Чёрное зеркало

Серыми каплями серый город Дождь укроет, спасая от пыли. А ведь были в городе краски, Только вот мы о них позабыли.

Под серым, застеленным тучами небом лежит серый город. Грязные машины пролетают мимо устало ползущих его жителей, обдавая мутной водой из бездонных серых луж. Жители бессильно матерят тупиц-водителей, махая руками им вслед и тщетно пытаясь отряхнуть темные пятна с пол серых пальто. Вздыхают обреченно и дальше тащатся по ранее назначенным осточертелым маршрутам. Город поглотила серость, серость же поглотила свет и радость в сердцах людей. Доён не помнит, когда его перестал интересовать реальный мир. Каждый день — учеба-работа-сон, и все повторялось по кругу. С трудом разлепить глаза, оторвать тяжеленную голову от подушки. Дотащить себя до универа, проспать половину пар. Стоять в унылой очереди за горьким крепким кофе, чтобы хоть как-то заставить себя не упасть. Доползти до работы, на автопилоте оттарабанить смену. Каждый день — одинаковый. Доён собирает со столика грязную посуду и пытается вспомнить — как он до такого докатился? Вздыхает. Кажется, такой и была вся его жизнь. Началось все, наверное, в старших классах, когда днем ты в школе, а после готовишься к приближающимся экзаменам, и не даешь голове покоя 24/7. Потом пошел первый курс универа, когда все свободное время проводишь в его белых стенах: днем — учеба, вечером — секции. Но уже на втором семестре перестаешь витать в облаках, интересное меняешь на полезное, и заменяешь вечерние занятия и вылазки с друзьями — на подработку в дешевой забегаловке. Но даже тогда, кажется, жизнь была живой и искрящейся, и как она стала вот такой — одинаковыми серыми, лишенными всяких красок, днями, Доён отчаянно не помнил. Может, тогда, когда перестал спать по ночам? Как там говорилось в старой игре? Город засыпает, просыпается мафия? Доён не мафия, конечно, но… Однажды в его жизни появляется что-то, что меняет день с ночью местами. Он чертовски устает от этой монотонной повседневной рутины, и находит себе новую жизнь — в мире снов. Этот мир неимоверно затягивает, поначалу вызывая огонь в глазах и желание жить. Потом начинает больше походить на зависимость, и дни тянутся все дольше и дольше в ожидании вечера. Дневная жизнь блекнет, превращается в убивающее однообразием болото, и становится тяжелой обязанностью. Но все нормально, пока есть ночь — она с лихвой перекрывает все потери. Только так Доён может чувствовать себя по-настоящему живым. Лишь с заходом солнца он по-настоящему просыпается, возвращаясь в мир сновидений, мир, где можно быть тем, кем захочешь, где ты никому ничего не должен и можешь расслабиться. Но Доён нашел себе развлечение даже получше: он не просто спит, и видит сны, как все люди. Он подсматривает чужие. Магия позволяет видеть чьи-то фантазии о себе, и даже врываться в эти грезы. Погони, расследования, битвы, жизнь тут была невероятно быстрой, живой и насыщенной, всегда разной и всегда интересной. В чужих жизнях он был другом, врагом, любовью, даже объектом мокрых снов. Возможность почувствовать скорость, ветер и свободу, свое хоть и мимолетное, но все же влияние на мир вокруг, заставляла сердце биться и хотеть проживать еще один повторяющийся день. Это давало силы и желание жить. Поэтому сегодня ночью Доён снова идет в лес. *** Черные грозовые тучи обволакивали черное ночное небо, скрывая от пары круглых раскосых глаз блики бесконечных звезд и полную луну. Парень повертел головой в поисках хотя бы чуть просвечивающего намека на ночное светило и нахмурился, но времени ждать совсем не было, а он и так примерно знал расположение объектов на небесной карте, должен сориентироваться, куда повернуть зеркало. Отсутствие звезд и луны создавало и еще одно препятствие — дороги было совсем не видно, и парень постоянно спотыкался о камни и ветки, сходил с тропы. Но, несмотря ни на что, ему все же удалось добраться до места, хоть и пришлось пролазить по лесу на полчаса дольше. Опираясь скорее на интуицию, чем на зрение, парень свернул с тропинки, раздвинул высокие заросли клена и оказался на небольшой полянке. Выдохнув наконец после быстрой ходьбы, скинул на примятую траву рюкзак, спустил черный капюшон широкой ветровки. Облачаясь с ног до головы в черное, он становился практически невидимым на чернильном полотне ночи, растворяясь во тьме, будто ниндзя. И только сейчас, придя на охраняемое вековыми дубами место силы, он чувствовал себя полностью защищенным. Запрокинув голову, он прикрыл глаза, восстанавливая дыхание, вдыхая полной грудью запах прелой листвы и дубовой коры, чувствуя, как клеточка за клеточкой расслабляются плечи. Тяжелая аура плотного могучего леса успокаивала