Максим, — представился он, с улыбкой протягивая Илье широкую ладонь с короткими плоскими ногтями, совершенно не вяжущуюся с его имиджем тонкокостного интеллигента. Илья ее охотно пожал, оглодавший до тусовок, повеселевший от шампанского — и едва удержался, чтобы не показать язык опасно стрельнувшей в него глазами Ксюше. — Илья, — широко улыбнулся он во все тридцать два и добавил: — Ксюшин друг. — Да, я понял, поэтому и попросил нас представить, — Максим прервался, чтобы приобнять и поцеловаться с подошедшей к нему роскошной девчонкой в переливчатом фиолетовом платье, но потом снова повернулся к нему. — Ты не похож на ее обычных друзей, видишь ли. — И что это значит? — приподнял брови Илья в фальшивом недоумении и тут же рассмеялся. — Да уж, а то я не в курсе. Сорри, я ниче в этом, — неопределено обвел он рукой фотографии, — не понимаю. — Да, Илья и искусство — это как вода и масло, — встряла Ксюша, неприятно улыбаясь в его сторону. — Неправда, — раздраженно ответил Илья, — че ты знаешь! Мне нравится живопись. Карандашная. Портреты. — Графика, а не живопись тогда, — закатила Ксюша глаза. — Если карандаш. И с каких пор… — Ксюш! Можно тебя на минутку? — потянул ее за рукав какой-то парень в полосатом костюме. Девушка кивнула и, извинившись, ушла за ним вслед, оставляя Илью наедине с Максимом. От нечего делать Илья стащил с ближайшего стола еще один бокал шампанского и, подумав, протянул фотографу второй. — Графика, значит, — сказал Максим. — Вот уж к чему у меня никогда не было склонности. Почему именно она? Илья пожал плечами, отпивая из своего бокала. — Не знаю. У меня друг рисует — сам я, как и говорю, ничего в этом всем не понимаю. — Значит, друг-художник, то есть, простите, график, — он закатил глаза и подмигнул Илье, вырвав у того короткий смешок, — пробудил в тебе любовь к своей форме искусства. Может, друг-фотограф научил бы и любви к фотографии? Илья моргнул, не вполне уверенный в этой логике, но Максим уже, со словами «давай покажу тебе пару своих любимых работ», вел его куда-то вглубь зала, легко направляя ладонью на пояснице. — Что думаешь насчет этого? — спросил он, наконец останавливаясь и совсем немного отстраняясь. — Не стесняйся быть откровенным, хуже всего — фальшивое восхищение, терпеть его не могу. Перед ними была серия черно-белых мелкоформатных фотографий, изображающих фигуры и лица молодых, предсказуемо привлекательных мужчин и женщин. Хотя нет — Илья прищурился, — не предсказуемо привлекательных. Если присмотреться, лица у них были самые разные, некоторые довольно странные, да и тела не всегда соответствовали стандартам красоты. Тем не менее, каким-то образом фотограф смог отыскать в каждом из них что-то, что делало их неотразимыми — какую-то черточку, ракурс или деталь, благодаря которым каждое лицо и тело приобрело неуловимую чувственность и артистичность. — Ого, — невольно охнул Илья, делая шаг вперед и нагибаясь, чтобы рассмотреть поближе одну из особенно приглянувшихся ему фотографий. — Блин, круто. Какие они все красивые получились. — Ты находишь? — довольно откликнулся у него за спиной Максим. Когда Илья выпрямился и повернулся к нему лицом, тот улыбался — вокруг глаз у него веером разбежались морщинки. Илья мысленно изменил свое мнение о его возрасте (все-таки постарше), как и о том, что все фотографы с выставками — претенциозные ублюдки. — Да, — кивнул он, — мне очень нравится, — и моргнул, отчего-то смущаясь. — Я рад, — спрятал Максим улыбку за краешком бокала. — Самая большая похвала — это когда твое творчество нравится людям, не связанным с искусством, знаешь ли. — Да, слышал об этом, — не сдержал смешка Илья, и нервно кашлянул. — Это наименее популярные мои работы, кстати, — заговорщически наклонился в его сторону Максим. — Большинство людей находят их скучными, но я почему-то так и думал, что