Hauras

***

      Ну конечно, же, в студии, как всегда, полный бардак. И, кажется, я в курсе, кто чьему перу принадлежит эта неразбериха. Проклиная все на свете, особенно автора беспорядка, я ищу оставленные (наверняка, потерянные) Яркко ключи, натыкаясь на разбросанные повсюду вещи, в том числе и на запасную басуху Ахолы, которой он не нашел лучшего места, чем плашмя уложить на стол и сверху бросить свою куртку. Я больно ударяюсь об гитару ногой, и, не беспокоясь о судьбе вышеназванного инструмента, я растираю ушибленное место. И тут мой взгляд падает на мои ключи с брелком в виде кошки, который все это время лежали здесь же, на виду. Я хватаю ключи, сую, не глядя, в сумку. Туда же бросаю ставший бесполезным севший телефон. Понимаю, что надо бы успеть добраться домой до начала снегопада, но мне очень хочется дождаться ребят, в особенности Яркко, ведь поговорить нам так и не удалось.       Устроившись в уютном кресле, я отключаюсь, как мне кажется, на несколько минут, но когда открываю глаза, оказывается, прошло около получаса. Глоток кофе оказывает невероятный эффект на мой продрогший организм. Я обхватываю чашку руками, пытаясь согреть руки. И тут слышу шаги за закрытой дверью. Слава богу, ребята приехали… Тут следует какой-то стук, негромкий разговор, вроде, Ярвинен, судя по тону, кого-то уговаривает, затем раздается такой отборный финский мат, что забываю про чашку вожделенного кофе (но, увы, недопитого) и иду на голос. Конечно, же, это Яркко (ибо ТАК ругаться может лишь он, бессменный лидер группы Teräsbetoni).       В помещении перед моими очами возникает потрясающее зрелище: ко мне спиной стоит мой ненаглядный, держа в одной руке свою любимую бас гитару, а другой активно жестикулируя. Перед ним с испуганным выражением на лице виднеется Рантанен на пару с поминутно заводящим к потолку глазами Ярвиненом (мол, я так и знал). Яри в комнате не наблюдалось, видимо, он убрался куда подальше от гнева Ахолы. Я застываю с открытым ртом, взирая с удивлением на спину любимого, на которую волнами спадают его шикарные русые волосы. Яркко так занят разбором полетов, что не слышит моих шагов, зато Ярвинен сразу замечает меня, его взгляд смягчается, и он кивает на меня, пытаясь привлечь внимание вокалиста.       - Твое сокровище здесь, в целости и сохранности, прекрати выпендриваться.       Мой ангел оборачивается, привычным жестом тряхнув роскошной гривой, на лице написано такое облегчение, словно ему только что вырвали больной зуб. Улыбается, словно и не он тут только что устраивал истерику. Гитара плавно переходит в руки Ярвинена, а я оказываюсь в горячих объятиях Ахолы, таких крепких, что кажется, живой я из них не выберусь. Краем глаза вижу, как с гитарой под мышкой удаляется Арто, а Рантанен медлит, статуей возвышается в дверном проходе и лыбится во весь рот, глядя на нас. Из-за двери появляется рука Ярвинена и, схватив за шкирку своего молодого "коллегу", утаскивает его прочь из комнаты.       Я высвобождаюсь из плена рук влюбленного до безумия Яркко, вглядываюсь в до боли обожаемое лицо. Замечаю, что желтизна еще больше покрыла его веки, а под глазами легли черные тени. Касаюсь пальцами болезненно-желтых, хрупких как он сам век, он прикрывает глаза, и длинные золотистые ресницы щекочут мне пальцы. Я трогаю высокий лоб Яркко. Прохладной кожей своих рук я чувствую, как он пылает. Видимо, у него опять поднялась температура. А заставить Яркко лечь в постель, хорошенько пропотеть и вылечиться было невозможно, и никакие доводы слушать он не желал и на уговоры не шел. Можно было даже и не начинать.       - Ты чего чудишь? - спрашиваю я, целуя носогубную ямочку, небольшое пятнышко надо ртом, затем в чуть припухшие губы.       