В поисках звезд

      Грузные кони, хрипя от усталости, тем не менее, твердо вышагивали, двигаясь по узким тропам. Острые колючие ветви горных растений, разросшихся кустарников и низких, скрученных деревьев, норовили выцарапать глаза. Позади колонны плелся, то и дело спотыкаясь, пленник. Его руки были связаны жесткой, грубой стренгой, сильно впивавшейся в кожу, и одна из наездниц, рыжеволосая и хитроглазая, дергала за эту стренгу, и когда он падал, она заливалась презрительным смехом.       – Что, устал? Ай-ай, чего же ты так… – с издевкой пропела она, снова дергая за веревку, – нужно быть осторожнее, а то поранишься! А-ха-ха, посмотрите на него! Может, хочешь прилечь? Чайку не принести?       – Хватит, Еланга, твой голос уже начал действовать на нервы, – прервала эту многочасовую забаву та, что ехала впереди. Она единственная, на ком был сплетенный из рогоза и вороньего глаза венец, синие сухие ягоды слабо покачивались в такт каждому шагу коня. Пленник старался не смотреть ей в глаза, потому что знал, что она здесь –главная.       Еланга, недовольно надув губы, все же слегка ослабила веревку, но то и дело поглядывала на свою жертву с озорцой, думая, когда же она сможет снова вернуться к своему любимому занятию. Так продолжалось несколько дней, и после каждого из замечаний она дергала за стренгу с большей ненавистью, нежели раньше.       На ее шее висел сушеный снежноягодник, иногда, во время привала, она подходила, чтобы в шутку заставить мужчину выпить пару капель ядовитого сока. Если ей это удавалось, несколько последующих часов его рвало и бросало в пот, он чувствовал слабость во всем теле, однажды даже упал в обморок, за что потом получил в наказание раскаленный железный браслет. Еланга только смеялась, с удовлетворением наблюдая за его мучениями.       Остальные две чаще молчали, предпочитая закрывать глаза на ее забавы. У одной на груди была перевязь дерезы, у другой – соцветие красной бузины, забранное за ухо. Пленнику думалось, что все эти ягоды что-то значат в ведьмовской иерархии, и что, судя по венку главной, чем больше их было – чем старше была ведьма. Так что две ягоды Еланги говорили о том, как она юна по сравнению со своими сестрами.       Он не чувствовал гнева и обиды, стоически принимая все издевательства, пленник думал лишь о том, как безмерно устал, как ему хочется спать, но продолжал идти.       ё– Слышь, Горлинка, у тебя не осталось ток-чока? – кликнула сестру Еланга. Видимо, ей наскучило брести по горной тропе.       И в самом деле, пейзаж вокруг них был до боли однообразен, складывалось впечатление, что они бродят кругами, и только шум Ледянки, что с недавних пор можно было различить где-то недалеко, говорил об обратном. От дороги босые стопы пленника потрескались, начали кровоточить, а по ночам, когда трое из ведьм засыпали, а одна вставала на дозор, он искал глазами сочные листья подорожника, и прикладывал их к открывшимся ранкам. Почему он так много знает о растениях? Иногда ему думалось, что в прошлой, счастливой жизни, что сложно было вспомнить, он был травником. И хорошо, что не вспоминалось, ведь так ему нужно было бы чувствовать, а он этого не умел и не хотел.       – Вот же ж егоза, – отозвалась та, что с бузиной. – И не сидится тебе. Нет у меня.       – Ну, Горлинка, душенька! Ну, пожалуйста! Так хочется, очень хочется сладкого! – пропела Еланга. – Мы так долго в пути, вчера ты угощала меня, почему не хочешь сегодня?       Горлинка вздохнула и стала рыться в котомке, что свешивалась с ее плеча, потом достала горсть белых конфет.       – На-ка, только замолчи, - протянула руку Еланге.       – Вот спасибо, Горлинка! Вот спасибо, душенька! – обрадовалась рыжеволосая ведьма, сразу принявшаяся за сладости.       Белый ток-чок был такой же формы, что и ягоды на ее груди, и пленник подумал, что было бы не так уж плохо, если забывшись, Еланга бы съела вместо конфет их. Но стоило ему подумать об этом, как сильный толчок заставил его упасть.       