My Religion

Чайки стаей кружились над морской гладью и тревожно кричали, предвещая шторм. Вторую неделю держался штиль, но этим утром на горизонте появились свинцовые тучи, медленно плывущие к берегу. Рыбаки один за другим привязывали лодки к причалу, уличные торговцы закрывали палатки, в порту началась беготня, подготовка к надвигающейся буре. Берег опустел на глазах. Акутагава спокойно брел по камням в сторону старого, но исправно работающего маяка. Он ждал бурю. Первые неуверенные потоки ветра, принесшие прохладу, радовали его, несмотря на то, что у него страшно раскалывалась голова. Смена погоды, надвигающиеся осадки всегда вызывали у него тупую боль в висках. Он это связывал с тем, что пережил травму головы. Как и при каких обстоятельствах, он не знал. Он помнил какие-то незначительные события из детства, помнил, как воровал на улицах, как дрался с какими-то детьми. Далее следовал пробел. Огромный пробел, длиною в несколько лет. Он не знал, откуда он, кто его родители и почему он работает в порту, сортируя сгруженную с суден рыбу. Эта работа сильно утомляла его, он мучился от усталости и головной боли. У Рюноске были подозрения, что до болезни он работал в другом месте. Что именно он делал, он не мог вспомнить, но это ощущение было очень явственным. Ощущение, что он попал в порт по ошибке. Его первые более-менее четкие воспоминания начались в комнате рабочего общежития, там были какие-то люди, врач, от которого сильно пахло медицинским спиртом и лекарствами. Акутагава все время спал, а когда проснулся, понял, что в голове была полнейшая пустота. Он говорил и двигался с трудом, его сосед Кондо водил его под руки, помогал переодеваться и принимать пищу. Рюноске спрашивал его: - Почему я здесь, как меня зовут? Сколько мне лет? На что мужчина отвечал, что он Акутагава Рюноске, что ему около восемнадцати и что он работал до болезни в какой-то портовой конторе. - Больше ты мне ничего о себе не сообщал, - разводил руками Кондо. Акутагаву это подавляло. Ему было восемнадцать, но фактически два месяца, потому что все остальное смешалось в памяти, что-то исчезло, что-то осталось обрывками и бегущими картинками, казавшимися чужими. Все эти годы, что он делал? Были ли у него родители, родственники, друзья? Сосед сказал ему, чтобы он подождал немного, вдруг кто-то хватится его и начнет искать. Время шло, никаких признаков того, что его искали, не было. Скорее всего, он был сиротой. Это вязалось с тем, что большую часть его воспоминаний занимали грязные улицы и обшарпанные здания. Прошлой ночью он видел во сне какие-то храмы, священников, один из них с ним о чем-то разговаривал. Он всегда подолгу смотрел на свой медальон, болтающийся на груди, пытаясь что-нибудь вспомнить. После того сна, он окончательно убедился в том, что до удара головой был католиком. На этом все обрывалось. Никаких зацепок больше не было. Когда на сухие камни упали первые капли дождя, Акутагава закрыл глаза и задрал голову к небу. Поднявшийся ветер развевал его плащ, играл длинными рукавами. Он запустил руку под рубашку и извлек блестящую ладанку. Каждый раз, когда он смотрел на нее, сердце щемило от непонятной тоски, от которой хотелось кричать. - Кто я? - стараясь перекричать расшумевшееся море, спрашивал он в пустоту. На зубах заскрипел песок. Как бы сильно он не напрягал память, он не мог вспомнить ничего значительного, что позволило бы ему составить цельную картину: одни обрывки, состоящие преимущественно из трущобных улиц, подвалов и реже – храмов. Вдобавок к этому он стал забывать то, что происходило неделю назад, и в деталях помнил только вчерашний день. Он хорошо помнил, как вчера ругался с