Яркко смотрит на меня со строгим прищуром, как во время занятий финским, когда я делаю какую-нибудь нелепую ошибку.       - За что ты так с ними?       - Забей, мои музыканты-воины взбунтовались, - шепчет он и продолжает осыпать меня поцелуями, не давая мне вразумительного ответа. Берет мои руки в свои и растирает их.       - Ты вся продрогла.       - Ты не ответил…       - Они отпустили тебя одну, в такую погоду, в такую даль… Уставшую и замерзшую… Убил бы нафиг, случись с тобой что.       - Яркко, они не виноваты, Ярвинен не хотел меня отпускать. Он предложил ехать сюда вместе, но я слишком устала и не в силах была ждать, хотелось домой, но, приехав суда, я случайно уснула прямо в кресле. Не сердись на них, не надо, - хоть и Ярвинен ранее остановить меня даже не и подумал, я пытаюсь хоть как-то выгородить ребят, которые за все эти годы стали мне почти что братьями.       В ответ Яркко бурчит что-то неразборчивое и обнимает меня, согревая своей нежностью и теплом своего тела. Гладит по талии, приобнимает за плечи. Гладит затылок дрожащими пальцами, распускает пряди моих волос, запускает в них руки. Затем накрывает мои губы своими. Целует невесомо, нежно. Касается влажными губами уголка моего рта, ласкает подбородок. Снова возвращается к губам, мягко вбирает их в свой влажный рот. Прекращает поцелуй и смотрит на меня, затягивая в омут своих глаз. В них я читаю такую любовь, такое огромное желание, что отворачиваюсь, не в силах видеть в его серо-стальных глазах сжигающее его изнутри чувство.       Яркко не нравится мое невнимание к нему, и он берет меня за подбородок, поворачивает мое лицо к себе и впивается в мои губы. Его руки прижимают меня к его начавшему возбуждаться телу так, что я ощущаю биение его сердца.       - Подожди, Яркко, - я закрывают рот рукой, и горячий поцелуй достается моим пальцам. Яркко глядит в недоумении, - сейчас моя очередь…       Я отвожу мягкую прядь волос и глажу нежную впадинку за ухом, пробую на вкус розовую мочку. Затем мои губы касаются его шеи. С тихим стоном Яркко запрокидывает голову, подставляя под поцелуи свое мягкое горло. Мои губы ласкают теплую кожу, такую нежную, что сквозь нее просвечивают голубые вены. Припадаю губами к впадинке на горле, откуда как ручеек на снегу бежит тоненькая бьющаяся жилка, касаюсь ее губами. Это невинное прикосновение совершенно сносит Яркко крышу, он не позволяет мне больше расточать свои ласки, яростно впивается в мои губы, в порыве страсти прижимая меня к себе. Яркко так возбужден, что задыхается, а его сердце бьется так бешено, что готово разорваться.       - Я больше не могу, не могу, Лиза, - шепчет он...       Страстно целуясь, умирая от любви и желания, мы, натыкаясь на всевозможные углы и насадив себе еще пару-тройку хороших синяков проникаем в соседнюю комнатку, где Яркко, осторожно, несмотря на страшное нетерпение, приподнимает узкий подол моего шерстяного платья, сажает меня на шершавую поверхность подоконника. Я обхватываю его упругое тело ногами. Руки мои поглаживают его грудь и выступающие ребра под свитером. Средоточие его возбуждения высвобождается из плена кожаных брюк. Его нежные пальцы, погладив мои бедра, разрывают колготки, и когда шелковая ткань белья больше не является преградой для его набухшей плоти, она сразу оказывается во мне. Я изгибаюсь в сладкой истоме. Яркко хватает несколько движений, и он изливается горячей влагой. Я тону в высшем наслаждении, сливаясь воедино с любимым, обнимаю его, утыкаюсь во влажную шею, едва сдерживая стон. Еле слышно шепчу его имя... Яркко... и растворяюсь целиком в его беззаветной нежности и любви.       Он утешает меня, целует, собирает губами слезинки, которые от избытка чувств повисают на ресницах и прокладывают мокрые дорожки по моим щекам.

