My Religion

Кто исцелит мою боль? Кто может отогнать демонов? Ничто не заставляет меня чувствовать так, как ты.

Дазай всегда мечтал о свободе. Большую часть жизни он провел в неволе, в ограничениях, занимаясь чужим ему делом, суть которого он так и не смог понять. Теперь, когда перед ним расстилалась бескрайняя морская гладь, когда он мог просто жить, не отягощаясь правилами, обязанностями и чужими проблемами, он мог вздохнуть спокойно. Выходя вечером на палубу, он смотрел на огни мерцающих вдали маяков, но радости не ощущал. Его не волновали оставленные в городе прихожане и дети, не тяготили больше мысли о бесполезно прожитых годах, с этим он оборвал связь. Достаточно было вспомнить тот день, когда его по ложному обвинению втоптали в грязь и предали те, кому он помогал и посвящал свою жизнь. Нет, он не тосковал по этому городу. Он тосковал по тому, кого оставил там, кого подло обманул и выкинул из своей жизни. Дазай надеялся, что Рюноске смог устроиться на новом месте, завел друзей и перестал вспоминать о нем. Ему спокойнее было думать, что тоскует только он. Он никогда не хранил то, что у него было, он терял это, и понимал свои чувства только тогда, когда уже ничего нельзя было сделать. Если бы в тот день, когда его лишили сана, Дазай не ушел в себя и не сорвал зло на Рюноске, он бы не потерял его. Он бы позволил себе впервые в жизни сказать правду. Акутагава имел право ее услышать. Вместо этого он остался с болью от предательства того, кому рискнул довериться. Равнодушный и жестокий он научился чувствовать ради него, а Дазай просто пренебрег этим, швырнул ему в лицо грязной тряпкой, об которую вытер собственную боль и обиду на мир. Теперь, когда Дазай был готов смирить свою гордость и сказать ученику все, как есть, ему это было не нужно. Акутагава смотрел на него пустым взглядом, в нем больше не горело того безудержного пламени, оно куда-то исчезло, растворилось в темных зрачках. Дазай ощущал его присутствие лишь наполовину. Рюноске редко вылезал из своей каюты, где либо спал, либо читал книги. Когда Дазай заходил к нему, он невольно вздрагивал и отворачивался. Наставник, изображая равнодушие, пожимал плечами и уходил, чтобы не навязываться. Что он должен был сделать, чтобы вернуть этому взгляду былой блеск, страсть, пусть даже ярость? Дазай был готов услышать от него любые оскорбления, лишь бы он не молчал и не смотрел на него своими невыразительными глазами. Акутагава говорил с ним крайне мало, но Дазай видел, как он бодро общался с матросами, и его это напрягало. Пусть парень многое и забыл, но чувства его не подводили. Он боялся Дазая. Не дерзил, как прежде, не провоцировал, не спорил с ним, он просто помнил причиненную им боль и боялся испытать ее снова. Дазай хорошо понимал это чувство, оно когда-то сбило его с пути и заставило носить маску бесстрастности. «Я делал все, что было в моих силах, Ода. Люди в этом городе сами отказались от меня, я больше не нужен им. Рюноске я был нужен. Я мог сделать для него что-то хорошее, но как всегда выбрал плохое. Я не смог преодолеть себя, и теперь теряю и его» - Дазай мысленно обращался к другу, сидя вечером в своей каюте. Раньше ему все время казалось, что он рядом и что наблюдает за ним, это придавало сил. Сейчас он куда-то исчез. Наверное, виной тому было разочарование Дазая во всем. Ничего не приносило удовлетворения и радости. Он возлагал большие надежды на свой «побег» из города, думал, что все забудет и начнет с нуля. «От себя не убежишь, верно сказано» - Дазай усмехнулся. - Дазай-сан, - в каюту заглянул матрос. - Акутагаве плохо, он звал вас. Дазай вскочил со своей койки. - Что с ним? Оттолкнув матроса, он бегом помчался в каюту Рюноске. Тот лежал в своей постели и держался за голову, дергаясь от сильной боли. - Опять болит голова, Рюноске? Когда причалим в порт, я покажу тебя врачу. - Я не хочу, - Акутагава стер выступивший от боли холодный пот со лба. Дазай сел около него. - Ты совсем не помнишь, что случилось с тобой? - Я с каждым днем вспоминаю все больше. Тот день я смутно, но вспомнил. На меня напали религиозные фанатики. От услышанного у Дазая на некоторое время пропал дар речи. Во всех бедах, случившихся с Акутагавой, был виноват только он. Он однажды спас его, чтобы покалечить самому. Он хотел ему