Adios

      Линзы говорили о том, что за стеной ещё двое людей Фиска. Майлз нервно переминался с ноги на ногу, карауля в высоком потолке персонального крыла здания. Он пытался выудить как можно больше приёмов, которым его успел обучить Питер. Этого, в очках, можно было легко вырубить со спины, и тогда у него ещё будет секунды три на второго, в двух метрах левее. Не подвела бы невидимость... Он искоса глянул на кокон свежей паутины в углу.       Орудие Бродяги не воспринималось телом, и вся суть скрытного боя сводилась бы на нет, надень он перчатку сейчас. В открытой конфронтации пока не было смысла. Пока. Майлз сжал кулаки до легкого хруста. Он припрячет эту штуку здесь, поближе к кабинету Уилсона.       Майлз почувствовал, как сводит от волнения живот, когда огромная тень двинулась вдоль коридора. Замер, провожая взглядом до конца, пока не захлопнулись двери. Секунды тянулись всё длиннее, приходилось держать в балансе всколыхнувшийся страх. Правильно ли он поступал? Он ведь ещё подросток, почти ребёнок, не решился бы на подобное даже с подачи лидера их группы... Но ведь решился же. Так никому и не сказав. Волнение сковывало суставы, лучше всего помогал естественный антидот — гнев. Он силился гнать из головы воспоминания о погоне, о драке в доме Мэй, о том как хотел исчезнуть. Вместо этого раз за разом виделись глаза Аарона. Почти осязаемо — тепло его рук, затухающий голос. Собственный плач, беззвучный, отдающий в грудь давящей болью. Нет. Хватит с него слёз, он должен быть взрослым. В него верили. Аарон говорил с ним в последние минуты своей жизни, и он сделает всё, чтобы слова не оказались пустым звуком.       Снова взгляд в угол, где покоилась обмотанная в паутину перчатка. Снова рой сомнений, заглушающий мысли. Ладони потеют, зрение в полумраке обострилось даже через сдерживающие линзы.       Господи, как же страшно.       Телохранителя подкосило, как от удара молнией, всего через секунду оба оказались прижаты к потолку слоем паутины. *       Когда Питер проснулся, за окном всё ещё держался холодный покров ночи. Краткий и многократный сон по одному-два часа — очень характерно для его ежедневного супергеройского режима. Не давало размякнуть и держало в относительном тонусе. Он широко зевнул, выбираясь из под сладкого объятия пледа, в голове тем временем восстанавливались кусочки прошедших событий. Картина улеглась полностью как раз когда взгляд остановился на тонком силуэте у окна.       Даже теперь не мог не засмотреться. Даже зная, что через минуту ждёт нелёгкий разговор, не может не любоваться молодым стройным телом, острой линией плеч, смешной кучерявой "гривой". У Паркера случались повороты не туда, часто, с таких, как он, уже смело можно было писать трактат по психотерапии. Но влюбиться в мальчишку из параллельного измерения, которому он ко всему прочему в отцы годился... Мог ли он винить себя за ошибки, совершённые в столь неординарной ситуации? Когда нет инструкций, прецедента, когда подводила даже хвалёная интуиция?.. В конце-концов, он тоже человек, пускай усовершенствованный физически, но с душой миллионов, с такой же, как у всех. Мог он простить себе свои оплошности с оглядкой на условия, в которых его угораздило застрять?       Майлз вдруг развернулся к нему всем телом, встречаясь глазами с ночным гостем. Нет, не мог.       Между ними с треском провисало напряжённое молчание. Не слышно далёкого рёва дорог, не играет даже фанк в неизменных наушниках на учебном столе. Питер попытался в полумраке распознать эмоции на лице Майлза, отчего, наверное, опять щурился так, что от уголков глаз поползли дорожки морщинок. Моралес стоял, прислонившись спиной о стену, руки сложены, взгляд спокойный, фиксированный. Гвен, кажется, как-то упомянула, что в стрессовых ситуациях у него на короткие промежутки времени активизировалось ночное зрение. Это было, конечно, больше мифом, чем правдой. В период адаптации после укуса организм сталкивался с кучей побочных "способностей", большинство которых отсеивалось с течением времени. За Майлзом вот закрепилась невидимость и статическое электричество. "Его сетчатка способна улавливать минимальные источники света и воспроизводить окружающую картину. И там у него всё не как у нас, там всё сине-фиолетовое..." Почему-то мысль о том, что серьёзный на щи Паркер сейчас видится ему в термоядерном биологическом фильтре, немного развеселила.       — Хотел зайти, сказать, завтра вечером захватываем Коллайдер, — Питер выдал на одном выдохе. А потом — уже более доверительно, так, что голос осязаемо сменил вектор, — если чувствуешь, что готов, выступай. Никто из ребят не будет против.       