Центр циклона

В день, когда всё началось, Сега, заткнув уши наушниками, сидел у подножья холма на окраине города и пытался разглядеть в сгущающихся сумерках противоположный берег Волги. Лето подходило к концу, и в тяжёлую голову привычно лезли мысли о вымораживающей осенней бытовухе: ещё немного, и придётся доставать из шкафа ненавистные куртку и перчатки — вернее, одну перчатку, вторую он проебал года два назад, — и параллельно попытаться намутить короб. Он почти не дул ни весной, ни летом, зато к осени его всегда такая депрессуха накрывала, что без допинга хоть на суку вздёрнись. Чем старше он становился, тем громче в больную черепулю колотило осознание: так жить нельзя, но не мозгоправу ведь сдаваться. Что он, не мужик, сам со своими тараканами разобраться не сможет? По всему выходило, что не сможет, покуда за двадцать семь лет жизни так и не удосужился. А проблемы, будто в издёвку, не спешили заканчиваться, наоборот наслаивались друг на друга и росли со сверхзвуковой скоростью. За собственную шкуру иногда становилось страшно — а если хребет сломается под таким напором? Ладно ещё затяжные депрессии, ладно панические атаки, с этим он кое-как научился справляться, обходясь малой кровью, только в последнее время он начал слышать звуки странные — то плач, то чей-то тихий и злой шёпот. Тени в кустах мерещились иногда, запах гнили преследовал — это наверняка шизофрения уже, если не чего похуже. И не поделишься ни с кем — засмеют, а потом в психушку отправят. Хотя, может, там ему и место с такими-то симптомами. Отличная ведь идея — сдаться добрым докторам, полежать, отдохнуть, завести полезные знакомства с Наполеоном и Иисусом из соседней палаты, красота… Он так увлёкся завораживающими картинами мрачного бесперспективного будущего, что не заметил, как с вершины холма медленно опустился туман. Густой и вязкий, он окружил одинокую фигуру на берегу реки и поглотил её, а затем отступил и осел у земли. Сега только почувствовал, как в висках что-то кольнуло, да глаза затянуло мутной плёнкой; всё потемнело, но буквально через пару секунд зрение пришло в норму. Он так и не понял, что это было, но, опасаясь новой вспышки, он кое-как отдышался и силком заставил себя разжать пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в корягу, на которой он сидел. Поднялся на ноги, отряхнул штаны и побрёл в сторону дома, по колено утопая в клятом возникшем из ниоткуда молочно-белом тумане, кое-как дошёл до города, нырнул в родной спальник. На первый взгляд здесь ничего не изменилось — те же панельки и магазины, под ногами знакомые выбоины в асфальте, вдалеке, на шоссе, шуршат колёсами машины. И всё же что-то было не так. Людей на улицах почти не было, — щёлкнуло в голове, — а те, что попадались на пути, шугались от него, как от прокажённого. Тачки действительно шумели, только ни их самих, ни света фар было не видать — так, эмбиент один. Чёрт, даже на лавке у падика не караулила стая бабулек — и если это ещё можно списать на позднее время, то гробовая тишина во всём подъезде не поддавалась логическому объяснению. Будто вакуум — ни вечно орущего ребёнка в соседней квартире, ни вони дешёвых жареных котлет из окна, ни-че-го. Сега попробовал набрать маме, но её телефон оказался недоступен, как и телефоны друзей. Соцсети в браузере тоже не обновлялись и 3G не пахал — всё это было слишком странно. Но больше всего пугало навязчивое чувство, будто так и надо. Слабый внутренний голос нашёптывал, мол, ты в порядке, всё нормально, не нужно накручивать себя, лучше приглуши все тревожные звоночки и прими одиночество как