и заранее придавала сил. Парень старался как можно лучше запомнить, впитать это ощущение, наполниться им, чтобы вспоминать, когда энергия будет на исходе. Вспомнив, зачем пришел, он начал готовиться к обряду — и так потерял слишком много времени, плутая по лесу. Еще раз повертев головой, он понял, что расходиться самостоятельно тучи никак не собираются, а ждать хорошей погоды всю ночь он уж точно не планировал. Присев к брошенному рюкзаку, он извлек оттуда маленькую берестяную коробочку, а из нее — крошечный кусочек стекла с запаянными внутри белым перышком, листиком и щепкой, и круглой дырочкой посередине. Закрыв глаза и сжав стеклышко между сложенных ладоней, запел таинственным полушепотом: «Воздух, что птице поможет парить, Ветер, что листьям поможет лететь, Буря, что будет деревья клонить, Чистая сила, ответь.» В спину парня ударил легкий ветерок, взъерошив волосы и сорвав с ближайшего дерева несколько листиков. «Сила, что греет теплом в животе, Мощь, что огнем опаляет внутри, Буря, что скрылась во мне в темноте, С дуновением моим выходи.» Вдохнув полной грудью, Доён зажал амулет между пальцев и со всей силы дунул в него. Вековые дубы вокруг зашумели, заскрипели, будто протестуя, застучали вокруг падающие желуди, а срываемые потоками ветра листья закружились вокруг. Тучи медленно поплыли. Ветер ерошил отросшую челку, развевал полы тонкой ветровки, меняя направление и бросаясь Доёну то в лицо, то в спину, но не злобно, а будто играясь с ним, а парень все дул и дул в стеклянное кольцо странного амулета. Буря все набирала обороты — совсем рядом с парнем с грохотом упала огромная, как полдерева, ветка, и если бы она приземлилась на пару метров ближе, продолжать обряд он уже не смог бы. И лишь когда ледяной лунный луч лизнул белоснежную щеку, Доён хлопком сомкнул ладони, пряча там стекляшку и резко раскрыл глаза. Ураган, как по мановению волшебной палочки, тут же прекратился, и лишь устроенный погром в виде поломанных веток и все еще недовольно поскрипывающих дубов напоминал о его недавнем присутствии. Доён бережно спрятал магический предмет обратно в свою коробочку и вернул в рюкзак. Он пришел сюда отнюдь не деревья ломать. Парень присел обратно на траву, осторожно вынимая из рюкзака необходимые предметы. Выудив небольшой зеленый мешочек, он по очереди доставал оттуда камни, пока все двенадцать не разложил вокруг себя в ровный круг. Оставшись внутри, он сел на колени, и продолжил — достал большое зеркало на подставке и поставил в самом центре так, чтобы видеть в нем отражение луны. Поставил свечку — она нужна, чтобы свет ее привел потом душу домой. Достал и положил рядом маленький деревянный посох, с двумя лицами, высеченными на нем и смотрящими в разные стороны, чтобы защитили его тело, пока душа гуляет. Наконец, достал травы, разложил вокруг и поджег, чтобы дым от них помог унестись легче. Когда все приготовления были окончены, он медленно вдохнул, выдохнул, посмотрел в зеркало и начал такой полюбившийся за последние несколько лет обряд. Поймав взглядом в зеркале круглую белую луну, он певуче зашептал: «Ночное светило зеркальную гладь пробьет» Перевел взгляд на собственное лицо, внимательно обводя взглядом и будто пытаясь запомнить черты. «Лицо, что на ней отразилось, в другом человеке найдет» Полной грудью вдыхает уплотняющимся туманом окружающий его дым. «Дым сон-травы и дурмана откроет глаза ведуна» Закрывает глаза, чувствуя, что мысли тоже начинают чуть-чуть туманиться. «И грёза чужая будет словно на карте видна!» Распахивает глаза и видит в зеркале чей-то сон о себе. В глубине зеркала он видит вполне знакомую локацию — полутемная комната, широкая помятая постель, в ее центре — двое. Доён усмехается — видеть себя в чужих эротических снах, причем довольно часто, приятно льстит его самолюбию, и он уже собирается читать новое заклинание, чтобы посмотреть, думает ли о нем этой ночью кто-то еще, как замечает что-то подозрительное. Локация оказывается не просто похожей на предыдущие по сюжету, Доён там действительно был! Он щурится, пытаясь рассмотреть лучше и от удивления зажимает рот — в зеркале он сам лежит на кровати, а над ним нависает парень. Его лучший друг. Его лучший друг, друг с самого детства, с которым они знакомы с младших классов, которому он с тех самых ранних лет, и до сих пор доверял все свои самые сокровенные секреты (кроме ночных ходок, конечно). Друг, которого он, как думал, знает всю сознательную жизнь, знает лучше, чем самого себя. Доён всматривался все внимательнее, но ему действительно не показалось, и Тэён, там, в зеркале, водит руками по его груди и касается губами бледной шеи. Доён не может оторвать глаз от того, как Тэён