Собственная куцость речи саднила, но всё лучше, чем продолжать сидеть и таращиться на парня. Хороший или нет, свой ход он сделал, теперь был черёд Майлза. Тот не шевелился, застыл, будто долго обдумывая что-то. Только взгляд живой, не отсутствующий, это уже радовало.       Шаг навстречу. Он показался из тени, искусственный свет с улицы ненадолго осветил лицо. Питер недовольно отметил чуть осунувшиеся контуры и залегшие под глазами тени. Даже иссушённый стрессом он был прекрасен. Меланхоличный, чуть медлительный. Веки тяжёлые, так что в полумраке виднеется чёрный абрис ресниц. Такой уж он: хоть переломись, а умудряется нравиться окружающим даже в состоянии коллапса. Интересно, что при этом обладает способностью невидимки.       — Майлз, я не мастер объясняться в таких вещах. Но я понял, что мог сделать неправильные выводы из правильных суждений. Ты не тепличный цветок, иначе здесь бы тебя не было. Выберешь врезаться в один и тот же дрон — твоё дело, — он увидел, как Моралес чуть наклоняет голову вбок, зеркаля манеры Гвен. Слушает.       — Если живёшь моментом, то будь по-твоему. Я больше не стану препятствовать, обещаю. Если чувствуешь, что так будет правильней... Вперёд. Может быть, ты и прав, — Питер чувствовал, как предательски подступает ком к горлу, — просто... Тяжело — видеть, что происходит и делать только хуже. Прости меня.       Он умолк. Вопреки ожиданию, на сердце легче не стало, только больше подстёгивало от ожидания реакции Майлза.       Моралес вдруг сделал ещё шаг навстречу, снова как-то странно смотря на него. Стало тепло от того, как он, опустившись, приник и устало опустил голову ему на колени, чуть обхватывая руками. Так, что выступили угловато лопатки. Питеру, наверное, никогда ещё не доводилось видеть его настолько беззащитным перед окружающим миром. Лучше бы Моралес врезал ему хорошенько, для отрезвления, лучше бы впервые по-настоящему наорал на него. Всё лучше, чем молча изводить... собой. Питер тепло погладил по голове, чуть щекоча шею ногтями, и Майлз смешно поёрзал, устраиваясь поудобнее. В голове у Паркера устойчиво тянулась мысль, что он не заслужил такого. Не доверившегося в его руки мальчишку с глазами-лучиками, только не этих неогранённых, полудиких юношеских чувств к стареющему пауку; не того, как после удара под дых он всё равно возвращается сидит у него в ногах.       Провёл по густой копне волос, пропуская сквозь пальцы, и готов был поклясться, что Майлз вот-вот заурчит от удовольствия, как котёнок. Жёсткие, как проволока...       — Расскажешь мне о нём? — он в кои-то веки на сто процентов уверен, что его идея не была ебаной, — если хочешь.       Майлз приподнимается, смотрит исподлобья. В темноте глаза не золотистые, не карие — два чёрных озера. Зрачки расширены, наверняка, ночью он чувствует себя уверенней его, даже без паучьих линз. Он в своей стихии. Чёрт его знает, быть может, и ночное зрение не редуцировалось после периода адаптации, и ему теперь до последней детали видно, как волнуется Питер.       — Он начал меня учить рисовать, когда мне было лет семь. В Бруклине было полно укромных местечек, ну и как-то раз я собрал баллоны в рюкзак и тайком вылез из окна. Мы проторчали там целый день, до самого вечера. Когда я вернулся домой, думал, отец Аарону голову оторвёт, — Питер почувствовал, как Майлз тихо смеётся, — он просто... клёвый, я не знаю. Помню, когда совсем мелким был, всем любил рассказывать, какой он крутой. С ним я мог говорить о вещах, которые скрывал от родителей, — он вновь умолк, дав паузе закончить мысль за него.       Питер воззвал к внутреннему психологу, надеясь, что хоть сейчас интуиция не покажет средний палец.       — Не хочу показаться старым стереотипным мешком, но...       — Не волнуйся. Ты просто старый мешок, — Майлз хитро улыбнулся, поднимаясь и устраиваясь рядом, — потому что ты скорее всего прав.       — Косячки, значит, забивали? — Питер посмеивался, не замечая, как самому становилось легче от простой болтовни по душам.       — Один раз, мне не понравилось.       — Мне бы тоже не понравилось, будь мои родители копом и медсестрой.       Майлз тихонько фыркнул, намекнув, что слышал от Паркера шутки и посмешнее.       — А что насчёт "элитной школы"? — хорошо, что для таких, как Майлз, не нужно повторять.       — Примени дедукцию стереотипного мешка.       — Ты ведь вроде жил в латиноамериканском квартале...       — Та-ак, лучше молчи, я сам, — Майлз покачал головой, — нет, просто вечеринка у друга детства, день рождения... Ну, знаешь, как бывает. Без выпивки не обошлось, — он посмотрел куда-то вбок, видно, восстанавливая события в голове, — там был один парень, ну, в общем... Он мне понравился. Такой... тихий, знаешь? Короче, пока я с двух рюмок трепался направо и налево, кто-то должен был сохранять баланс во вселенной, — Моралес уморительно пожал плечами, мол, вот так дела тогда и решались, так и живём, — Мы... были вместе. Он классный, правда. Но нам не по пути, так бывает.       