коллегами, когда они разгружали рыболовное судно, как вечером говорил о какой-то ерунде с Кондо, как подогревал себе ужин. Кондо с самого начала был рядом, помогал ему, когда он встал на ноги, давал советы и искренне хотел помочь ему. Они вечерами сидели на кухне и беседовали обо всем, Акутагава внимательно слушал его, это помогало немного разобраться в окружающем его мире. Ведь он совсем ничего не знал о нем. Весь день он занимался грязной работой в порту, слушал ругань рабочих и не понимал, каким образом он здесь оказался. Спина и руки болели от нагрузки, ломило голову, плечи горели от палящего солнца, а ночами его мучил удушливый кашель. Ему до зубного скрежета хотелось как можно скорее все вспомнить и вернуться к тому, чем он раньше занимался. Домой Рюноске вернулся мокрый и подавленный. Развесив на кухне одежду, он пошел к себе в комнату и, завернувшись в одеяло, уставился в окно. Он давно хотел спросить Кондо, что он думает по поводу его шрамов, покрывающих руки. Они были почти незаметными при дневном освещении, но когда ему было холодно, они четко выделялись на тонкой коже. Сейчас он их видел очень отчетливо. Дождавшись соседа, Рюноске кивком поздоровался с ним и сел за кухонный стол. Кондо жарил рыбу, отчего под потолок поднимался едкий дым. Акутагава закрыл лицо рукой и закашлял. - Я все время пытаюсь вспомнить хоть что-то из последних лет, но ничего не получается. Медальон мне мало что говорит. Еще у меня на руках странные шрамы, как будто от веревки, - Рюноске закатал рукава и вытянул вперед тонкие руки. Кондо задумчиво осмотрел их. - Да, правда, как от веревки. Попробуй сосредоточиться на них. Акутагава так и сделал. В памяти появилась странная темная комната, заваленная какими-то тюками. Он сидел на полу посреди нее и его что-то сильно беспокоило. На этом все оборвалось. Остался лишь неприятный тревожный осадок. - Меня где-то держали запертым. - Может быть, в трюме? - предположил Кондо. - Наверное, да, - Рюноске отпил из стакана воды. - Слушай, Акутагава. Если твои воспоминания покрыты мраком, может, оно и к лучшему? Я вот хотел бы многое забыть из того, что со мной происходило. Это как начать с чистого листа… Акутагава внезапно разозлился: -Нет! - повысил голос он. - Мне нужны все эти чертовые воспоминания, какими бы мерзкими они не были. Я убьюсь, но вспомню все. - Почему? - удивленно спросил мужчина. - В них есть что-то очень важное, - уходя, бросил Акутагава.

***

«Осаму Дазай». Рюноске проснулся в холодном поту и бросил беглый взгляд на окно. Еще было темно. Он потянулся за пачкой с сигаретами. В темноте чиркнула спичка, освещая его бледное лицо. Подавляя приступ кашля, он слабо затянулся, вспоминая свой сон. Он явственно произносил во сне имя какого-то человека. Он стоял перед ним, но его лицо скрывала черная ткань. Рюноске начала бить дрожь. - Дазай? В голове застучали сотни мелких молоточков. Он много раз произносил это имя раньше. Его губы хорошо помнили это. Он был очень близок ему, но при этом было и что-то пугающее, отталкивающее. Больше Акутагава не смог уснуть. Он сидел в темной комнате до рассвета и перебирал в голове странные, ни о чем не говорящие обрывки воспоминаний. Какие-то улицы, мебель, непонятные люди со смазанными лицами. Это ничего не давало, но радовал тот факт, что все сдвинулось с мертвой точки. Было бы хорошо, если бы при этом у него не раскалывалась голова… Рюноске приложил руки к вискам. От этой боли невозможно было спать, она становилась настоящим кошмаром. «Дазай, Дазай, Дазай» - вторило эхом в голове. Акутагава ухватился за образ в черном плаще и попытался его представить. Почему этот человек вызывал у него такую бурю