данность. Ощущение правильности происходящего крепло с каждой минутой, что он бездействовал, и, может, так и затмило бы разум, если бы не будильник — Сега не помнил, когда и зачем его поставил, но знакомый трек про амфетамины, которые до добра не доведут, привёл его в чувство. Он встряхнулся, сбросив с себя остатки сонного марева, натянул кроссы и толстовку и вывалился обратно на улицу. Чувствовал — если засядет дома, крыша съедет окончательно. Плана не было, соображать на ходу получалось плохо, но он решил для начала обойти знакомых и родственников и попробовать выяснить, что же всё-таки происходит. Ему так никто и не открыл. Окей, друзья ещё могли слинять по делам, но после того, как он не услышал ни шороха из квартиры мамы с сестрой, его накрыло такое отчаяние, что он принялся бездумно ломиться во все двери подряд, надеясь поговорить хоть с одним живым человеком. Обход начал с девятого этажа и сперва даже держал себя в руках, но чем ниже он спускался, тем сильнее становилась паника — на третьем он орал, злился, колотил по старым рассохшимся косякам так, что расшиб в кровь костяшки пальцев. Окончательно обессилев, он привалился к ближайшей стене и сполз вниз, обтерев задницей грязную лестничную клетку. А затем вдруг услышал лязг ключа в замочной скважине. Казалось бы, всего пару минут назад он мечтал найти хоть кого-то живого посреди вымершего серого города, но сейчас ему парадоксально захотелось подскочить на ноги, сорваться вниз по лестнице и бежать, бежать как можно дальше. Если бы он не вымотался до предела, бессознательное наверняка бы победило, но он нервно сглотнул и остался сидеть на своём месте. Мужик, что вышел на лестницу, выглядел очень, очень сердитым. — Успокоился? — спросил. Сега только кивнул. — Тогда заходи давай. Первый день, что ли? Ну, в смысле, тебя сегодня сюда затянуло? Слова давались с трудом, но желание разузнать хоть что-то было сильнее любого недуга. — Сюда — это куда? — А где мы, по-твоему? В параллельной, мать её, вселенной. В мире туманной пустоты. В Сайлент Хилле. Я, блядь, не ебу, где мы, мужик, но это точно не Чебы. Да поднимайся ты уже, расселся тут. Руку дай. Во, другое дело. Норм? Стоять можешь? Стоять Сега мог, как выяснилось, зато думать получалось через раз и со скрипом. Пока он пытался переварить свалившуюся на него крупицу информации, — чёрт его знает, сколько её ещё будет такой, шокирующей, — мужик отвёл его на кухню и усадил на табуретку. Швырнул на стол пластыри, поставил рядом бутылёк с йодом, подумал и водрузил на конфорку старый чайник. — Я нихуя не понимаю, — честно признался Серёга. — Где все? Что происходит? Расскажи мне хоть что-нибудь, я же тут, блядь, башкой ёбнусь окончательно. Мужик плюхнулся напротив, устало потёр бритую черепушку, тяжело вздохнул. — Слушай, если ты думаешь, что я знаю больше твоего, то хуй там плавал, я сам нихуя не понимаю. Ну, где-то с неделю назад шёл по улице, а потом в башке что-то кольнуло и всё, я тут оказался. Смотрю — туман странный под ногами, никогда такого не видел. А больше ничего необычного. — Я тоже туман видел. В глазах мутнело? — Не, такого не было, — он невесело ухмыльнулся. — С глазами всё было в пределах обычного. — Ну, может, лично моё восприятие. — Да хрен знает. — Но туман у обоих был. И в висках кололо. — Ага. Наверняка, туман этот нас сюда и усосал. Хотя какая уже разница, час от часу не легче… Помолчали. Сега мрачно крутил в руках пачку пластырей и из последних сил думал, тщетно пытался найти хотя бы одну причину, по которой они оказались здесь, но в голову так ничего и не лезло. Чайник