Питер помолчал, переваривая сказанное. Зная общительность и тактильность Майлза, такой вариант событий был вполне в духе его паучка. Сам Питер в его возрасте был полной противоположностью: скрытный, тихий. Неуверенный до раздражения.       — А девчонки?       — Было дело. Один раз пришлось удирать из дома от злобного отца семейства, — Майлз так закатил глаза, что Питер прыснул со смеху, — конечно, потом рассказал Аарону. Зря. Он потом успокоиться никак не мог, неделю подкалывал, стоило только поводу подвернуться.       Майлз с удовольствием слушал, как резонирует в груди у Паркера глубокий смех, отдавая вибрацией. Завораживает.       — Но он повёл себя как надо, когда я рассказал ему про... всё. Выслушал, а потом просто сказал, что я не один. Что при нём я могу трещать не только о девчонках. Что я не "что-то среднее" и не запутался. Родители не знали... Не знают. А он знал. Типа... Понимаешь, Питер Би Паркер? — подъехали чисто моралесовские шутки.       Он понимал. И ещё — совсем немножко завидовал, что в его вселенной всё сложилось не так мягко. Неудивительно, что Аарон пользовался таким авторитетом у мальца. Он бы и сам был рад познакомиться с ним... при иных обстоятельствах.       — Я так скучаю...       Питер заметил, как Майлз постепенно перебирался поближе, устраиваясь у того под рукой. Отмотка, пара часов назад. Он неконтролируемо всхлипывает и совсем плохо дышит, не в состоянии принять слова успокоения. Питер тогда подумал, что врагу бы не пожелал испытать паническую атаку в столь юном возрасте. Вряд ли Майлз переживал нечто подобное раньше, хотя теперь и здесь нельзя быть уверенным до конца... Самым отстоем Паркеру представлялось то, что универсального решения он не знал, да и вряд ли оно было вообще.       — В Квинсе... — и тут Питер понял, вот оно: пиздец. Уже настоящий, — в Квинсе, когда он схватил меня... Ты не видел, я снял с себя маску, чтобы он узнал меня, и... — Питер мягко положил руку на плечо, разрешая прислониться к себе, — он застыл, как машина. Я, кажется, просил его не делать этого, а он смотрел и смотрел, не моргал совсем, как будто его перемкнуло. А потом вдруг отмер и натянул маску обратно.       Питер заметил, что ладони у мальчика мелко подрагивают, и машинально накрыл своей руку Майлза.       — Я думал, думал... — он затих, как будто ему выкрутили громкость, оставив только еле слышный шёпот.       Догадывался, о чём он. Кому и перед чем в таких случаях скрывают лицо. Бедняга. Питеру оставалось только дивиться железной психике парня и тому, как тот вообще был в состоянии общаться и вести себя по-прежнему. Он хорошо помнил себя, в тот день, когда не стало дяди Бена. Вернее, помнил, но не себя... Переродиться после такого было настоящим подвигом, и Питер был бы не в силах осуждать Майлза, если бы тот в конец-концов не выдержал и сломался.       Он сжал кулак, ощущая какую-то иррациональную ненависть к обстоятельствам, к судьбе. Что не убивает, то делает сильнее? Нахер такие обстоятельства, если они творили такое с его мальчиком. Слишком много... Всего. Может, сам Паркер здесь был тоже не просто так. Может, зарождавшееся в нём чувство, жгущее изнутри всякий раз, как глаза мальчишки наполнялись испугом или горем, уже не списать на простую эмпатию.       Питер чуть откинул кучерявую голову, давая заглянуть себе в глаза. Тепло хрупкого тела рядом никогда не казалось настолько родным. Не просто друг, не просто наставник, не просто стареющий влюблённый дурень: он теперь был ответственен за него.       — Я с тобой, малыш. *       За окном начал высыпать свежий снежок. Где-то впереди, за зданием Виженс брезжила полоса рассвета.       Старый паук рассказывал ему историю. Майлз ещё никогда не был так поглощён событиями чужой жизни. Питер рассказал про детство, про дядю, про то, как вышвырнул из окна Кэррадайна, и как долгое время считал, что отмстил за смерть Бена. Про то, как бывало страшно и как тяжело бывало справиться. Питер не мог не заметить, как напрягся мальчишка на одном из моментов. "Всех спасти нельзя. Осознать это, принять нелегко. Но сделав этот шаг, становишься сильнее".       — Ты хотел отомстить ему? — тихо поинтересовался он, — Флинту?       Паркер тогда умолкал, надолго. Одно дело — хотеть сказать правду, другое дело придать этой правде форму.       — Это сложно, малыш. Он тоже не был абсолютным злом, понимаешь...       — Он ведь убил дядю Бена, — он впервые слышал, чтобы Майлз так цедил свою речь.       — Убил.       — И ты не хотел возмездия? За самого дорогого тебе человека, Пит?       — Это бы ничего не вернуло, Майлз. Убей убийцу — и количество убийц не убудет. Я поклялся себе не отнимать жизни, даже если они казались совсем никчёмными. Человек-Паук не убивает людей.       — Убей трёх убийц, и твоя система и гроша не будет стоить.       Питер немного растерянно глянул на него. Руки обхватывают ноги, голова на коленях. Съёжился, как мячик.       — К чему ты клонишь?       Поднимает голову, так, чтобы встретиться взглядами. Всё как обычно, всё на месте. И что-то нет.       — Проехали. * Густой слой пыли ещё не успел осесть, и Питер, то и дело кашлял и чихал, рыская от угла к углу. Очередная дверь, кажется, в один из кабинетов рядовых учёных (личную лабораторию Лив он перевернул вверх дном). Но когда ему удалось протиснуться сквозь завал, то он понял, что комната принадлежала супервайзору: то тут, то там валялись мониторы, кое-где аппаратура чудом уцелела: на экранах воспроизводились кадры, кажется, из кабинета Фиска. Питер приостановился.       Из кабинета Фиска.       В углу мычал до смерти напуганный супервайзор, надёжно укутанный в кокон. Уже теплее. Питер отыскал уцелевшую запись на столе и перемотал на пятнадцать минут назад. Времени мало. Если Майлз и был там, он мог просто стать невидимым, чтобы не попасться под руку Уилсона, и тогда даже запись видеонаблюдения не спасёт ситуацию. Паркер собрал остатки воли в кулак и нажал на проигрыватель.       Кингпин обретался в огромном кресле в окружении пары бодигардов, когда произошёл первый толчок: рамка видео покосилась, сам главарь обеспокоенно вскинулся. Паркер всматривался в каждый пиксель записи, пытаясь уловить изменения в положении теней, но тщетно.       — Что же ты задумал?.. — Фиск вдруг дёрнулся в сторону выхода, неуклюже разрывая расстояние гигантскими шагами. Вслед за ним утекли приспешники, на ходу вооружаясь огнестрелом. Через тридцать шесть секунд после включения записи кабинет опустел.       Питер выключил видео, и тут же его смяло от боли во всём теле. На несколько секунд он был не в состоянии шевельнуться. Дезинтеграция учащалась, следовало торопиться, пока был открыт портал. Большая часть приспешников Уилсона нейтрализована, теперь, согласно их плану, в игру вступал Моралес и активировал реверс квантовой полярности. Гвен, Пенни, Нуар и Поркер уже должны были успеть вернуться в свои измерения. Успел бы и он сам, но произошла ошибка. Какой-то сбой в идеальной системе, отчего панельное нутро коллайдера тряхнуло так, что Питер едва не навернулся, рискуя заработать сотрясение.       Его мир был уже открыт, стоило только сделать шаг... Но он не мог так просто уйти, не зная наверняка, что Майлз в порядке. Он бы глаз не сомкнул в своём Нью-Йорке от осознания, что пути назад уже нет.       Что могло пойти не так?       Паркер нетерпеливо переключил камеру с кабинета на коридор. Кажется, главарь направлялся в центр управления коллайдером, и Питер тут же перенастроился на показ главного зала. Фиск замаячил на экране, невероятно резкий и быстрый для своих габаритов. Бешеный, как и всегда, он как будто дрался с воздухом, выкидывая вперёд кулаки. Питер напрягся: вот это уже походило на правду. Краем глаза, всего на долю секунды он уловил движение в самом уголке экрана. Как будто смазанное пятно, помеха в съёмке, ничего, в общем-то, ценного... Уилсон в последний раз ударом рассёк перед собой пространство. А потом как-то странно замер, спиной к объективу, и рухнул на пол. Плёнка начинала зерниться.       Питер перемотал запись ещё. И ещё. Тёмное пятно в самом углу. Если приблизить? Толку нет, слишком смазано. Но центр управления оставался единственным местом, которое он не успел толком осмотреть. *       Они неуклюже ввалились через приоткрытое окно комнатки, подмёрзшие, но счастливые. После разговора по душам Моралес выудил старого паука из тёплого кокона и устроил блиц-кросс по знакомым с детства улочкам, местам уличных художников. Слово за слово, шаг за шагом он чувствовал, как его всё дальше и дальше отпускает, даёт дышать глубже. Как будто он перерождался, находясь с Паркером. Даже не со слов — с его присутствия становилось как-то легче, словно он выпутывал того из клубка своих переживаний.       На свежем морозе щёки у Питера зарумянились, и Майлз не удержался от того, чтобы порывисто поцеловать, ощущая чужой холод на губах. Питер в ответ на это только медленно окинул взглядом сверху вниз, чуть по-лисьи улыбаясь, и Моралес почувствовал, как знакомо начинают подгибаться колени. Когда взрослый смотрел на него так, внимательно, без снисхождения. Он обожал его. Не как кумира, то, что ощущал он, было куда безнадёжнее и ярче.       — Ты замёрз.       Лёгкую куртку давно следовало сменить на зимнюю одежду. Теплолюбивая Рио с ума сошла, выйди её мальчик на мороз в такой тряпке. Впрочем, раньше его и не согревала пара мозолистых сильных рук под майкой. Майлз уселся на шкафчике с одеждой, развёл ноги, разрешая Питеру приблизиться, соприкасаясь пахом, животом, грудью... Ради такого он был не прочь и помёрзнуть. Ладони неспешно, будто ненароком блуждали по телу, ещё холодные, так что кое-где Майлз смешно жмурился и вздрагивал, порывисто вздыхая.       — Тише, паучок... — шепот у шеи перетёк в поцелуй, чуть саднящий от щетины, а затем в лёгкие, дразнящие покусывания. Майлз силился не взвыть от такого напора, когда Питер медленно вёл ниже, к талии, оглаживал миниатюрные бёдра, так что внизу начинало приятно, мучительно-сладко тянуть. У Моралеса кожа бархатная, совсем нежная, особенно на чувствительной шее. Пальцы ног сами собой подогнулись, когда Питер влажно накрыл его рот своим, не оставляя компромиссов. Майлз стонет уже в него, не сдерживается, только сильнее подставляясь под властные касания, которые переместились выше, к груди.       — Quiero ser tuyo... — горячечно, в коротких перерывах, чтобы только глотнуть воздуха. Он в умелых, сильных руках, у Питера за плечами опыт, который ощущается в размеренности движений, в слаженности, гибкости. Моралес только с небольшой досадой пытается нагнать и здесь. Особенно, когда сам себе на его фоне кажется перевернутой на спину букашкой. Ластится к нему лихорадочно, повторяет за Питером "взрослые" повадки — и все равно не выдерживает натиска.       Паркер не отдаёт себе отчёта, когда правая ладонь уверенно завершает путь на тонкой шее. Как обхватывает и медленно начинает сжимать.       Он ещё может дышать. Под длинными пальцами ритмично бьётся пульс, слышно, как мальчишка сдавленно пытается урвать кусочек вдоха. Хочется сжать сильнее, чтобы услышать сдавленный голос, чтобы он полностью зависел от него... Красивый. Совсем юный, не прирученный. От доверчивого, полу-детского взгляда напротив подрывает самообладание. Излом бровей трогательный, практически беззащитный, рот приоткрыт.       — Питер...       Его как из ведра окатило льдом, и Паркер отдёрнул руку, доходя до того, что сделал.       Пять баллов, Паркер.       — Майлз, — он на всякий случай отшагнул назад, освобождая перед собой пространство, руки приподняты — безопасность. Мальчик смущённо глядит исподлобья, потирает шею, там, где только что перекрывали кислород, то и дело порывается что-то сказать. Тело лихорадочно, очень характерно сгенерировало волной пигмент, и Питер рухнул сквозь землю.       Если по милости Паркера пацан сейчас на его глазах ловит флэшбэк, Питер сам найдёт, обо что разбить похотливую башку, так чтобы потом не собрал бы сам Октавиус. О чём, блять, он только думал?..       — Всё в норме, чел.       — Я...       — Просто забей, — Моралес внимательно следит за ним, не разрывая зрительного контакта. Даже в полумраке тает от разреза глаз, от лучиков-морщинок на скуластом лице. От терпкого запаха взрослого мужчины на контрасте со всем, что ему доводилось ощущать ранее. К этому человеку влечёт так, что жар разливается по всему телу и узлом тянет в паху. Майлз удерживает его от извинений, трётся призывно о грубую щетину, быстро скользит по широкой груди и целует в шею. Ещё. И снова. Так, чтобы его вело, чтобы вовсе забыл, что хотел в чём-то оправдываться, — я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы сделал... своим, Питер, — голос опускается до осязаемого шёпота на шее. Щекотно.       Майлз увлекает его за собой, даже не касаясь, ведя одним взглядом. Ложится первым на матрас, подставляясь доверчиво под крепкие руки. Питер оглаживает его целиком, нежного, почти шёлкового. Сжимает точёную спину, уделяет внимание небольшим ягодицам, скользит ниже одним пальцем, вырывая из Моралеса просящий скулёж. Смотрит, как подгибаются у того пальцы ног от простых движений, и чуть надавливает.       — Питер... — Майлз понимает, что уже не в ладах с собственным телом, когда колени сами собой разъезжаются по ткани матраса. Когда сам упирается на локти, отчего сильнее прогибается в спине.       — Ты весь горишь, — такой маленький и податливый, полностью скрывается под широкими плечами Паркера. Питер не выдерживает и опускается почти всем весом, зарываясь в косматую гриву, вдыхает, как одержимый, его запах, целует, чуть покусывая, так что Моралес то и дело вздрагивает от ощущения зубов на шее. Под таким напором собственное ёрзанье о промежность Паркера кажется совсем беспомощным, — ничего не можешь поделать, да? — знакомые самодовольные нотки в бархатистом баритоне, и Майлз усиленно вздыхает под чужим весом, — хороший... такой, — продолжает ласкать шею языком, быстро, мокро, не щадя, отчего Моралес начинает откровенно стонать под ним. Опирается на руку, чтобы только коснуться себя, как вдруг Питер и здесь перехватывает инициативу.       — Обещаешь не дёргать током?       