добра, но причинял лишь вред. Дазай понял это, когда увидел его в тот день на причале подавленного, болезненного в его старом поношенном плаще. От него остался призрак того парня, который с горящими глазами заявлял ему, что не боится ада. Оставалось надеяться только на время. Шли дни, недели, но Акутагава оставался все таким же равнодушным и избегал Дазая, а когда тот пытался до него дотронуться, он резко отстранялся и погружался в себя. - Чем больше ты вспоминаешь, тем сильнее чувствуешь отвращение ко мне? Я испортил тебе жизнь. Быть может, смерть для тебя была бы лучше, чем я. Акутагава недовольно глянул на него. - Не вам это решать. Я не испытываю к вам отвращения, иначе бы я здесь не сидел. - А что ты тогда испытываешь? - Дазай старался говорить как можно спокойнее, словно обсуждал погоду, но наблюдательный ученик видел волнение в его глазах. - Я забыл, что чувствовал к вам раньше и пытаюсь вспомнить. Иногда мне хочется до вас дотронуться, я помню, что у вас всегда теплые руки, - он немного смутился. - Но не могу этого сделать. Что-то сильно мешает. - Если ты захочешь уйти, когда мы прибудем в порт, я тебя отпущу. - Вам всегда было легко бросать меня, - усмехнулся Акутагава. - Какая разница, что чувствует отброс из трущоб, да, Дазай? - Да, - медленно кивнул Дазай. - Именно так я думал. Я поначалу считал тебя бездушным озлобленным мальчишкой, способным всадить мне ночью в горло нож. - И зачем вы тогда приютили меня у себя? - Рюноске поднялся, кривясь от головной боли. - Я увидел в тебе себя. Но, знаешь, я сильно ошибся, - на губах Дазая появилась грустная улыбка. - Ты не такой, как я. Ты намного лучше. Ты никогда меня не предавал. - И я жалею об этом. Дазай непонимающе посмотрел на него. - О чем? - О том, что не могу избавиться от вас так же легко, как делали это вы, и продолжаю сейчас смотреть на вас. Акутагава поднял руку и неуверенно потрогал наставника за плечо. Тот виновато опустил голову и застыл, боясь его спугнуть. Сколько раз он грубо хватал его, причинял ему боль, использовал как свою собственность, не имеющую права возражения? Теперь он боялся дотронуться до него, не смел смотреть на тонкие бледные губы, что он когда-то сминал резкими властными поцелуями. Перед ним сидел не тот подопечный мальчик, которым ему нравилось играть, срывая свое зло за не сложившуюся жизнь. Он часто останавливал себя, понимая, что Рюноске не был виноват в его проблемах, но потом все равно возвращался к этому, в попытках убежать от собственной боли. Когда Акутагава боязливо потрогал его за шею, Дазай едва сдержался, чтобы не признаться ему во всем, что чувствовал. Он – не ошибка и не проклятье, он его спасение. Спасение от гнетущей пустоты, от жизни во лжи и сомнениях. Его шрамы – его распятье за него. Все, что произошло с Акутагавой, должен был пережить он. Он этого заслужил, Рюноске нет. Дазай был рад страдать от разъедающего его чувства вины. Это было правильно. - По вашему лицу мне кажется, что вы сейчас расплачетесь. Это точно вызывает у меня отвращение. Не смейте жалеть меня, - Акутагава сжал пальцы в его волосах на шее и притянул к себе, заглядывая в глаза. - Дазай? - шепнул он в губы наставника. - Если тебе неприятно касаться меня, не заставляй себя. Я же сказал, что больше не собираюсь причинять тебе вред. - Мне просто нужно заново привыкнуть к вам. Не думайте, что я боюсь этого, слишком много чести для вас, - Акутагава закусил губу и отстранился от наставника, по-прежнему держа его за шею. Дазай почему-то глухо рассмеялся. - Ты заговорил, как раньше, - отметил он. - А вы нет. Я не понимаю, кто из нас двоих потерял память... Вы ведете себя жалко. - Пусть так, - спокойно согласился Дазай. - Тебе принести обезболивающие таблетки? - Не собираюсь их пить. - Хочешь продолжать корчиться от боли? Акутагава долго смотрел на него, затем произнес: - Я рад, что поговорил с вами. Мне многое стало понятно. Правда, через некоторое время я могу это забыть, и вам придется мне напомнить об этом разговоре и о том, что я смог сидеть спокойно с вами рядом и дотрагиваться до вас. - Я напомню, Рюноске, - Дазай осторожно поцеловал его в лоб. - Твоя память со временем восстановится. - Или ухудшится, - резко ответил Акутагава. - Я стал забывать, что делал и говорил на днях. В один день я