противоречивых эмоций? Его просто разрывало от них. Рюноске закашлял, сплевывая на чистую простыню кровавую слизь. Вскоре Акутагава свалился с температурой, и Кондо поспешил его заверить, что договорился с его начальником (они работали в одной бригаде) и что он может спокойно отдыхать. Рюноске поблагодарил его. Пусть он многого и не знал о себе и о других людях, но этот человек вызывал у него доверие. И все же, он не был связан с его прошлым, никем не приходился ему, поэтому Акутагава не хотел с ним сближаться. Он был связан с одним единственным человеком по имени Осаму, и только воспоминания о нем вызывали у Рюноске эмоции, только его все время пыталась воспроизвести пострадавшая память. Он постоянно повторял его имя, как молитву, выкрикивал во сне, просыпаясь от кошмаров. Его состояние ухудшалось, Кондо предлагал позвать врача, но Акутагава в грубой форме отказался. Он не любил врачей. - Если я католик, мне будет лучше сходить в храм, - поделился он с Кондо своими мыслями, когда тот пришел его проведать. Мужчина поставил перед ним тарелку с лапшой и согласно кивнул. - Ты справишься сам? - Почему нет? - Акутагава одевался, преодолевая головокружение. - Вы мне достаточно помогаете, я благодарен, но вы не обязаны это делать. С некоторыми вещами мне нужно разобраться самому. Было раннее утро, но в порту уже кипела жизнь, на улицах было людно и шумно. Рюноске уверенной походкой шел по направлению к католическому храму. Он давно узнал у коллег, где он находится, но что-то все время его останавливало. Когда он зашел за ограду, на него напала страшная усталость, сердце пропускало редкие удары, отдающие клокотанием в горло. Он присел на скамейку под увитым плющом навесом и отвалился назад, переводя дыхание. Вид часовни не вызвал в его душе ни малейшего отклика. Зайдя внутрь, он так же ничего не ощутил. Акутагава сел на последнюю скамейку и закрыл глаза. Здесь пахло благоволениями, все буквально было пропитано этим запахом. На амвоне стоял священник и листал какую-то книгу, до Рюноске доносился шелест страниц. - Дазай-сан? - Акутагава встал со своего места и пошатнулся. Держась за спинки лавочек, он подошел к кафедре. - Сын мой, не упоминай в храме имя этого падшего. - Что вы сказали? - Того святого отца, которого ты упомянул, больше нет с нами, - тихо произнес священник. Сердце Рюноске учащенно забилось. - Пожалуйста, расскажите мне о нем, - попросил он. - Он низко пал и оставил нас. Не думаю, что он заслуживает того, чтобы я говорил тебе о нем. Если ты хочешь, чтобы я тебя выслушал, я с радостью сделаю это, - уже мягче добавил священник. - Мне нечего вам говорить. Я просто хочу найти этого человека. - Не тот ли ты мальчик, против которого он совершил свое тяжкое преступление? Их голоса эхом разносились в пустой часовне. Рюноске на какой-то момент показалось, что память вернулась к нему. Перед глазами возникло лицо молодого священника, он почти физически ощущал его руку на своей. Он был настолько близко, что Акутагава был готов поверить в реальность своей галлюцинации. Смятые простыни, слабо освещенная комната, книги на столе… Они жили вместе, они спали вместе. А потом он просто исчез, бросив его в рабочее общежитие. Что он сделал такого, что Дазай так жестоко с ним обошелся? - Что за преступление, святой отец? - вырываясь из воспоминаний, спросил Акутагава. Его нервы были на пределе, головная боль доводила до безумия. Он уже не отличал реальность от галлюцинаций, вместо этого священника он видел Дазая – того человека, память о котором его мучила больше всего. - Я не могу говорить об этом в храме. Это бесчестие. Священник стал читать Акутагаве проповедь, глядя в книгу. Он