Майлз стискивает зубы, когда чужая ладонь целиком накрывает небольшой член и сжимает, начинает умело массировать. Ладони Паркера гораздо шире его собственных, захватывают больше, горячее, Моралес не смог бы хотя бы частично повторить такое, когда оставался наедине с собой. Когда касался себя там же, больше всего желая, чтобы также ласкал его Питер. Только он. Тот нагловато ухмыляется, когда он бёдрами начинает тереться вдоль его возбуждённого члена, изнывая от желания. Хороший мальчик, Майлз.       — Г-ганке, спрятал... В нижний ящик, я не дотянусь.       — Так ты воруешь у соседа присыпку?       — Это не присыпка, а масло для тела, дурень.       Питер раскатисто, как большой ленивый кот, ворчит и тянется длинной рукой в тумбочке. Жидкость в руках приятная, чуть вязкая на ощупь, и он аккуратно увлажняет его, растирает и начинает разогревать изнутри. Терпеливо, размеренно разминает, и Майлз тихо скулит и всхлипывает, насаживаясь сильнее. Он снова старается понравиться, заставить его хотеть, даже не думая, что неопытность только сильнее подстёгивает. Вдоль носа пролегла морщинка, когда член Питера медленно скользнул в него, заполняя целиком изнутри. Запрокидывает голову, чувствует, как руки ложатся на узкую грудную клетку, на рёбра, обхватывают, помогают задать темп. Аккуратные тёмные ладони сминают простынь, сосуды рук и шеи слабо отдают голубым свечением статики. Красиво. Слишком для него, он и помыслить не мог, что мальчишка заставит его так жарко хотеть, так резко толкаться внутрь. Ему больно, наверное, с непривычки, наверняка больно, но Паркер беспомощно осознаёт, что слишком похотлив для таких деталей. И что уже не может остановиться, только наращивать ритм. Стоило бы пожалеть... Потом же будет корить себя за то, что не может совладать с собственным вожделением.       Моралес насаживается на него ритмично, в меру своих габаритов, дышит совсем сбито. Не выдерживает в какой-то момент и запрокидывает голову, так что выступают тонкие ключицы и трогательная яремная впадинка. Питер давно уже не видел чего-то прекраснее. Мальчишка ему доверял, совсем не боялся, ручной такой. Проводит вдоль проступившей линии позвоночника, довольно, отмечает, как следом за ладонью прогибается Моралес. Он и не думал, что его могло сейчас повести сильнее.       Стоило бы держаться дольше, стоило бы, наверное, подумать немного о партнёре, который едва не в два раза меньше его. Да, всё-таки потом будет жалеть. Потом. Паркер разом загребает его за колючие волосы и доводит себя до оргазма в несколько движений. Замирает, прежде чем тяжело опуститься, вновь скрывая под собой Моралеса.       — Вот же чёрт...       — С суперсилой приходят суперслабости? — маленький чертёнок под ним ещё умудрялся вставлять свои пять копеек, но сил не нашлось даже для того, чтобы толком сползти с обожаемого паучка.       — Иди-ка сюда...       Моралес уже сам устраивается у него под боком, и Питер привычно обхватывает возбуждённую плоть, лаская одной рукой, другой прижимая Майлза к груди за затылок.       — Питер... — чувствует, как тот утыкается в него лбом, как знакомо вздрагивает и поскуливает.       Моралесу только рук не хватает, чтобы оплести ими всего Паркера, когда тот так умело обхватывает, сжимает, движет ладонью, заставляя почти плавиться под таким натиском. Тело волной генерирует пигмент на долю секунды, и Майлз кончает, приникнув к Питеру, повторяя изгибы сильного тела.       Меньше чем через минуту Паркер уже находит себя зацелованным до умопомрачения. Майлз как ни в чём не бывало ластился к нему, как щенок, пока Питер силился восстановить энергию.       — Нашёл же... Радость на свою голову, — он неуклюже мазнул рукой наугад, но так и не попал по цели, — угробишь ведь старика.       Он, наконец, приподнялся на локтях. В глаза лезли пряди волос, страшно представить, на кого он сейчас походил с таким причесоном. Хорошо Моралесу, он с таким ужасом на голове всю жизнь ходит, уже привык.       — Тебе надо бы помыться. И мне тоже.       — Ванная в коридоре, чувак, — Майлз многозначительно косится в сторону двери.       Питер обречённо натянул многострадальные треники. Оба переглянулись, сдерживая глупые шутки.       — Выход к окну у неё есть? *       Дверь наконец удалось выломать. Питер едва не потерял равновесие и по инерции улетел вперёд, скользя по гладкому полу. Осознание того, что произошло, пришло не сразу.       — Господи...       Он вмиг ослеп, оглох, онемел. Каждую мышцу тела сковало чуждое ощущение шока, когда мозг наконец воспроизвёл окружающую картину.       Питер медленно, будто оттаивая, приблизился к тому, что он сперва принял за кусок обломившегося этажа. В тени груды металла Фиска было не узнать со спины. Впервые он видел, чтобы Кингпина уложили на лопатки. В прямом смысле. Амбал не шевелился, не пытался сопротивляться, и Питер, собравшись, выпустил нить из шутера, крепясь к затылку Фиска. И резко потянул.       