тебе они понравятся. Твоя подруга не права, кстати. Ты тонко чувствуешь, а значит, к искусству ближе многих, пусть и не создаешь его напрямую. Он повернулся лицом к стене и нежно, почти любовно провел кончиками пальцев по краешку одной из фотографий. — Если ты не против, я бы хотел обменяться с тобой контактами, — неожиданно сказал он, переводя на Илью цепкий взгляд светлых проницательных глаз. — Из тебя бы вышла вдохновляющая модель. Уверен, что твой друг, если он хоть сколько-то стоящий художник, уже не раз рисовал тебя. Илья почувствовал, что абсурдно краснеет. Он неопределённо повел плечами, но Максим, явно заметив его смущение и по-своему расценив его, улыбнулся с видимым удовольствием. — Вижу, что рисовал. Завидую. Будь добр, — он ловким жестом протянул ему последний айфон без чехла, идеально чистый и без единого дефекта. — Вбей свой Телеграм или Инсту, смотря что тебе удобнее. Неуклюжими пальцами Илья послушно вбил в ТГ свой ник и отправил базовый смайлик. Аватарка у Максима была черно-белая, с объективом камеры, закрывающим один глаз — селфи в зеркале. Кто бы мог подумать. — Спасибо, — принял тот обратно свой безупречный телефон, ловко пряча его в карман явно дорогих дизайнерских брюк. — Я напишу. А теперь, если позволишь, — он вдруг пододвинулся очень близко к Илье, настолько, что тот почувствовал тепло от его следующих слов у себя на щеке и немного покрылся мурашками, — мне нужно идти обмениваться дежурными любезностями с людьми, которые по большей части не вызывают у меня ничего, кроме стойкого отвращения, потому что я хочу и дальше заниматься своим любимым делом с комфортом. До встречи. И, легко коснувшись пальцами его плеча, Максим подмигнул ему и вскоре уже активно беседовал с какими-то деловыми господами лет сорока, рассматривавшими его особенно крупную, странную и абстрактную фотографию. Илья с минуту простоял на месте, глупо моргая, пока наконец не отмер. Допил залпом остатки своего шампанского и отправился искать Ксюшу, чтобы попрощаться и сбежать отсюда поскорее — произошедшее странным образом выбило его из колеи, и он никак не мог нащупать в своих непослушно расползающихся мыслях причину этого. Ксюша ослепительно улыбалась каким-то болтающим людям, но на его «перекурим?» согласно закивала и вскоре последовала за ним на улицу через черный ход. Как ни странно, курили они молча — вплоть до того момента, когда Ксюша вдруг резко выдохнула и со странным весельем покачала головой: — Боже, Илья, как же я тебя иногда ненавижу, честное слово. — А что я сделал, — слабо отмахнулся Илья, надеясь, что она объяснит ему его запутанные чувства. — Даже Максим! Черт возьми, даже Максим… — Ты думаешь, он флиртовал со мной? — вдруг осенило Илью, и он, почувствовав истерическое желание заржать, поспешно затянулся сигаретой. — А ты нет? Дал ему свой номер? — Он сказал, что хочет меня пофоткать. — И я не сомневаюсь, что это действительно часть того, что он хочет с тобой сделать. — Мне кажется, он решил, что я сплю со своим «другом-художником», о котором я, возможно, случайно упомянул. — Да, он такой — проницательный. Иначе не стал бы таким богатым и знаменитым. Илья помолчал какое-то время, а потом вздохнул и признался: — Все, о чем я могу думать в последнее время, это Сеня. Мне кажется, у меня никогда такого не было, чтобы буквально все мои мысли были об одном, и это другой человек. Ксюша ничего не ответила. — Я его жестко обидел, — продолжил Илья и проглотил горький комок в горле. Никотин, видимо. — М. — Что мне сделать, чтобы он меня простил? — А почему тебе так важно, чтобы он простил тебя, Илья? Илья быстро заморгал, потрясенный этим глупым вопросом. — В смысле? — громко воскликнул он. — А… А как же иначе? Типа… Что ты имеешь в виду, он должен меня простить! Ксюша раздраженно махнула рукой с зажатой между пальцами сигаретой, роняя