половину прослушал, но его привлекла всего одна его фраза: «Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его». Что мог обдумывать Рюноске, когда его память была испещрена пробелами… Он только чувствовал. Как слепой, он пытался понять себя и свои воспоминания ощущениями, запахами, ассоциациями. Бог управлял им? Скорее всего, так. Но почему-то думал он не о боге, как ему следовало (если он и вправду раньше был католиком), а о Дазае. Даже если этот человек был опасен и путь к нему был тернист, Акутагава собирался продолжать свои поиски. У него внутри зияла огромная дыра, она расширялась с каждым новым отрывком из прошлого. Он все время томился, словно он потерял что-то очень важное, но что именно не знал. Большого труда ему стоило вернуться домой, голова болела сильнее обычного, кашель душил, и Рюноске уснул только под утро, дрожа от выступившего холодного пота. Вечером следующего дня Кондо пришел к нему в комнату, раскрыл настежь окна, так как там было невыносимо душно, и взволнованно произнес: - Акутагава, я, кажется, нашел человека, которого ты все время зовешь. Осаму Дазай, верно? Я слышал от ребят в порту, что он пришвартовался пару дней тому назад. Не знаю, сходится ли все, потому что на священника он не похож. Занимается какой-то подпольной торговлей. - Это он! - Рюноске, до этого неподвижно лежащий, подскочил с кровати. - Мне нужно его увидеть. Кондо расстроено вздохнул. - Я не понимаю тебя, парень. - Я тоже не понимаю себя. Но точно знаю, что мне не нужна такая жизнь, какой я сейчас живу, Кондо-сан. - Судя по твоим шрамам и твоему здоровью, я не думаю, что раньше ты жил лучше. Я готов принять тебя как своего сына и научить всему, что знаю, когда ты поправишься… - Мне не нужно это, - равнодушно перебил его Акутагава. - Я никогда вас не просил об этом. Даже если мое прошлое мрачное, оно мое. Другого я не хочу. - В тебе говорит какой-то нездоровый фанатизм. - Значит, я фанатик. Рюноске надел свой потрепанный черный плащ, потерявший вид. Схватил с тумбочки пачку сигарет и собрался уходить. - Если что, я всегда жду тебя здесь, - расстроено проговорил мужчина. - Не имеет смысла ждать меня. Мой путь лежит в другую сторону. На причале было пусто и тихо, только из прибрежных забегаловок, где отдыхали рабочие, изредка доносились пьяные крики и смех. Пришвартованные корабли темнели вдоль берега, они казались каменными глыбами, торчащими из воды. Рюноске понятия не имел, зачем пришел сюда и как он мог разыскать среди десятков моряков человека, лицо которого он помнил достаточно смутно. Его просто тянуло сюда, здесь становилось легче дышать, несмотря на сырой воздух. Мимо него прошли два капитана с подвыпившими портовыми девками. Акутагава проводил их пустым взглядом и зашел в душный бар. Скопленные деньги лежали в зашитом кармане плаща, поэтому ему пришлось наскребать мелочь на стопку дешевого виски. Втянув носом запах алкоголя, он вспомнил, что Дазай пил что-то наподобие этого. Напиток обжигал горло, но действовал успокаивающе. Акутагава вспомнил многое, но собственные чувства понять не мог. «Если я увижу его, я пойму, почему так ищу с ним встречи. Почему мне неприятно вспоминать о нем, и при этом я только этим и занимаюсь». Рюноске слышал, что хозяин забегаловки знал в лицо почти всех моряков, кто они и чем они занимаются. Он спросил его, что он знает о Дазае. Тот почему-то засмеялся. - Он редко появляется здесь, поэтому я мало о нем знаю. Слышал, что он сбывает алкоголь и что он якобы бывший священник. Думаю, это просто слухи. В команду он никого не принимает, даже не надейся, - он покачал головой, налил матросу пива и отошел к нему. Акутагава провел пальцами