оглушительно засвистел, разорвав почти мёртвую тишину; Сега от неожиданности дёрнулся, а затем, сообразив, что ему ничего не угрожает, устало вздохнул и закрыл пылающее на адреналине лицо ладонями. — И что нам теперь делать? Мужик хмыкнул. — «Нам»? Ничего. А ты руки обработай, ещё заразу подцепишь. Чай выпей и домой пиздуй, завтра тут соберёмся, если хочешь, и будем думать уже. — Как — завтра? А если тебя здесь не будет? — Да не кипишуй ты, никуда я не денусь. — Слушай, — кажется, Сега снова терял контроль и начинал злиться, и даже чашка пахучего крепкого чая, которую мужик поставил перед его носом, не добавляла радости. — Вокруг творится какая-то потусторонняя хуйня, тени бегают, ещё туман этот блядский вокруг, так что ты как нехуй можешь куда угодно деться. В воздухе растворишься, и поминай, как звали. — И что ты предлагаешь? — Держаться вместе. Найти других людей. Может, у кого-то есть ещё инфа. — Да господи, и так всё ясно — застряли мы тут с концами. Какая ещё тебе нужна инфа? — Где мы, как сюда попали, как отсюда выбраться. Надо думать, что делать! Я здесь не останусь. — Тоже мне, герой нашёлся, — фыркнул он. — Капитан истерика. — Завали ты! Хочешь сдохнуть тут — сдохни, а я выберусь. Мужик собрался было возразить, а потом резко сдулся, махнул рукой, усмехнулся мрачно и пробормотал: — Похуй, чё хочешь делай. Надо — оставайся, хоть пропишись тут. — Да чё ты душный-то такой? — не выдержал Серёга. — Нравится тебе тут, что ли? — Да уж получше, чем там. Жаль только серое всё. Чёрно-белое. — В смысле? — В прямом, блин. Цветов никаких нет. — Да как нет, когда есть? — А вот так. Я тоже сначала внимания не обратил, но быстро просёк — глаз-то намётаный. Ну вот скажи, какого цвета моя футболка? — Ну, серая, чёрная почти. — А в том мире она была зелёная. Такого, знаешь, насыщенного зелёного, как когда изумрудку с охрой смешиваешь. А кружка какая? Он посмотрел на кружку — она определенно была какого-то цвета, но он не мог понять, какого именно. — Красная? — предположил он. — Синяя, — обиженно буркнул мужик. — Любимая моя, между прочим, не разбей. А Сега вернулся в коридор и будто впервые посмотрел на свои некогда ярко-жёлтые кроссы. И, наконец, понял, что они действительно выглядят серыми. То есть, мозг по привычке регистрировал их цвет, как жёлтый, но это работало только со знакомыми вещами — например, он знал, что чехол мобильного тёмно-синий, или что на толстовке разноцветный кислотный принт, но при всём желании не смог бы сказать, какого цвета клятый свистящий чайник или клеёнка, что лежала на столе. — Стрёмно — пиздец, — пробормотал он, плюхнувшись обратно на табуретку. — Да не то слово. По хребту прошёлся липкий холодок, руки мелко задрожали; он поставил кружку на стол, чтобы ненароком не расплескать чай, и попытался успокоиться и расслабить окаменевшее тело. Кажется, нервное напряжение достигло апогея — горячая липкая паника буквально в затылок задышала, и в этом мире он чувствовал её так остро, будто она была чем-то материальным, осязаемым. — Туман этот тоже стрёмный, — сказал он просто чтобы не молчать. Молчать в его ситуации было самым глупым, что он мог сделать. — Я же у Волги сидел, когда всё началось, но я до последнего не замечал ничего. Темно было, конечно, но всё-таки… — Что ты там делал? — Смотрел. Думал про всякое. Мрачняк концентрированный, знаешь, что хуёво всё, что жизнь по пизде катится. Думал, скоро осень начнётся и всё, пизда мне. — Ну, тут ты угадал, осень как раз. — Нет, ты что. Двадцать девятое августа сегодня. — Четвёртое сентября. — Да август ещё! — Какой, нахуй, август? Я