пепел по широкой дуге себе под ноги. — С хуя ли он тебе что-то «должен», козлина? Если кто-то кому-то что-то должен, то это ты ему! Если бы он больше думал верхним мозгом, он бы на тебя забил и жил бы спокойно. Блять! Илья возмущенно надулся: — Он меня любит! А значит, ему со мной хорошо… будет, потому что я его тоже люблю, и я теперь готов быть с ним, типа, полностью, в отношениях. Если он меня простит. Жить с ним, и все такое… Ксюша брезгливо скривилась: — Тьфу, блин. Хорошо, давай я тебе расскажу, почему ты так хочешь, чтобы он тебя простил, а ты послушаешь, а потом скажешь мне, права я или не права. Только послушай внимательно, да, и подумай хорошенько! Ты, Илья, больше всего любишь простую и удобную жизнь, которую тебе обеспечивают другие люди. Сначала твои родители, теперь Оля, Сеня… Ты паразит! Ты хочешь, чтобы Сеня тебя простил, потому что так к тебе вернется твоя простая жизнь: ты с Олей разъедешься, а это было неизбежно и без Сени, и тут же влетишь в Сенину хату, готова поспорить. Заставишь его жизнь крутиться вокруг своей, а он, потому что он идиот и романтик, с удовольствием тебе это позволит. И так, пока тебе не станет скучно в рутине, или пока он не выгорит от этого одностороннего абьюза — смотря, что первое произойдет. Все! Финита ля комедия. Ну как, скажи мне, что я не права! Что ты это «решение» бегать за Сеней принимаешь сознательно, а не из инфантильной своей безысходности! Она замолкла, тяжело дыша и глядя на него широко раскрытыми глазами, полными праведного гнева. Илья сглотнул и отвел взгляд. Мысли роились у него в голове толстыми помойными мухами, не желая превращаться во что-то более оформленное. — Ты не права, — слабо и неубедительно возразил он, и Ксюша разочарованно фыркнула, откидываясь на стену. — Просто похерите друг другу время, — уныло пробормотала она, затягиваясь остатками сигареты. — Лучше сразу, как пластырь. Илья вдруг почувствовал злость. — Ты ему об этом говорила? — процедил он сквозь зубы, чуть подаваясь в ее сторону. — Вот это все говно, которое ты на меня сейчас вылила, ты в его сторону им тоже брызгала, да? И в Олю? Говорила им обоим, какой я ублюдок, лентяй, мудак, паразит? М? — Илья, — напряженно сказала Ксюша, но он отмахнулся. — Да не, можешь не отвечать, я и так вижу, что говорила. Наверное, и сейчас говоришь. Может, это ты ему вообще нашептала, блять, в ухо, что нам нужен «перерыв», и «время», и все такое! Да? Да, блять?! — он почти кричал. — Илья, блять, сука, послушай меня, — зарычала Ксюша ему в лицо снизу вверх— а он и не заметил, что подошел так близко, что навис над ней угрожающе. — Если он попросил у тебя «время», пока он в Питере сидит в больнице у своего умирающего от рака отца, это его дело! Но я ему ничего такого не говорила. Я ему говорила честно, что ты ребенок, но он и сам это видит, потому что он не дурак — просто влюбленный идиот и хронический романтик. Илья отшатнулся и спрятал лицо в ладонях, падая спиной в стену напротив. Черт возьми, все по пизде, все, все по пизде. — Илюш, — раздался над его головой Ксюшин тихий голос, и ее маленькие ручки легли ему на плечи, принялись осторожно поглаживать. А. Оказывается, его потряхивало. — Илья… — Я не специально… — жалобно всхлипнул Илья. В голове кружились то ли мухи-мысли, то ли пузырики от шампанского. — Я его люблю, Ксюх, я хочу быть для него лучше, я знаю, что я говно… Но я стараюсь, честно. Я хочу приехать к нему и поддержать его там, ты знаешь, каким он становится, когда у него все плохо, он закрывается в какую-то раковину, перестает есть, пить, спать, курит как паровоз… — Ксюша размеренно поглаживала его по спине, периодически издавая невнятные звуки согласия. — Ему лучше со мной, ему лучше со мной, — повторил он дважды, будто и себя пытаясь убедить в этом тоже, — а мне с ним, и это, наверное, и есть