Общий котел в Аду
«Сегодня мне приснился сон. Там я был уже состоявшимся монахом. Может мне было тридцать или даже больше? Я не помню. Помню, что лицо мое было серое, а глаза блеклые, потерявшие смысл. Я как и всегда протирал паникадила от воска, пока рядом стоящие трудники тихо шептались о чьём-то венчании. Я насмотрелся на это за время пребывания в храме, поэтому спокойно выполнял свою работу. И вдруг в зал зашёл он. Мы не виделись много лет, и я, честно, думал, что он давно уехал из Пусана. А может он и уехал, но вернулся, чтобы совершить такой важный обряд на родных землях. Чонгук выглядел пленительно и завораживающе. Он вырос и теперь был не милым утёнком, а бесподобным гордым лебедем. Ему невероятно идут смокинги. Волосы цвета вороньего крыла были красиво уложены вбок, открывая лоб. Мужчина шёл к алтарю, поправляя запонки. Он кинул мимолетный взгляд в мою сторону, и по тому, как его губы растянулись в ядовитой ухмылке я понял — он меня узнал. По спине пошли мурашки, и хоть наш зрительный контакт не продлился и десяти секунд, я нашел в его глазах всё, чего заслужил. Он смотрел осуждающе с толикой отвращения. «Я мог влюбиться в это? Нет, бред». Зато, я видел как он смотрел на свою невесту, чуть позже зашедшую в зал. Так восхищенно и влюбленно. Так, как смотрел на меня совсем недавно. Дальше я помню смутно. Только то, что я стыдливо ушёл на задний двор, не дожидаясь церемонии. Я надеюсь, что этот сон не вещий, иначе я просто не переживу такое. Я искал своё счастье столько лет, надеялся на него в будущем и совсем не заметил, как упустил его прямо из-под носа».
Послушник провел пальцем по небрежно торчащим краям листа, вырванного из книги. Через секунду он вырвал ещё один, соседний, и принялся что-то долго писать, пока по щекам стекали капли, оставляя за собой солёные дорожки.--------
В воскресенье Чимин был сам не свой. Ладошки потели, размягчая свернутый в три погибели листок бумаги. Священник заметил, как того трясёт, но мысленно списал это на мандраж перед таким ответственным событием. Пак даже от себя такой реакции не ожидал, но когда в зал вошла Госпожа Чон, то молниеносно рванул к ней, словно та вот-вот испарится. Подмечая, что Святой Отец сейчас чем-то занят, он постарался как можно незаметнее вложить ей этот сверток в руку, прошептав: — Госпожа, прошу вас, передайте это вашему внуку. Молю, пожалуйста, отдайте это Чонгуку, — женщина смотрела на него очень испуганно, но одновременно с этим понимающе. Она быстро спрятала вещицу в карман платья, как раз в тот момент, когда к ним подошёл священник. Мужчина держал руки за спиной и воодушевленно смотрел на него. Он поклонился бабушке и та, поклонившись в ответ, удалилась. — Ты готов? — Да, Отец, — послушник опустил голову.--------
Женщина робко стучится в дверь. Ответа не следует и она глубоко вздыхает. Сердце болит, а внук уже несколько недель не идет на контакт. — Чонгук-и, открой пожалуйста. Молчание давит сильнее крика. — Пожалуйста, Чонгук-и, ты сидишь там уже много времени. — Уходи, — глухой звук доносится сквозь дверь и бабушка поджимает губы. — Выгляни на секундочку, мне только отдать тебе кое-что… — Я не буду ничего есть, уходи. — Нет, я не пытаюсь тебя покормить. Пожалуйста, всего секунда… — она прикладывается лбом к деревянной двери и когда слышит тихие шаги, отходит немного назад. Чонгук не открывает дверь полностью, только делает небольшую щелочку. Но и сквозь неё видно, как сильно он изменился: впалые щеки, болтающаяся на костлявых плечах белая футболка и озлобленный взгляд. — Молодой монах просил передать тебе это, — женщина трясущейся рукой отдает сверток внуку и горько плачет, когда в это же мгновение дверь с хлопком закрывается. «Монах» больно режет слух. Чонгук даже хотел сказать, мол: «понятия не имею, о чём ты и ничего брать не буду». Он садится за стол, который успел покрыться приличным слоем пыли, будто в этой комнате никто не живет. Парень узнаёт желтоватую бумагу, ведь с точно такой же он однажды ходил в секс-шоп. Сердце почему-то ужасно щемит и Чон, не медля, раскрывает бумагу. Это оказывается письмо, в которое были завернуты пара крупных купюр. Не обращая никакого внимания на деньги, он цепляется глазами за текст, размытый в некоторых местах из-за капель.