сюда двадцать восьмого попал, неделю ровно тут торчу. Сега снял с блокировки мобильник и молча продемонстрировал дату — двадцать девятое. Мужик, нахмурившись, достал свой — на экране было четвёртое. Они нервно переглянулись и замолчали, тупо уставившись в телефоны. — Я ёбнулся, я просто ёбнулся… — пробормотал Сега. — Это всё галлюцинации, нет никакого тумана. — Утешай себя. Просто здесь, наверное, время как-то по другому идёт. — Может быть. Мужик в очередной раз хмыкнул, да так иронично, что захотелось счесать его ухмылочку разбитыми в мясо кулаками. Вместо этого Серёга взял йод и принялся сосредоточенно обрабатывать костяшки пальцев, стараясь не шипеть. Боль хорошо отвлекала. — Вот ты талдычишь, мол, надо делать что-то. А что делать-то, если мы об этом мире ничего наверняка не знаем? — Будем проверять предположения. Найдём ещё кого-нибудь, узнаем, какое сегодня число. Вообще всё разузнаем. А в долгосрочной перспективе, конечно, свалить отсюда надо. Может, попробовать на то же место встать, вдруг обратно телепортанёт. Или, если не сработает, найти чувака с тачкой и попробовать уехать. Посмотрим хоть, что там за городом творится. — Ты же от меня теперь не отвяжешься, да? — грустно вздохнул мужик. — Экспериментатор хуев. — Ага. — Тогда будем знакомы. Лёха. — Серёга. Лёхина ладонь была холодной, а рукопожатие — твёрдым; Сеге на секунду показалось, будто от прикосновения его ударило током, но это почти сразу прошло. Всё это перестало быть важным, ведь теперь, заручившись Лёхиной поддержкой, можно начать действовать. Если, конечно, тело позволит — в этом блядском мире оно слишком быстро уставало. Не доверяя собственным ногам, он на пробу поднялся с табуретки, пришёлся по кухне и понял, что вполне может функционировать. — Ну, пойдём искать людей? — Ночью? Совсем ёбнулся? — Да какая теперь разница? — Слушай, в нашем мире-то маргиналов был пруд пруди, а тут ещё тени какие-то бродят. Нарвёмся на сумеречную гопоту, и чё будем делать? Определение Сеге понравилось; он нервно заржал и подумал, что это нужно запомнить — психику стоило поберечь, а «сумеречная гопота» звучало и вполовину не так крипово, как «леденящие душу тени неизвестного происхождения». — Твоя правда, — признал он. — Значит, с утра двинем. — Ага, — Лёха заразительно зевнул, почесал щёку. — Пошли, покажу, где спать будешь. Он отвёл его в маленькую, но просторную комнату, которая, очевидно, служила кабинетом — здесь почти не было мебели, кроме дивана, письменного стола и стеллажа с книгами и мелочёвкой. Лёха махнул рукой в сторону того самого дивана, предупредил, что он не разбирается, саркастично пожелал спокойной ночи и ушёл к себе. Спать не хотелось совершенно. Сега скинул толстовку, походил туда-сюда, машинально изучил содержимое стеллажа — там было много всего, но превалировала разного рода фантастика, фэнтези и комиксы, заглянул в ящик письменного стола и обнаружил увесистую папку, перетянутую шнурком. Долго не решался посмотреть, что внутри, но любопытство пересилило — там были рисунки, очень много рисунков, притом весьма впечатляющих. От полного скетчбука эскизов до законченных работ — Сега мало чего знал о карандашах да кисточках, но ему было трудно представить, как за целую жизнь можно нарисовать столько всего. Бафомет, маргиналы, ктулху, кости Васнецовской Алёнушки — на оборотах стояли совсем свежие даты, а значит, Лёха остервенело рисовал и в этом мире. Непонятно, как умудрялся; Сеге почему-то казалось, что перестать видеть цвета — это главный кошмар художника. Наверное, хуже только перестать видеть совсем. Он