любовь. — Эх, Илья… — вздохнула Ксюша, и ничего не ответила. Какое-то время спустя, когда он смог, наконец, взять себя в руки (чудо, что их за это время никто не побеспокоил), они расцепились и отошли друг от друга на приличное расстояние. Лицо у Ильи горело и было наверняка красным, как помидор. — Прости, — тупо попросил он, и сорванно кашлянул. Ксюша молча закурила две сигареты одновременно и протянула одну ему, фильтром вперед. — Ничего, — тихо сказала она, когда он принял от нее эту трубку мира. — Ты меня тоже. Я, наверное, переборщила немножко. — Чуть-чуть, — хмыкнул Илья. — Ладно, хватит, хватит, — фыркнула Ксюша. — Я не знаю, где он живет в Питере, — через какое-то время сказал Илья. — И в какой больнице его отец лежит. — Тебе точно не стоит с бухты-барахты появляться в его больнице, Илья, ты издеваешься? — Не, не, ты права, конечно. Просто… — Напиши ему, что ты хочешь его поддержать, но поймешь, если он не готов принять от тебя помощь, — предложила Ксюша. — Завтра, когда расстанешься с Олей. — Ты можешь помочь мне сформулировать? — спросил Илья и его подруга закатила глаза, но со смешком кивнула. — Только если ты сначала искренне попытаешься сам. — Хорошо. — Я пойму, если ты писал на отъебись. — Я не сомневаюсь. Они обменялись улыбками, и Илья вдруг почувствовал приступ большой любви и признательности к этой склочной, грубой, часто недоброй девушке, которая несмотря ни на что осталась ему другом. — Ксюш, — легонько потянул он ее за кружевную манжету. — Че? — буркнула она, глядя куда-то мимо него. — Спасибо. Девушка громко и выразительно фыркнула, но затем почти ласково пихнула его в плечо. — Не благодари меня, помогать сирым и убогим нам сам Господь-Бог завещал. — И все же. Спасибо. Ксюша еще пофыркала, но потом загребла его в объятья. — Я правда надеюсь, что у вас все будет хорошо, Илюш, — пробормотала она ему куда-то в грудную клетку. — Вы друг другу подходите. — Да, — улыбнулся Илья, прижимая к себе ее теплое тело. — Я тоже так думаю.

***

Вручение прошло предсказуемо скучно и без выдающихся инцидентов. Послушали однообразные речи профессоров и отличников, обсудили варианты выпускного, сойдясь на аренде клуба. Декан отдал Илье Сенин диплом без лишних вопросов, сочувственно покачав головой и похвалив его за то, что он помогает своему другу в непростой, да, такой непростой ситуации, ай-яй-яй. — Передай Сенечке, что мы рады будем видеть его в аспирантуре, — добавил в завершение Святослав Игнатьевич. Илья не пошел на последующую спонтанную пьянку — вместо этого он понуро направился домой, убираться перед приходом своей пока-еще-девушки. Мандраж был невыносим: в перебивках между протиранием поверхностей и подметанием полов Илья дважды сбежал в магазин за сигаретами (умудрившись потерять первую пачку где-то между двумя комнатами) и отжался в общей сложности сто двадцать три раза, в итоге изведя себя к ее прибытию до полусумасшествия. Оля пришла в шесть часов вечера, как и написала с утра, минута в минуту. Илья впустил ее в квартиру и в очередной раз поразился тому, какая она красивая. Густые темные волосы, ясные голубые глаза, округлая увесистая грудь в скромном вырезе простенького, но симпатичного платья, и длинные красивые ноги. Блять. Илья чмокнул ее в щечку и предложил чаю, как будто они в Англии и сейчас пресловутый файв-о-клок. Вооружившись цейлонским (в пакетиках, куплен Олей), они уселись по разные стороны стола, напротив друг друга, как стрелки в вестерне. Если бы где-то играл Морриконе, ну или хотя бы тикали какие-нибудь механические часы, картина была бы полной, но так на кухне повисла неуклюжая, на взгляд Ильи, тишина. — Как съездила? — картонно улыбаясь, нарушил ее он, и Оля легко пустилась в повествование о том, как прекрасна Тверь, как хорош ее родимый дом, дорогие друзья и т.д. и т.