по грязной барной стойке. В этом месте ему больше нечего ловить. Возвращаться в мрачную комнату, где он провел столько времени в бреду и кошмарах Рюноске не хотелось. Кондо был хороший человек, но он не мог отплатить ему за эту доброту, как и не мог принять его совет забыть обо всем и жить по-другому. Без этого священника, призраком преследующего его, все становилось серым, мрачным. Даже если он начнет все заново, он не сможет сбежать от своей тоски, щемящей сердце. Во всем окружающем не было смысла, пока она медленно и верно съедала его изнутри. Это была тоска по дому, тоска по теплу, которое когда-то грело его руками этого загадочно исчезнувшего человека. Возможно, он в эту ночь будет находиться где-то совсем неподалеку. Каким-то шестым чувством, сильно развившимся у него после удара головой, Рюноске ощущал близость Дазая. Впервые за долгое время ему было спокойно на душе. Он был совсем рядом. Акутагава заночевал в лодке, завернувшись в свой плащ, сжимая в руке медальон. Его разбудило ощущение на себе чужих рук, тянущих его за цепочку, отчего она больно впивалась в шею. - Снимай золото, живо, - прошипел неприятный голос, и Акутагава, окончательно проснувшись, увидел перед собой злое лицо парня, собиравшегося отнять у него последнюю связь с Дазаем. - Только дотронься до него, - Рюноске изо всех сил пнул его ногой в живот. Между ними завязалась драка. Кто-то с берега окликнул их, когда Акутагава изловчился швырнуть парня на дно лодки. Его побелевшие пальцы сжимались на его шее, лицо исказилось от злости. - Опять бродяги драку затеяли. Только вчера кого-то прирезали и вот, снова, - заговорил приближающийся голос. - Не омрачайте утро, идите отсюда прочь! Рюноске отпустил парня. Он тяжело дышал и с ужасом осознавал, что только что чуть не убил этого человека. Настолько сильной была его ярость. Настолько сильно он дорожил своим медальоном. Прижимая цепочку к себе, Акутагава выбрался из лодки и столкнулся с взглядом, от которого внутри все сжалось в комок. - Дазай? - шокировано произнес он, все еще не веря своим глазам. - Неожиданная встреча, однако. Пути Господни неисповедимы… Спокойное невозмутимое лицо, темные, ничего не выражающие, но пронзающие насквозь острым кинжалом, глаза. Перед ним стоял человек, который знал его лучше, чем он сам. Он не терял память, как Акутагава, и он знал и помнил все, что между ними было. Рюноске не нравилась та холодность, с которой он на него смотрел, поэтому он напрягся, его лицо тоже сделалось равнодушным и даже немного злым. Он подавил в себе волнение и желание дотронуться до него и ощутить то самое чувство, которое искал в своей памяти, но не мог найти. Теперь он начал понимать, почему воспоминания о Дазае были пропитаны такой тоской и тревогой. Этот человек делал ему больно. Быть может, что и не раз. Воспоминания вылезали в голове нечеткими картинками, Рюноске даже вспомнил, как они стояли неподалеку отсюда и о чем-то разговаривали на причале. - Кем вы были в моей жизни? - спрашивал Акутагава, подойдя к Дазаю и заглядывая ему в глаза. - Кем для вас был я? - Ты все так же задаешь глупые вопросы... Я рад, что ты не изменился. - Я изменился, - возразил Рюноске. - Я плохо понимаю, кто я, и что нас связывает. Я думал, что если увижу вас, смогу что-нибудь понять, но ничего нового я не узнал, - последнюю фразу он произнес с явным ожесточением. - О чем ты говоришь? - удивленно спросил Дазай. - После удара головой, я многое забыл. Кроме вас, к сожалению. - Что случилось с тобой? - он схватил парня за плечи и слегка встряхнул, вглядываясь в его потускневшие глаза. Только сейчас на лице Дазая появились эмоции. Он был взволнованным и