проснусь и снова забуду все. После этих слов Рюноске Дазай несколько дней не мог найти себе места. Он каждый раз, встречаясь с учеником, ждал, что тот спросит, кто он такой, но этого не случалось. Он слышал, как Акутагава рассказывал вслух самому себе о том, что он прочитал, чтобы натренировать память. Поначалу, когда он, стоя за дверью его каюты, услышал его голос, он подумал, что тот помешался и начал говорить сам с собой, но потом расслышал слова – Рюноске рассказывал воображаемому собеседнику о прочитанной книге. Он боролся за жизнь, за свои воспоминания, и Дазай хотел надеяться, что ему был дорог тот разговор, что он боялся забыть его. В один непогожий день, когда небо затянуло тучами, и накрапывал дождь, Дазай стоял на палубе, навалившись на бортик, и смотрел в сторону маяка. Они скоро прибудут в порт, чтобы передать товар компании, с которой у Дазая был заключен договор. Отношения с Акутагавой застыли на одном месте, он все так же редко с ним разговаривал, разве что перестал избегать. Он спокойно ел с ним рядом, отвечал на простые вопросы, но говорить о чем-то важном не хотел. Дазай начал думать, что Рюноске захочет остаться в порту, когда они причалят. Он слишком поздно хватился его, слишком долго натягивал струны до предела, испытывая его терпение. Он никогда не заслуживал его уважения и той безрассудной любви, что он испытывал к нему. Дазай понимал, что был для парня, выбравшегося со дна, целым миром, что он не видел никого и ничего кроме него. Он как ребенок, который не оценил хрупкую фарфоровую куклу, неосторожно играл с ней и в итоге разбил. Он сам душил в нем все светлое и живое. Ему легче было видеть Рюноске эгоистичным, бездушным и злым, чтобы оправдать самого себя. Он вешал на него то, что было в нем самом. Только вот он никогда бы не простил предавшего его человека, не смог находиться с ним рядом, он бы возненавидел его. Глядя на Акутагаву, он не мог сказать, что тот его ненавидел. Это давало надежду на то, что его чувства еще подлежат восстановлению. Если бы они вернулись, Дазай больше никогда бы не стал пренебрегать ими. Ведь они – единственное, что делало его живым. Религия, люди, морской простор, все оставлял его равнодушным до тех пор, пока он был одинок. Его душа очерствела, ссохлась от одиночества и тоски, и только восхищенный взгляд Рюноске, до последнего верившего в него, оживлял его спасительной влагой. Дождь припустил, и Дазай спустился в каюту к Акутагаве. С него стекала вода, он убрал с лица мокрые волосы и тихими шагами подошел к ученику, встретившему его вопросительным взглядом. - Ты остаешься в порту? Мне нужен точный ответ. Мы договаривались на один раз. Если ничего не изменилось, и ты хочешь уйти, я помогу тебе с деньгами и отпущу. - Мне некуда идти, - последовал сухой ответ. Акутагава задумчиво наклонил голову. По нему было видно, что этот разговор был ему неприятен, но он собирался его продолжать. - Вы раньше были священником и многое знаете о религии. Но для вас это ничего не значит. Я прав? - Да. - Я все время возвращаюсь к тому дню, когда потерял память. Я был в храме. Я не понимаю, зачем я это делал, но думаю, что мои молитвы были услышаны. Поэтому я сейчас здесь. Наверное, я получил, что просил, - Рюноске говорил медленно, напрягая память и хмурясь от головной боли. Не услышав от наставника ответа, он посмотрел на него и заметил, что лицо того было растерянным. Акутагава не понимал, что за силу он увидел в нем, за которой так ревностно бежал долгое время. Он винил себя, он жалел его? Какой в этом был смысл, если ничего нельзя было изменить? Дазай был из тех людей, что не умеют ценить момент и все время забегают назад. Из-за своей травмы Акутагава целыми днями вспоминал отрывки из прошлого, и сейчас он понимал, что зря тратил время. Изменился не только он. Дазай тоже стал каким-то другим. Так как было, больше не будет. Их не ограничивает религия, люди, все это осталось на суше. Все портило только его собственное безразличие. Он пока еще не мог заставить себя загореться той страстью, что осталась в его воспоминаниях. У него не было сил бежать как за Дазаем, так и от него. Он просто позволял ему страдать от чувства вины, добиваться его доверия, и неожиданно для себя открыл, что ему нравилось наблюдать за этим. - Теперь, когда