Еще даже не осознав боли, он почувствовал влагу на губах. Прикоснувшись к лицу, пленник увидел на своих руках красный цвет крови.       – Еланга! – грозно окликнула ее старшая.       – Чуть что, так сразу я! Этот упырь хотел меня отравить!       Та, что была с дерезой, усмехнулась:       – Не мудрено. Ты ему отдыха не даешь, все время цмыкаешь. Думаешь, он тебя за это любить должен?       – Не должен, – гневно ответила рыжая ведьма. – Но я его заставлю меня уважать. А ну, иди сюда!       Едва он поднялся, как она с силой дернула стренгу, так что пленника рвануло к ней.       – Я тебя научу, как госпожу травить! – замахнулась она.       – ЕЛАНГА! – крикнула старшая, внезапно оказавшись рядом.       Она выхватила веревку из ее рук и оттолкнула ведьму так, что та чуть не выпала из седла.       – Сколько раз я тебе говорила успокоиться? Сколько раз? Непослушная девчонка, зеленая еще совсем. Хочешь других учить, а сама-то?       Тут он впервые близко увидел лицо главной ведьмы. Строгое, острое и скуластое, словно высеченное из мрамора, сейчас оно было гневным. Но этот гнев не был смешон, как то бывает обычно у людей, нет – такой гнев заставлял его трепетать.       Вдруг ее черные глаза пристально посмотрели на него.       – Ишь ты, какой, – только и сказала она, но он почувствовал, как что-то в ней изменилось. – Веда.       – Да, – отозвалась та, что с дерезой.       Главная молча протянула ей стренгу.       – Что? А как же я? – словно забыв, как сильно она прогневала ведьму в венце, недовольно встрепенулась Еланга, но тут же была смирена взглядом.       – Я об этом сегодня же расскажу госпоже. Посмотришь, что тебе станется.       У Еланги хватило благоразумия промолчать.       Вдруг словно молния поразила сознание пленника. «Сегодня». Значит, так скоро? Он испугался. До этого момента он не осознавал, в каком положении оказался.       Они двинулись дальше. Стало немного легче от того, что Веда держала стренгу так свободно. Еланга, насупившись, ехала впереди, но пленник замечал, как она то и дело лезла в котомку за ток-чоком. Видимо, ее обида была скорее показной, ведь, как он успел узнать, характер Еланги был отходчивый и веселый, она просто не умела долго злиться на своих сестер, а те, в свою очередь, хоть и поддевали ее, все же заботились о ней, как могли. И если вдруг случалась какая размолвка, из-за распределения обязанностей или давнишний спор давал о себе знать, Еланга тут же встревала, брала основную часть работы на себя или пыталась решить проблему мирным путем, переводя все в шутку. Пленнику подумалось, что если бы он не оказался в таком положении, Еланга могла бы ему даже понравиться.       Тут Веда прыснула и потянула за веревку, так что пленнику пришлось подойти к ней.       – Что, боишься? – начала она шепотом, – не хочешь к госпоже? Думаешь, я не чувствую?       Он потупился.       – И все же, сердце у тебя отзывчивое. Не понимаю, зачем ты полез в наш сад. Зачем тебе красть нити?       Пленник в первый раз услышал, как она говорит так много, и это его насторожило.       – Да хватит трястись, они не узнают. Я поставила маленькую защиту. Ну, отвечай. Можешь мне верить, я не расскажу.       Ее зеленые глаза выжидающе следили за ним, но пленник молчал. Она цокнула языком.       – Как знаешь. Свои секреты до смерти держать будешь, я понимаю. У человека должны быть принципы, как-никак. Только вот мертвецу от них прока никакого.       Пленник про себя не согласился с ней.       – А, так ты из этих, – ехидно протянула она. – Что идут на плаху ради высшей цели. Что ж… Не скажу, что я вас уважаю, но вы умеете выбирать красивые слова для оправдания собственного упрямства. Ослепленных словами ждет лишь смерть, а смерть не бывает красивой. Как бы ты ни старался, ты умрешь грязным, смешным и трусливым, и тебе еще повезет, если под конец не напрудишь штаны. Ну, все. Иди давай.       Она ослабила стренгу, несмотря на то, что пленнику захотелось еще поговорить с ней. За эти дни ему не удавалось услышать столько в свой адрес, и если к нему и обращались, то только для того, чтобы приказать, опоить или поиздеваться над ним, и все это была Еланга.       