напряженным, Акутагаву это раздражало. Он грубо отстранил его от себя и отвернулся. - Вас это волнует? С чего бы? Бывший священник провел рукой по его волосам, осторожно касаясь шрамов на лбу. Такое приятное забытое ощущение… Рюноске сжался, закрывая глаза. Он ненавидел себя за слабость. Перед ним - его ночной кошмар, его головная боль и главная причина сосущей тоски. Смотря на него сейчас, Акутагава не понимал, как ему вообще могло быть тепло с этим человеком? Теплыми были только его руки. Он замирал, когда Дазай трогал немного шершавыми пальцами его лоб. Рюноске не знал до этого момента, что может испытывать какие-то эмоции, кроме раздражения. Теперь их было слишком много. Он в них терялся. - По правде говоря, в тот день я ждал тебя. Я думал, что ты придешь на причал и пойдешь за мной по воде, - он невесело усмехнулся. -Я все время за вами гонялся, а вы сбегали от меня, ведь так? Моя память пострадала, но я уверен, что так оно и было. Вы возомнили себя моим богом и испытывали мою веру. - Мне кажется, ты прошел это испытание. Акутагава дернул головой, сбрасывая с себя его руки. Он присел на ограждение, сгибаясь пополам от непонятной боли во всем теле, как будто где-то открылась старая рана и теперь кровоточила. Причиной всех его чувств и эмоций был Дазай. Он наносил раны, он же их и обрабатывал. От него нужно было бежать как можно дальше и не оборачиваться. Сбежать, исчезнуть, перестать существовать. Его бог, которого он так фанатично хотел вернуть, был неправильным, он был жестоким и злым, но другого он не искал. Ведь когда-то именно он дал ему надежду. Привязал ей к себе за горло. - Рюноске. Нет, он не должен был звать его по имени. Он не должен был прикасаться к нему. Все это безжалостно сыпало на рану солью. - Вы жестокий. - Да, и я этого никогда не скрывал. Могу тебе напомнить все, что происходило между нами. Как я тебя унижал, как бросал, и как в итоге ушел. - Зачем вы говорите мне это сейчас? - вскричал Акутагава, отчего голова разболелась сильнее, он снова стал погружаться в туман и уже не помнил, с чего они начали разговор, как вообще встретились. - Говорю, потому что больше не хочу тебе врать. Я бы мог воспользоваться твоей травмой и выдумать красивую, приятную для тебя историю. Заставить тебя вернуться, - спокойно говорил Дазай, садясь рядом и осторожно касаясь парня за плечо. - Но я хочу, чтобы ты сделал выбор сам, зная обо всем, что было. - Не трогайте. Мне неприятно это, - Рюноске отстранился от наставника. - Я не буду тебя трогать. И я не прошу у тебя прощения, Рюноске. Это ничего не поменяет. - Тогда зачем вы говорите со мной? Акутагава с удивлением отметил, что кончики пальцев наставника нервно подрагивали. Он говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом. - Я просто хочу предложить тебе пойти со мной в плавание. Всего один раз. У тебя будет своя каюта, тебе не нужно будет работать. У тебя ужасный вид, тебе следует немного отдохнуть. - Это не ваше дело. - Всего один раз, - повторил Дазай, глядя ему в глаза. Он уже не скрывал своего волнения. Рюноске непонимающе смотрел на него и ничего не чувствовал. Его надежда вернуть потерянное чувство не оправдалась. Даже рядом с Дазаем он не смог его понять и ощутить. Он вспомнил обиду, вспомнил боль и странную привязанность… Но это было отнюдь не то, что его когда-то грело. Не то, что сродни религиозной одержимости заставляло его терпеть, страдать, искать. Это были лишь искры, которые моментально угасали. Вместе с памятью он потерял что-то очень важное, и он сомневался, что оно вообще могло теперь существовать. Все, что он чувствовал, поднимаясь за Дазаем по трапу, это сильную головную боль и разочарование.