«Привет, Чонгук… Хах, я надеюсь, что ты действительно читаешь это… Ты не приходил в церковь и я очень сильно хотел поговорить с тобой. Я ждал тебя, но теперь времени нет и я прошу тебя дочитать это до конца, перед тем, как этот лист полетит в мусорное ведро. Я люблю тебя. Полюбил, наверное, ещё тем злополучным мартом, а осознал только недавно. Я поступил очень низко и не жду твоего прощения. Поэтому я хочу сказать тебе огромное спасибо за то, что эти полгода был со мной. Это было самое счастливое время за всю мою жизнь. В тот день я сказал много лишнего, обидев тебя, но я совершенно не понимал, что несу. Ты не навязчивая идея, Чонгук, ты лучшее, что могло со мной случиться. Просто я действительно пытаюсь спрятаться в этом монастыре. Спрятаться от той ужасной мирской жизни, что была у меня до этого и к которой я бы никогда не хотел вернуться. Уж лучше я умру в этих четырех стенах, чем под забором от передозировки. Я верю, что в твоей жизни всё сложится потрясающе, ты достоин самого лучшего, малыш. Не смею просить прощения, ведь не заслуживаю его, поэтому хочу лишь попросить тебя об одном. Если у тебя осталась хоть крошечная капелька чувств ко мне, то я прошу тебя: когда у тебя появится невеста, не приходите венчаться в эту церковь. Люблю. Прощай. P.s. Я не хочу, чтобы ты жалел о чём-то, поэтому я приложил деньги, которые ты потратил. Я не совсем знаю нынешние цены, если их не хватает, скажи, и я пришлю ещё. Недостойный послушник Чимин».
Когда глаза добрались до последних строк, на бумагу вновь начали капать слёзы. Чонгук в страхе посмотрел на календарик, стоявший у компьютера, и с ужасом осознал, что именно сегодня Чимина должны остричь. «Он думает, что никому не нужен, что он останется один. И вместо того, чтобы его поддержать и сказать, как он мне дорог, я сбежал, как последняя истеричка!» — ругался парень, выбегая из дома. До церкви полчаса езды, но ведь он мог дать этот сверток бабушке еще утром, перед службой, а тогда всё очень плохо. Он не должен опоздать, только не сейчас. Автобус, как назло, задерживался, а у Чона коленки подкашивались. Он уже собирался наплевать на всё и рвануть до храма бегом, но как раз из-за поворота показался небольшой бус. Машина гостеприимно раскрыла старые двери и брюнет залетел внутрь, умоляющим голосом говоря водителю: — Пожалуйста, езжайте как можно быстрее! Мужчина нерешительно кивнул и нажал на газ. Пейзажи сменялись одни за одним, и когда на горизонте наконец показалась золотая макушка церкви, Чонгук постарался унять сердце, что так и норовит выскочить. Он не опоздал. Парень может поклясться, что ни разу так быстро не бегал на уроках физкультуры, как бежал сейчас. Весь красный, запыхавшийся, он подскочил к священнику, который с каменным лицом смотрел на прихожан. Еле удерживая себя, чтобы не упасть на колени, он, не отдышавшись, спросил: — Простите, я могу задать очень нескромный вопрос? Отец смотрел на него нечитаемым взглядом, сканируя, и затем кивнул. — Постриг уже прошел? Вновь кивок. Одно незамысловатое движение, а у Чонгука на спине холодный пот выступил и земля из-под ног ушла. Не сказав элементарного «спасибо», парень выходит из храма. От запаха воска уже тошнит. Мозг отказывался принимать информацию, что он не успел. Он всё потерял. Потерял Чимина. Не в силах идти дальше, Чонгук садится на ступеньках перед входом и прячет лицо в руках. Всё тело ломит и болит, но это не сравнится с тем, как сейчас болит душа. Он старается всхлипывать тихо, чтобы никто не услышал, но получается всё равно слишком громко и откровенно. — Чонгук, — этот голос младший узнает из миллиона и не хочет поднимать голову. Не хочет увидеть Чимина в новом монашеском облачении и сожалением в глазах. — Чонгук, пожалуйста, посмотри на меня, — у него голос надрывается, он словно сейчас расплачется сам. Что-то неизвестное заставляет Чона убрать руки от лица. Он смотрит на парня перед собой и не может поверить. Подстриженные чёрные волосы, которые парень смущенно откидывает назад. Гладко выбритые симпатичные щечки, что сейчас так густо краснеют. Одет не по последней моде, но даже в такой мешковатой одежде смотрится бесподобно. Чонгук бы даже усомнился в том, кто же стоит перед ним, если бы не родные глазки-щелочки, в которых блестят слёзы. Он встает, всё так же не отрывая взгляда от--------
Фитиль свечи медленно догорает, когда старый монах проводит огрубевшими подушечками пальцев по последней строчке в книге, оставленной ему бывшим послушником.«Я просто хочу быть счастливым».