провёл довольно много времени, рассматривая рисунки, а затем аккуратно закрыл папку, положил её обратно в ящик и уселся на диван. Хотел тиснуть с полки одну из книг, но услышал вскрик, перешедший в болезненный стон. Первой мыслью было не лезть — это ведь Лёхино дело, сам разберётся со своими кошмарами, — но последние крохи человечности не позволили ему оставить всё, как есть. Он набрал в кружку воды из фильтра и пошёл будить горе-сновидца. Тот метался по кровати и едва не скрежетал зубами, по вискам стекали капли пота, а лицо перекосило так, будто ему на самом деле было чертовски больно — похожие мучения Сега видел лишь однажды, когда сестру забрали в больницу с аппендицитом. И пока он думал, с какой стороны подступиться, чтобы не словить в ебало, Лёха распахнул глаза. — Я нихуя не вижу. Его шёпот был настолько отчаянным, что у Сеги мурашки пошли по коже. Сохранять спокойствие оказалось чертовски сложно, но он собрал волю в кулак и тихо и уверенно сказал: — Конечно, не видишь, ты же свет погасил. Погоди, включу сейчас. Пока он, матерясь и спотыкаясь, тщетно пытался найти выключатель, Лёха продолжал испуганно бормотать, что ослеп, а затем резко сел на кровати и с силой стиснул предплечья, спрятал лицо в коленях. Казалось, ещё немного — и он окончательно отъедет крышей, с ним нужно было срочно что-то делать, и Сега не придумал ничего лучше, чем достать из кармана мобильный и включить фонарик. Хоть что-то, лишь бы не эта темнота. Он уселся рядом с Лёхой, осторожно тронул его за плечо, попросил поднять голову. — Лучше? — спросил. И ужаснулся, когда увидел, как с его глаз медленно исчезает белёсая дымка, так похожая на блядский туман. Если это и правда был он, а Лёха действительно ослеп, пускай и на пару минут, что ещё этот серый мир может с ними сделать? В любом случае, Лёхе о произошедшем знать не стоило, поэтому Сега постарался сделать вид, что всё в порядке, когда протягивал ему кружку. Он стиснул её мелко подрагивающими пальцами, механически поднёс ко рту, стукнулся зубами о керамический край, забрызгал футболку и крепко выматерился. Матерится — значит, отходит, и то хорошо. — Каждый, сука, раз… — пробормотал он между тем. — Всю неделю. Каждый раз новая хуйня. Не могу больше, заебался. — Кошмары? — Да! То падаю куда-то, теперь вот… это. — Поэтому я и говорю — выбираться надо. — Да что ты заладил — выбираться, выбираться! Может, там этот пиздец реальностью станет! Ладно, я психую, извини. Спасибо. Ну, что разбудил. — Да хуйня, главное, чтобы с тобой всё нормально было. Не хочу больше оставаться один. Некоторое время они сидели молча, Лёха допил воду и, кажется, успокоился окончательно. — Ты как? — спросил Сега. — Порядок. — Мне уйти? — Да сиди уж. — Дальше спи, я разбужу, если что. — Нет, спасибо, наспался. Ну, хоть саркастические интонации к нему вернулись, значит, действительно пришёл в себя. — Ладно, раз уж всё равно проснулся, надо пожрать сварганить. Подумай пока, куда пойдём. — В центр. Надо найти ещё людей. Желательно с тачкой. Или хотя бы тачку, права-то у меня есть. — Тут они тебе прям пиздец пригодятся, а то вдруг из кустов призрачные гайцы выпрыгнут. — Очень смешно, — фыркнул Серёга нарочито обижено. На самом деле, ему и правда смешно было. А ещё было крайне странно вот так взять и забить на всё, что с детства принимал как аксиому. Откреститься от условностей того мира и делать, как проще и разумнее, а не как принято. Судя по выражению Лёхиного ебальника, он тоже прекрасно это понимал, но его открывшееся знание только радовало. — Я тебя сразу предупреждаю, чтобы сюрпризов не