Но все же он стал думать над тем, что сказала ему ведьма с дерезой. Вот и конец? Почему так – конец? Как так получилось? Он не думал, что умрет сегодня. Наверное, все же, придется умереть…       Пленник не чувствовал никакой тоски по своей жизни, ведь он ее не помнил. Но только вот что-то, такое звонкое, щемящее, это что-то в груди… Говорило, что он хочет жить.       Но зачем? Он забывает все так быстро, дни пролетают… Иногда ему казалось, что вся его жизнь – это эта узкая тропа, вся его жизни – издевательства Еланги, плесневелый хлеб, кровоточащие струпья на ногах… беззвездное небо. Ему почему-то казалось, что ему нравилось смотреть на звезды когда-то давно, но он не помнил этого. Черное небо без них… А были ли они?       Как-то Горлинка обмолвилась на привале, что звезд не видели уже двести лет. Что они исчезли тогда, и не известно, почему. Так что сейчас никто, кроме ведьм, уже не помнит, какие они были – звезды. Но вот пленник помнит, и от этого ему становилось не по себе.       – Тпруу, – осадила своего коня Еланга. – Ну все, сестры, привал.       – Что случилось? – осведомилась Горлинка.       – Видишь тот куст жимолости?       – Ну.       – Хочу собрать ягод. Авось пригодится. Такая жимолость редкая в наших краях, – пояснила Еланга, слезая с коня.       – На кой она тебе? Вот егоза! А ну, стой! Еланга!       Но та уже кинулась вниз, приподняв рукой край мешковатого платья, явно не заботясь о ветках и листьях, что цепляли ее косы на бегу.       – Вот егоза, – повторила Горлинка.       Спешились. Веда привязала пленника к стоящей рядом акации, затянув стренгу потуже, при том хитро подмигнув ему.       – Поживешь еще чутка, – дружелюбно прошептала она.       Вдали шумела Ледянка, и пленник представил, как ступает в ее холодные быстрые воды, как река уносит его с собой. И стало так приятно, думать, что он далеко отсюда, вместе со стремительной рекой. И потом – океан, соленый и черный океан, такой свободный от всех забот…       Пленник попытался присесть, смотря, как ведьмы помогают Еланге собрать ягод, но у него не получилось – Веда привязала его руки слишком высоко. Поэтому он облокотился о колючую кору, почувствовал маленькие иголочки, впивавшиеся в его спину. Как это хорошо – чувствовать! Как хорошо!       Вдруг рядом с ним послышался шорох.       – Псс!       Пленник вздрогнул.       – Не двигайся, – зашептал кто-то ему на ухо. – Сейчас я тебя отвяжу, а потом ты медленно пойдешь в лес. Главное, не шуми, ладно?       Голос незнакомца был хриплый, как будто тот долго молчал или приболел, но что-то в груди пленника встрепенулось. Взаправду ли слепят слова? Надежда ведь слепит сильнее.       Человек достал широкий нож и стал пилить стренгу. Та давалась с трудом, жесткая проволока недовольно скрипела.       Тем временем ведьмы резвились внизу, набирая ягоды в свои котомки.       – Сорок восемь, сорок девять… Пятьдесят! – ликующе крикнула Еланга. – Сколько у тебя, Горлинка?       – Я не считаю, дурочка, – отозвалась та.       – Бе-бе-бе, – по-детски отозвалась рыжая ведьма.       Старшая стояла поодаль и молча наблюдала за своими сестрами. В любое мгновение одна из них могла обернуться, и тогда – пиши-пропало.       Вдруг стренга лопнула, и пленник был свободен.       – Теперь тихо, ступай за мной, – прошептал незнакомец.       Когда ведьмы вернулись, их уже не было. Только обрывки веревки висели на акации.       – Что?! Вот упырь! – воскликнула Еланга. – Я его найду и выпорю, как следует!       Она уже было рванулась в кусты, как главная схватила ее за руку.       – Пусть идет, – сказала она. – Ты забыла, что сказала госпожа? Пусть идет…       – Но… Ладно, как скажешь, – с неохотой согласилась та. – Но если встречу его, спуску не дам!       Ведьмы с облегчением стали залезать на коней, и только Веда, хитро улыбаясь, рассматривала обрывки стренги.       – Поживешь еще чутка, – ни к кому не обращаясь, прошептала она.