В поисках звезд

      Лучина, зажжённая от первозданного огня, едва тлела в углу коморки. На дворе стояла ночь, и тусклый серп луны заглядывал из-под полуопущенных сальных занавесок, не даря ни толики тепла и света. Темное помещение практически полностью занимала скрипящая койка, и кое-где из матраса торчали штыревые завитки вылезших от времени пружин.       Нэш отворил дверь, и, не давая глазам привыкнуть ко тьме, сразу упал в ворох пропитанных запахами одеял. Но сон пришел к нему не скоро – в голове крутилась сегодняшняя ночь, плачевная и такая, что никогда еще не случалась в его жизни. Он знал, что-то пошло не так, но не мог объяснить себе, почему.       В который раз он жалел, что вообще спустился сюда. Стоило ему покинуть родную деревню в горах, и жизнь круто изменилась. Больше не было ни веселого детского смеха в коридорных лабиринтах тонкостенного храма, не было ни утреннего теплого и мягкого хлеба после молитвы, ни вечернего костра в главном зале, когда все монахини собирались в круг и рассказывали предания о Древних, а Нэш, тогда еще желторотый и внимательный, сидел и слушал, и воображал себе прекрасные сады богов, в которых резвились Исанык и Заланор, и их всеведущую мать Винере, что ткала нити, скрепляющие мироздание.       Потом он стал вспоминать другую часть предания, плачь Исанык и то, как Заланор принудил свою сестру вкусить запретный плод. И то, как Заланор был изгнан от престола Богини за свой проступок, за свою братскую любовь, и как Исанык последовала за ним, и много чего другого, и вот тогда пришел сон.       – Нэшринэ, мой мальчик, почему ты не спишь в такой час? – спросила мать Эйлимэ, пуская кольца вишневого дыма изо рта. – Неужели тебе опять приснились кошмары?       – Да, мать моя, я снова это видел, – он стоял босой, и теплый податливый ковер, белые ноги отчетливо выделялись на фоне черной овечьей шерсти – он боялся смотреть ей в глаза, боялся, что его отругают.       Но мать Эйлимэ не была так стога к нему, как сестра Иншан, она позволяла остаться возле ее плетенного кресла, вдыхать вишневый запах старинной трубки, смотреть, как в камине тлеют угли, но, что было самым приятным из всех, она так же рассказывала ему то, что не было написано в книгах, другие предания, взятые из памяти ушедших сестер, и это его успокаивало, заставляло забыть о темном зале с горящими зеленым цветом факелами, о сверкающих стенах и черных каплях, что стекали с потолка.       Руки матери – сухие и теплые – доставали ольховые четки, перебирали каждый отполированный шарик, и этот звук, и звук ее старушечьего голоса, и доброе лицо, испещрённое морщинами, и мягкий взгляд полуприщюренных глаз… Ему так не хватало всего этого.       Будь его воля, Нэш вернулся бы и в общую спальню, к подшучиванию Ронэми, ее заражающему смеху. Да, он был бы согласен отрабатывать в саду вместе с другими, как тогда, когда сестра Иншан застукала их на кухне за праздничными пряничными булочками, что должны были подать только завтра, и наказала их, и как они, уставшие, до позднего вечера рвали сорняки, а потом, вернувшись, все в грязи, готовые выслушать еще одну ее нотацию, впервые получили от нее теплого молока за работу, и как это было приятно и весело – сидеть вместе с другими, слушать звонкий голос Ронэми, и даже строгие оклики Иншан казались им уже не такими страшными, ведь они стали понимать, что она делала это лишь из любви.       Да, тогда было много любви, любовь окружала его, каждая сестра, и мать, все они – были его семьей. И стоило Нэшу подумать об этом, как он проснулся, и влажное лицо его зарылось в грязный ворох.       Успокоившись, он посмотрел в угол, где тлела лучинка – последний дар матери ему. Он взял ее с собой, чтобы помнить об обете, что он дал, чтобы не сбиться с пути. Она не гаснет никогда, в отличие от света в его душе, сказала Эйлиме, и что нужно следовать за ней, если будет туго, но на следующий день, когда ее не стало, лучинка не помогла. Может быть, стоило прислушаться к ней? Может быть, он недостаточно старался?       Он ушел оттуда, потому что с того самого дня все стало по-другому. Потому что он почувствовал, что ему нужно уйти. Потому что его ждало что-то, но что это было? Он не знал. И найти ответы он мог лишь в пути.       Ольховые четки на его руке слабо звякнули, когда Нэш встал, малиновый рассвет пробивался сквозь мутное стекло. Он вспомнил ночь, того страшного человека в капюшоне, что он встретил в переулке. Сиреневые глаза светились гневом, он чему-то помешал. В руках у человека был нож, а по нему – желтый сок кладбищенских растений. Кто ходит на кладбище в такой час?       Нэш поежился. Почему-то тогда-то он снова вспомнил свое детские кошмары, вернулся в темный зал с его каплями, но человек давно ушел, а Нэш, в ужасе, стоял, пока не очнулся и не убежал в коморку, не слыша крики из соседних комнат. Сегодня нужно уехать…       Он вышел, и запах едкого табака, совсем не похожий на вишневые клубы матери Эйлиме, ударил ему в ноздри.       За столом сидели пьяницы, что проспали тут всю ночь, за стойкой – хозяйка ночлежки, по совместительству кабака.       –Гляньте, – резко сказала она, – чудо-юдо вылезло. Эй, чудо-юдо, я знаю, это ты вчера тут шумел! Перебудил всех жильцов, наступил на мою собаку! Эй, куда пошел? А ну плати!       И точно, укус на щиколотке болезненно свербел, стоило Нэшу наступить на левую ногу. Он подошел к стойке и положил последние серебряные монетки.       – Иш ты, немой нашелся. Тут не хватает, уродец.       Нэш спокойно посмотрел ей в лицо, и то сразу изменилось. Она его боялась.       – Ладно, вали уже. И больше не приходи! Чтобы я еще селила прокаженных тут! Проваливай.       Он взял свою побитую куртку, нацепил дорожный рюкзак, проверил, не забыл ли положить лучинку, потрогал для надежности четки на своем запястье, и шагнул за порог.