Он почувствовал, как сжимается что-то в глотке, когда удалось развернуть Фиска лицом к себе. Череда характерных рваных полос начиналась с подбородка и длилась вдоль массивной шеи. Всё, что было ниже, насквозь пропиталось алым, и теперь сочилось с костюма на пол, так что под Фиском росла целая лужа. Паркера передёрнуло, как от удара током. Твою мать.       Где Майлз?..       Питер принялся за оборудование, обшарив каждый упавший ящик, едва сам не провалился в одну из дыр, оставленных от разрухи. Не за что зацепиться. Ни клочка от костюма, ни шороха под грудой материала. Паучье чутьё молчало, и Паркер уже чувствовал, как впервые за долгое время по-настоящему теряет контроль над ситуацией. Не классический момент, где он проигрывает. Что-то на порядок темнее.       — Майлз?       Голос чуть отдавало эхом от уцелевших стен.       — Майлз, где ты?       Он вдруг замер на полушаге, словно его самого поставили на паузу, чтобы перемотать. Чуть склонил голову к плечу, чтобы легче улавливать звуки помещения. Хруст собственных шагов, гудящая аппаратура. Медленно двинулся к высоким стендам, в которых ещё недавно хозяйничала Лив.       — "Критическая ошибка: неисправность в системе охлаждения".       Он нашёл его полулежачим у повреждённой аппаратуры. За ним, огибая контуры спины, по стенду тянулась вязь трещин, кое-где отломились целые куски металла, так что виднелись вырванные провода.       — Майлз!!..       Он сам не заметил, как преодолел расстояние между ними, осторожно приподнимая мальчика и укладывая туда, где пол не был завален обломками блока охлаждения. Стащил с лица потрёпанную маску. Он был жив. Слабо дышал, не отзывался, но жив. Питер затих на полуслове, когда на пол упали алые капли.       Правая рука закована в металлическую перчатку. Когти Бродяги.       — Майлз! Майлз, господи... — ладони бьёт дрожь, когда он укладывает его себе на колени. Глаза закрыты, совсем не шевелится, — Майлз, я здесь, посмотри на меня...       Он окинул его изучающим взглядом с головы до пят. Что-то было не так. Даже для подростка, пережившего, судя по всему, удар о металлическую поверхность. Что-то не сходилось.       — Это ты? Питер?       Сердце рухнуло куда-то в пропасть, когда Майлз открыл глаза, пытаясь сфокусироваться.       — "Расчётное время до перегрузки резервных блоков: восемь минут".       У него ещё было время. Достаточно, чтобы вернуться к коллайдеру и отыскать брешь в своё измерение. До того, как система накроется и башня Фиска падёт от более мощного взрыва. Только бы...       — Ты пришёл? — мальчик слабо дёрнул рукой, разблокировав металлическую перчатку. Питеру казалось, что время замедлило бег, когда смуглые пальцы переплетаются с его собственными в тугой замок.       — Как ты, малыш?       — Мне как-то... странно.       — Он отбросил тебя в воздухе, — Питер позволил себе на миг отвлечься, чтобы взглядом прочертить воображаемую траекторию.       — Хотел атаковать его с гаджетом Мэй, но стелс-паутина оказалась неустойчивой... Там, кажется, что-то загорелось, и она просто лопнула... в не самый подходящий момент. Звук ещё такой, хах. Ну скажи, какая она после этого стелс-паутина?       — У тебя сильный ушиб, головой, наверное, приложился... сильно больно?       Моралес прогонял воздух через ноздри, отчего слышалось тихое сопение. Глаза бегали, выдавая работу мысли.       — Я ничего не чувствую.       Питер почувствовал, как ком в горле за секунду разросся до ледяного шара.       — Всё в порядке, мы тебя вытащим. Время ещё есть...       — Это ведь блок охлаждения? — он будто не слышал его, осматривая пространство, как будто видел его впервые, — тот самый, что Пенни...       — Да, но...       — Он повреждён. Я... помню. Перед тем, как отключился, я врезался в один из регуляторов и вызвал какую-то "критическую ошибку". Может... произойти взрыв от перегрева системы... Совсем как я, хах, если меня напугать. Нет! Если Гвен с ребятами ещё не убрались, им грозит опасность!       — Нет... Нет, они уже дома, — он успокаивающе улыбнулся, очертил ладонью контур лица, — здесь только мы, Майлз.       Он умолк, поглаживая его по голове. Майлз не выглядел так, будто ему было больно. Скорее — ему не могло показаться — какая-то давящая, непонятная ему грусть в мальчишечьих глазах, от которой самому выть хотелось. Если бы только голос не начал сдавать, оставив ему сдавленный шёпот.       — Я подвёл тебя, Пит, — наконец выдохнул Моралес, — думал, что поступлю правильно, если верну... то, что он заслуживал.       "Нет, пожалуйста, не надо! Только не сейчас..."       — А потом понял, что совершил ошибку. Поздно, правда.       — Нет, — он дрогнул, как помешанный качая головой, — глупости, Майлз, ты нигде...       — Я не настоящий Человек-паук. Не после... того, что сделал.       Он вдруг напрягся всем телом и зашёлся сухим кашлем. Нужно сейчас, во чтобы то ни стало успокоить, сказать, что он не сумасшедший, только...       Только я сам не знаю, как. Я ничего не знаю.       — "Расчётное время до перегрузки резервных блоков: пять минут".       — Майлз... — опускает его на ровную поверхность, осторожно, чтобы не ухудшить травмы, — мне пора. Я должен идти...       — Идти?... — мальчишка вдруг посмотрел так, будто он заговорил на другом языке. Он приоткрыл рот, кажется, чтобы что-то спросить, и вдруг сипло закашлялся.       — Послушай, я сейчас отнесу тебя в соседний отсек, взрыв туда дойдёт по минимуму. Лежи там и не вздумай двигаться во время тряски. Потом к тебе придут и помогут. Спрячь костюм под курткой, и всё будет хорошо...       От спешки сглатывал слова и не мог заставить себя посмотреть ему в глаза.       — Ты?...       — До ближайшей больницы не больше квартала. Слушай меня Майлз, у тебя сильное сотрясение и, скорее всего, перелом позвонков, это лечится, если правильно себя вести. Продержишься, и тебе станет легче, главное зови на...       — Я не должен был... приходить.       — Ты сделал так, как считаешь нужным! — он начинал терять контроль. Как стремительно лететь с небоскрёба навстречу асфальту, — ошибки не убьют тебя, Майлз, только твои страхи, всё остальное не имеет значения!..       — Я в это не верю, — Моралес зажмурился, молча обрывая его, — тот Питер Паркер бы так не поступил. Никто бы... Я не справился.       Питер нервно переминался с ноги на ногу, сердце колотилось так, что отдавало токсичным холодом в живот. Минуты три, не больше. Только три минуты на то, чтобы рвануть из зала и долететь до портала домой. Около того. И с каждой секундой его шансы на спасение таяли. Тело пробило дезинтеграцией пару раз, и Паркер сделал неуверенно шаг вперёд. Ещё один, шире. Смелее, ему помогут. Он в критическом состоянии, но он же выживет. Ведь так? У них обоих ускоренная регенерация тканей, у него есть все шансы...       — Я хотел, чтобы... видел, как я становлюсь... пауком, — Майлз перешёл на полушёпот, съедая слова, так что приходилось вслушиваться в сказанное, — каждый раз. Я старался и... потом всё пошло под откос. Когда же я повернул не туда?.. Ты знаешь?       Хватит. Пожалуйста. Он же тоже не железный. Не вытерпит закатившихся за веки горящих слёз, не убережёт Моралеса от его собственных. Такое ему не под силу. Но может... Он мог бы побыть железным для него одного? Сейчас, когда это так необходимо, не ему — Майлзу. Ради него. Не тянуть за руку и не тыкать носом, а только указать путь.       — Нельзя повернуть "не туда", Майлз, — он силой заставляет себя развернуться спиной к выходу из зала. Присаживается на колени перед ним, чтобы снова соединиться ладонями.       — Я не...       — Нет, Майлз, послушай меня. Хватит тебе гоняться за большими пауками, малыш... Ты уже взрослый, ты сам себе кумир... Тебя многому научили. Равняйся на себя.       — Но настоящий Человек-паук не убивает своих врагов. Флинт... был прощён, хотя убил дядю Бена. Несмотря на всю боль...       — Настоящий — не настоящий. Всё куда сложнее, ты же понимаешь, Майлз. Ты — куда более сложный. Это не те рамки, в которых тебя можно измерить.       — А может они мне нужны, — он осёкся, — нужны были.       Майлз затихает, и Питер чувствует, как сам замирает от давно забытого ощущения. Слышит, как он дышит: мелко, рывками, грудь еле вздымается. Мальчишка утирает уголок губ, и Паркер замечает на кулаке капли крови: тонкая струйка тянулась от уголка рта к шее. Силится поймать его взглядом, зацепиться, чтобы получить хоть какой-то ответ. Тянутся невыносимые секунды, прежде чем Майлз фокусируется на нём.       — Майлз?..       Его прошивает кашель, и Майлз зажмуривается, справляясь со спазмом. Питер, кажется, уже оставил следы от вжатых в его плечи ногтей, не отпускает, держит, как будто ему бы это действительно помогло. Находит в себе силы продолжить.       — Посмотри на меня. Даже если ты совершил ошибку, это не делает тебя меньшим, чем ты есть. Мальчик мой... — голос начинал сдавать, — ты же лучший... И это у тебя не отнять. У тебя своя дорога, не смей оборачиваться на других. И уж точно — не верь тому, что про тебя скажут. Героев слишком много для твоих рамок... — щёки жгут слёзы. Майлз слушает его так, будто от этого зависит его жизнь, — смело шли нахер истории становления, если они делают из тебя — не тебя. У тебя — твоя история. Ты же веришь мне?       — "До перегрузки резервных блоков осталось: одна минута, тридцать секунд".       Моралес смотрит на удивление ясно. Глаза, у мальчишки, как янтарь, чистые, сильные. Сильнее, чем Питер. Совершеннее.       — Я верю, Аарон. *