это случилось, ты этому не рад, ведь так? - предположил Дазай и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Поэтому я не смог поверить до конца и всей душой отдаться религии. Все, о чем я просил когда-либо, приносило мне вред и боль. - Вы, наверное, сами к этому прилагали руку. - Восхищен твоей проницательностью. В двух словах описал всю мою жизнь. Я много чего потерял по своей вине. От тебя я тоже сам отказался, поэтому будет справедливо, если ты навсегда уйдешь из моей жизни. - К черту вашу ложную справедливость, - разозлился Акутагава. - Вы, правда, ошиблись, я не такой, как вы. Даже если у нас много схожего… В отличие от вас, наставник, я слов на ветер не бросаю. Я останусь здесь и буду дожидаться, пока вы придете в себя и станете таким, каким были. Каким вы восхищали меня. Пока что вы только разочаровываете. С души Дазая буквально спала груда камней. Тяжеленных булыжников, что он носил в себе едва ли не всю жизнь. Он мог с чистой совестью поклясться, что Акутагава, говоря это, смотрел на него как раньше. Не сквозь него и не в сторону, а прямо в глаза, заглядывал в душу и видел, как там сейчас штормило. - И еще, я останусь на корабле только как матрос, не хочу быть бесполезным балластом, - продолжая смотреть на наставника, добавил Рюноске. - Матрос? - Дазай неожиданно рассмеялся. - Зачем мне такой хилый матрос? - Это мое условие, - резко ответил Акутагава. - Почувствовал свою власть надо мной, да, Рюноске? Дазай по привычке потрепал ученика по голове, но тут же отдернул руку, вспоминая обещание не трогать его, пока он сам того не захочет. - Пока вы такой слабый, я могу это себе позволить, - уголками губ улыбнулся он, и Дазаю, глядя на него, стало непривычно спокойно, как бывает в море наутро после урагана. - Когда вы, наконец, мне напомните, чем вы меня так привлекли? Что мне в вас так понравилось, что я так опустился и бегал за вами, как собачонка? - Тебе не кажется, что ты уже перегибаешь палку? - нахмурился Дазай. - Вы же сами уверяете меня, что мы похожи. Теперь я хочу узнать, насколько она может согнуться, - дерзко заявил Рюноске, и его глаза сверкнули злым блеском. В ту ночь Акутагава разрешил Дазаю остаться в его каюте. Он был против того, чтобы наставник до него дотрагивался, но когда уснул, придвинулся ближе и лег головой на его плечо. Большего Дазай не хотел. Он тихо лежал, боясь пошевелиться, и смотрел на спокойное лицо спящего ученика. Смотрел так, словно видел его в первый раз. Прошлое отошло куда-то далеко, стало малозначительным и чужим. Важным было только настоящее, в котором наступил конец его потерям. Он никогда не просил бога избавить его от одиночества, потому что не понимал, что именно оно давило его и заставляло метаться из крайности в крайность. Он был предателем, вероотступником, убийцей, и разве мог он надеяться на что-то хорошее? Его должна была поглотить тьма, чернота, бездна ада. Ему не следовало тянуть за собой туда никого. Акутагава часто говорил, что не боится ада. Он сам вцепился в него и принял решение пройти все его круги, падая, но не отпуская его. Дазай чувствовал, как его холодные руки во сне ложатся на его плечи, и понимал, что он его больше не отпустит. Как когда-то он принял ради него его религию, он принял и его мрак, узнал его сущность, был брошен им, но не отвернулся. Даже если Акутагава еще долго не сможет смотреть на него как раньше, Дазай будет продолжать ждать и нести свое наказание за предательство и обман. Он по три раза в день будет повторять ему правду, чтобы стереть долго звучавшую ложь. Если его память восстановится, в ней останется только истина, если вернутся чувства, Дазай будет беречь их как католики дарохранительницу. Он понимал теперь, что такое «душевный покой» и то, как сильно он отличается от безразличия и той бесстрастности, что он столько лет пытался достигнуть, избавляясь от своих настоящих желаний и чувств. Ему больше не нужно было сбегать от них, он примирился с ними. Пусть это заставляло чувствовать боль, но она казалась теперь незначительной. Ведь чужая боль, оказывается, ранила намного сильнее собственной. Все, что он теперь хотел, это вынуть «гвозди» из рук Рюноске, вбитые им самим, залечить его шрамы и заставить забыть о них. Он же всегда будет их помнить. За бортом началась буря.