п. Илья кивал и поддакивал в нужных местах, иногда задавая наводящие вопросы. Когда пришла его очередь, он принялся рассказывать Оле о том, как спонтанно скатался на дачу, как получил диплом, бла-бла-бла… — Илюш, — прервала в какой-то момент его мучения девушка, и он чуть не прикусил язык, проглотив суетливо лезущие на него слова. — Мне кажется, нам стоит взять перерыв в отношениях. — О, — выдохнул Илья, откидываясь назад на стуле, и глупо заморгал, пытаясь понять, как и что на это ответить. Оля, похоже, приняв его молчание за шок, заторопилась с объяснениями: — Мне кажется, ты согласишься со мной, что все не очень гладко. Я… Ты говоришь о будущем, но в том формате, в котором сейчас… строятся наши отношения, мне сложно представить это будущее… — Нам нужно расстаться, — брякнул Илья и шумно сглотнул. — О, — пришла Олина очередь ошеломленно молчать. — Прости, — уткнулся Илья взглядом в стол. Его ногти болезненно вонзились в мясо ладоней — так крепко он, оказывается, сжал под столом кулаки. — Нет, я… Наверное, это к лучшему, — очень спокойно и рассудительно сказала Оля, а потом, к Илюшиному ужасу, ее нижняя губа вдруг задрожала и по щекам покатились крупные прозрачные слезы. — Блин, Оль, — потерянно проныл он, поднимаясь на ноги и неуверенно покачиваясь рядом с ней, не решаясь прикоснуться. — Нет, нет, все нормально, я… ч-чувствовала, что к этому все идет. Ты так отдалился в последнее время, и я так и не с-смогла стать тебе хорошей девушкой… — Я не хочу, чтобы ты пыталась кем-то стать из-за меня, — отчаянно признался Илья, осторожно приобнимая дрожащее и еще недавно такое любимое тело. — Я думаю, в этом все дело… Ты прекрасна, и не должна ради кого-то меняться. Просто… Рядом с тобой должен быть человек, который… — он замялся. Все, что он мог сказать дальше, казалось жестоким. «Который любит тебя?» «Которому тебя достаточно?» Ужас. — Эм. Мы можем остаться друзьями? Оля в его руках затряслась сильнее, и Илья, сначала подумавший, что она рыдает, удивился вдруг услышать ее смех. — Друзьями? Ох, Илья… Я люблю… любила тебя. Если мы расстанемся, я не хочу тебя больше видеть — по крайней мере, какое-то время точно. — Блин, — выдохнул Илья и попытался было отстраниться, но ее ручки его удержали, так что он продолжил обнимать ее, неловко над ней согнувшись. — Что поделать, — всхлипнула-фыркнула она и сжала коготки у него на плечах. — Ау. — Прости. — Ты меня прости. — Не прощу, прости. — Что за?.. Оля снова рассмеялась и оттолкнула его от себя. Ее глаза влажно блестели, и лицо было красным и немного опухшим, но хотя бы слезы течь перестали. — Я заберу свои вещи, — деловито сказала она, поднимаясь на ноги. — Помоги мне. — Прямо сейчас? — удивился Илья, выпрямляясь в полный рост. — Не хочу растягивать это… сомнительное удовольствие. — А… Ладно… Собрать Олины вещи оказалось довольно легко, на что уж она проводила здесь половину ночей в неделю. Сказалась ее привычка к порядку — вся одежда была разложена ровными стопками, косметика собрана, ванные принадлежности утрамбованы в один ящичек. В поисках своих тетрадей Оля заглянула в письменный стол, куда Илья смахнул Сенин рисунок — ее глаза мазнули по нему с отстраненным любопытством, а у Ильи тем временем сердце на мгновение упало в пятки. Но она ничего не сказала. Меньше, чем час спустя Оля стояла на пороге с полной (Илюшиной) сумкой своих вещей. — Я верну ее тебе через Ксюшу, — пообещала она. — Не парься, можешь себе оставить. Слушай, — Илья замялся. — А Ксюша… тебе говорила меня бросить? Оля приподняла брови в неподдельном удивлении: — Что? Нет, конечно! Она всегда говорила, что ты дурак, но не конченный, и вообще тебя больше защищала, чем нет… Хотя манера у нее своеобразная, это точно. — Ха… Понятно, — улыбнулся Илья и в последний раз прижал Олю к себе, глубоко вдыхая аромат ее духов и шампуня. Сердце бешено колотилось