было, завтрак будет так себе, — хмыкнул Лёха, вставая к плите. Его будто не ебало, что на часах два ночи. — Жрачка тут абсолютно безвкусная. Вся. — Это как? — А так, что ты не отличишь майонез от варенья на вкус. Запахов тоже особо нет. — А вода? Я же вчера чай пил, он, вроде, обычный. — То-то и оно, что только чай. Кофе — бурда, хорошо я к нему бестрепетно. — Бля, только этого не хватало. Ты-то бестрепетно, а я как без кофе? — Не ебу, Серёг. Но жрать-пить всё равно надо, иначе к вечеру ходить не сможешь. Тут в принципе устаёшь быстрее, чем в нашем мире, так что давись, но ешь. И спи. — Вот сам и спал бы. — Я, может, днём выспался. — Вижу я, зеваешь ходишь. Лёха только плечами пожал и отвернулся. Повисшая над квартирой тишина Сеге абсолютно не понравилась. — Слушай, я тут прикинул маршрут, за пару дней обойдём всё. — Понял. — Нам вода с собой нужна, еда какая-нибудь опять же. — Составь список. На вот тебе ручку с бумажкой и пиши: вода, еда, карта местности, шерстяные носки, нож, открывашка, мангал, маринад, спиннинг, портативная колонка, бинты, зелёнка и спирт. Особенно, блядь, спирт, спирта много не бывает. На этом Серёгино терпение окончательно лопнуло. Он хлопнул ладонями по столу, резко поднялся с табуретки и ушёл за толстовкой, процедив сквозь зубы: — Иди ты на хуй. Он успел обуться и тщетно боролся с заедающим ключом в замочной скважине, когда Лёха подошёл сзади и положил руку ему на плечо. — Подожди, стой. Ты извини, я перегнул. — Мудак ты, а не перегнул, — вздохнул Сега. — Мудак, не отрицаю. Бля, я просто неделю уже тут торчу, не спал, не жрал почти, из людей вообще никого не видел, даже мельком, ты первый. Думал, я один тут остался. Башкой поехал чутка, никак в себя не приду. Жалко его было, конечно, Сега даже представить не мог, что бы делал он, окажись изолированным от общества на неделю. Это в их цветном вкусно пахнущем мире он, завернувшись в плед и чилясь на диване, иногда мечтал, что останется последним человеком на земле, только оказалось, что он за первые пару часов чуть с ума не сошёл. — Ладно, всё, забили. Давай ещё раз с начала попробуем. Без хуйни всякой. — Давай. Спасибо, Серёг. Он разулся, чувствуя себя полным идиотом, и поплёлся обратно на кухню. Полуфабрикатные блинчики, которые пытался пожарить Лёха, обуглились к херам, но запаха гари не было. — Выкинуть придётся, — вздохнул он. — Зачем? — спросил Сега. — Всё равно ведь безвкусные. Лёха прищурился, собрался было съязвить, а затем пересилил себя и только покачал головой: — А если желудок разболится? Я не проверял, как тут лекарства работают. — Ну, тоже верно. Этой ночью они всё же умудрились поспать — Лёха три часа, Сега четыре. С утра вывалились на улицу, блуждали по центру почти до самого вечера, но так и не нашли никого вменяемого — перепуганные люди бежали прочь, едва заслышав приближающиеся голоса. На следующий день картина повторилась, и через день — тоже. Лёха, совсем отчаявшись, потихоньку возвращался к своей броне из сарказма, Серёга тоже начал сдавать — спустя растянувшуюся в вечность неделю бессмысленных поисков он твёрдо решил, что если они так и не найдут никого до вечера, он бросит барахтаться, запрётся дома и нажрётся в хлам. Заодно проверит, действует в этом мире алкоголь или не очень. И в этот момент они заметили покоцанную девятку и прилагающегося к ней странного парня на выезде из города. Сега, ей-Богу, морально готовился к тому, что и этот придурок тоже побежит куда глаза глядят, но он вышел из тачки, вытащил из кармана помятую пачку сиг, уселся жопой на капот и крикнул: — Эй, пацаны, жига есть?