в зеркале смотрит на него с нежностью, легко-легко, будто это не сон и он боится его спугнуть, касается его губ, щек, шеи, а Доён в зеркале запрокидывает голову, рвано дышит и негромко стонет, подаваясь всем телом вперед и запуская тонкие пальцы в пепельные пряди лучшего друга. Доён никогда не относил себя (и Тэёна, вообще-то, тоже) к числу нетрадиционных, но любопытство бьет через край, он вцепляется руками в резную раму зеркала и быстро-быстро шепчет нужное заклинание. И ловит стаю мурашек от кончиков волос до пяток, когда чувствует на шее теплое Тэёновское дыхание, а на груди прохладные длинные пальцы. Доён поднимает глаза и ловит взгляд знакомых глаз — взгляд, которого не видел (или не замечал?) никогда — до краев наполненный безудержной нежностью, любовью. «Ты самый важный, дорогой и любимый человек в моей жизни, Доён» — читалось в этом взгляде, и Доёну уже от этого хотелось провалиться сквозь землю. Кровь предательски приливала к щекам, сноходец смотрел в глаза напротив и никак не мог поверить, что его лучший друг и правда видит такие сны. Что-то внутри Доёна кричит о справедливости и настойчиво призывает остановиться, ведь сегодняшний сон не похож на предыдущие — это сон лучшего друга, и не погони и приключения, которые он нередко видел в его подсознании, а что-то намного более интимное, хоть и касается его самого. Но ведь сон на то и сон, что можно не волноваться о правилах и морали? И Доён не уходит. Он отгоняет прочь мысли о правильном и пристойном, о том, как должен вести себя с другом, и поддается соблазну остаться. Тем более, думать трезво невозможно практически, когда губами ловишь чужое горячее сбивчивое дыхание. Доён прикрывает глаза и запрокидывает голову, рвано выдыхая и подставляя шею под новые поцелуи. Чужая челка нежно щекочет плечо, а чужое тело дает ощущение тепла и приятной тяжести. Доён водит руками по широким, но костлявым плечам и расслабляется, отключая мозг и отодвигая на задний план дневные заботы и проблемы. С каждым прикосновением Доён все больше расслабляется и принимает правила сегодняшней игры — позволяет Тэёну все, что он хочет и набирается уверенности — уже сам вовлекает друга в поцелуй. Замечает, как мило тот краснеет и тщательно покрывает поцелуями Доёнову шею. Старается. Пытается доставить удовольствие. Интересно, он вообще знает, что спит? Доён же в шоке от себя самого — ему это все нравится, даже слишком: непривычная податливость Тэёна, мягкость его кожи, тепло его тела, дрожь в его пальцах и нежность, которой наполнено каждое его действие. И Доён отвечает — гладит Тэёна по волосам, по щеке, тянется за новыми и новыми поцелуями. Опускает руки на его бедра и Тэён вздрагивает, но не отстраняется, лишь водит губами по чувствительной коже. Доён забывает, что все это сон, игра, растворяется полностью, будто это он тут спит. Ему сносит крышу. Один рывок, и он меняет их местами. Тэён внизу — он наверху. Касается губами точеной скулы, касается шеи. Кожа Тэёна, оказывается, заводит сильнее любого наркотика, оторваться — нереально. Губы Доёна — на чужих бледных ключицах, его руки — беспорядочно исследуют тело. Доён опьянен, и как-то упускает момент, когда они прошли дальше, и вот он уже осторожно двигается внутри друга, боясь сделать ему больно и успокаивающе гладит того по плечам. Кажется, сам забыл, что это — сон, игра, проникся, и волнуется сейчас за Тэёна, как ни за кого в жизни. Доён гладит Тэёновы мягкие бедра, и восхищается, какой же он, в этой полутьме спальни, красивый. Его точеное лицо очерчивается теплым оранжевым светом ночника, и он становится похож на что-то нереальное, нарисованное, вроде героев из аниме, которые всегда какие-то слишком идеальные. Доён тянет руку и поворачивает лицо прячущего взгляд Тэёна к себе и шепчет: «Ты очень красивый». Тэён краснеет так, что даже бледные ключицы покрываются розовыми пятнами, и улыбается, снова отводя взгляд. Доён сильнее стискивает его бедра и начинает толкаться сильнее, набирает скорость, вбивая его в матрас. Тэён зажмуривается, впивается короткими ногтями в плечи Кима и сжимает его внутри себя сильно. Они кончают вместе под громкий Тэёновский стон, и Доён обессилено валится сверху. Переводит дыхание и смотрит на старшего. Тэён замер и перестал дышать совсем, и взгляд у него стеклянный-стеклянный, как у куклы. Доён вздыхает и вспоминает, что они все еще во сне, точнее уже один он — Тэён зависает на несколько секунд вот так, не оставляя признаков жизни, а потом и вовсе растворяется в темноте, оставляя Доёна одного лежать на смятых простынях. А Доён пытается заставить тяжелую голову работать и вспомнить нужные заклинания, чтобы покинуть свое бездонное пустое зеркало.