у него в груди, и часть его хотела закричать: «Все это шутка! Глупая шутка! Ничего мы не расстаемся!» — но куда большая часть чувствовала позорное облегчение. — Я рад, что вы подружились. — Я тоже, — согласилась Оля и вдруг озорно добавила: — Возможно, лучшее, что вышло из наших отношений. — Эй! — притворно возмутился Илья и сорванно выдохнул ей в волосы. — Я правда тебя любил, Оль. — Илья… — начала было она, но замолчала и, спустя мгновение, отстранилась, упорно глядя мимо его плеча. Глаза у нее снова блестели. — Я пошла. — Давай. Я вызываю такси. — Спасибо. И, развернувшись, его теперь бывшая девушка скрылась за входной дверью, оставив за собой пустые полки и ящики и легкий запах духов. Илья лег на холодную чистую постель и закрыл глаза, старательно гоня из головы любые мысли. Достигнув буддистского душевного равновесия (нет), он достал телефон и открыл переписку с самим собой в ТГ. «Привет», — написал он и тыкнул сенд. «Я скучаю» «Ты был прав, что нам нужно время, потому что теперь я лучше чем никогда знаю, что ты мне очень нужен.» «без тебя все…» — он стер и на какое-то время задумался. «Я расстался с Олей», — снова стер, но затем написал снова. «Прости, что это заняло столько времени, я боялся» Встал, пошел на кухню, сделал свежую кружку чая. Посидел три минуты, глядя на часы, в ожидании, пока он заварится, затем выкинул пакетик и вернулся в спальню. «Я очень хочу как-то тебя поддержать, но пойму, если ты не хочешь», — написал он и скривился от неестественности этой фразы. Сеня (не будь он в предположительно ужасном настроении) ржал бы до слёз. Что ж, еще одна попытка. «Сеня, я люблю тебя очень сильно. С Олей расстался. Давно надо было это сделать, но я боялся. Больше не боюсь, — откровенная и очевидная ложь, пришлось стереть. — Сделал, не смотря на то что все еще боюсь, — фу, говно. Удалить, удалить. — Но я пиздец как по тебе скучаю. По сравнению с этим все остальное кажется полной херней. Пожалуйста, скажи, что я могу приехать и хотя бы просто быть рядом. Твой диплом забрал.» «Если вдргу я приеду, а ты посмотришь на меня и скажешь вали, я свалю. Обещаю» «Вообще…» — так, ну-ка, минуточку. Илья прервался и вскинул широко распахнутые глаза к потолку — ему вдруг пришла в голову совершенно гениальная мысль. Что, если он просто приедет в Питер и напишет об этом Сене потом, давая ему выбор, видеться с ним или не видеться, но не заранее, а в моменте! Тогда не нужно выдавливать из себя все эти неуклюжие неестественные слова насильно — они сами появятся в нужный момент, как оно обычно бывает! Просто — «привет, я в Питере, если ты вдруг хочешь встретиться»… Хм, нет. Про Олю точно нужно написать заранее. Что если… «Сеня. Скучаю по тебе безумно. С Олей расстался. Твой диплом у меня. Я в Питере, сегодня утром приехал. Если не захочешь меня видеть, я пойму. Просто подумал, что буду рядом, если вдруг захочешь» И адрес отеля. Идеально! Конечно, Илья предпочел бы вписаться у кого-нибудь из своих знакомых, или у друзей друзей, чтобы сэкономить — но вдруг Сеня захочет остаться наедине? Сам-то он, наверное, живет дома вместе с матерью. Если отец в больнице. Да?.. В целом, кисло оценил он свои финансовые возможности, денег у него до конца месяца оставалось совсем немного. Хватит на билет в один конец и, наверное, на две ночи в каком-нибудь средненьком отелишке. У мамы, что ль, попросить… Ну да, попросит, если вдруг прижмет. Мама не откажет. И, довольный наметившимся планом действий, Илья в приподнятом настроении вскочил на ноги — чего время терять! Благо поездов между двумя столицами ходит так много, что в каком-нибудь да будет свободная койка. А верхняя-нижняя, боковая или у туалета, плевать. Любые неудобства стоят того, чтобы увидеться поскорее с Сеней. Чуть не насвистывая, он бросил телефон на кровать и отправился собирать рюкзак в дорогу.