***

      Обессиленный, едва застегнув штаны непослушными пальцами, Яркко помогает мне привести себя в порядок и снова притягивает меня к себе, целуя мои волосы.       - Давай не поедем домой, - шепчет он, касаясь губами моего уха, - останемся здесь...       - Но …       Яркко кивает на окно. Я смотрю в указанном направлении. Падающие снежники за полчаса успели превратиться в обильный снегопад, такой сильный, что к утру обещал накрыть Рождественский Тампере белоснежным одеялом.       - Поехать в такой снег? Готов поспорить, что ночь мы проведет в уютном такси, если вообще сможем его поймать. И будем выслушивать пьяное ворчание таксиста.       Меня не прельщает мысль провести ночь в не очень теплой студии, но Яркко прав, в такую погоду лучше не высовываться. Я слабо киваю, зарываюсь лицом в его пахнущие зимней свежестью волосы, в которых еще блестят подтаявшие снежинки. Прижимаюсь крепко-крепко к теплому Яркко, обвиваю его шею руками.       - Лиза, может, ты есть хочешь? - спрашивает он, - а то в холодильнике Рантанен всегда прячет вкусности, что-нибудь найдется…       Я качаю головой, слишком устала…       - Я спать хочу, Яркко, и, между прочим, некрасиво брать чужое … - строго произношу я, выныривая из водопада русых волос моего ангела.       - Ну не буду, не сердись.… Если честно, то я тоже не голоден и зверски вымотан, мы завтра с тобой будет никакие, если не выспимся. Давай… - он бережно ведет меня к диванчику, подталкивает в спину, чтобы я ложилась.       Я скидываю ботиночки и ложусь на вышеназванный предмет мебели, на котором почему-то так часто днем любит спать Яркко. Сворачиваюсь калачиком и наблюдаю за ним.       Яркко, сидя на краю дивана, пытается снять ботинок, и, вполголоса ругаясь, ведет борьбу с вечно неподдающимися шнурками. Один ботинок поддается, Яркко берется было за другой, но тут протяжно стонет и выпрямляется. Я протягиваю руку и глажу его по спине.       - Яркко?       - Я думаю, - он поворачивается ко мне, с выражением муки в глазах, - хватит ли у меня сил добраться до туалета, я только сейчас понял, как мне туда надо.       Он пытается лихорадочно надеть ботинок обратно, одной рукой сжимая себя между ног.       Я решаю подшутить над ним.       - Кажется, - вроде услышав какой-то звук, говорю я, - туда только что прошел Ярвинен с газетой в руках. На полчаса его хватит.       Яркко стонет с еще более мученическим выражением на лице, и, не одев ботинка, он быстро идет в сторону спасительного туалета.       Ахола возвращается через несколько минут. Я уже начала согреваться и медленно проваливаться в царство Морфея, так что глаз я не открываю, пытаясь по звуку определить, что он делает. Так, стягивает с ноги злосчастный ботинок, пинком отбрасывает его с глаз долой, вполголоса ругается на второй, попавшийся под ноги, отбрасывает и его и, наконец-то, ложится рядом, укрывая нас обоих неизвестно откуда взявшимся пледом.       Его сладкие мягкие губы трепетно, как крылья мотылька, касаются моих.       - Моя Orjatar*… - произносит Яркко, балансируя на грани сна и яви.       - Сейчас двину между ног, Яркко, - сонно произношу я, - никакая я тебе не Orjatar.       Чувствую, как он усмехается, что-то мычит на финском, притягивает меня к себе, мешая свои русые волосы с моими каштановыми.       - Люблю тебя... - меня обдает его сладкое горячее дыхание.       Я не успеваю вернуть ему его признание, так как, произнеся слова любви, безумно уставший, с высокой температурой, мой "komea suomalainen"** засыпает сразу же, несколькими минутами раньше выплеснув последние капли своей энергии. Я легонько целую его, чтобы не разбудить, и теряю связь с реальностью, так как сон невесомо касается моих век и забирает меня в свой плен.       Это была наша ночь, только наша, наполненная нашей нежностью и любовью, еле слышимым шуршанием снежинок за окном и зимней тишиной, изредка прерываемой мерным звоном далекого церковного колокола. * Orjatar 1) девушка-рабыня, 2) одна из самых знаменитых песен группы Teräsbetoni, любимая многими девушками (фанаты поймут) ** красивый финн (финск.)