Святой Отец, накажите меня за грехи

— Святой Отец, могу я войти? — Чимин заглянул в приоткрытую дверь кабинета, который всегда старался обходить стороной. — Да, Сын мой, что-то хотел? — мужчина, возраст которого уже перевалил за «средний» сидел за письменным столом, изучая какие-то бумажки. — Я бы хотел отпроситься, чтобы съездить на море, — прямо с порога начал послушник, проходя в глубь комнаты.       Священник ничего не ответил, только поднял голову, чтобы лучше разглядеть вошедшего. — Просто… Я служу здесь уже больше двух лет и ни разу не был там, несмотря на то, что тут всего час езды, — Чимин почувствовал себя так, будто уговаривает маму купить ему плюшевую игрушку. — Я могу выполнить всю работу заранее и… — В этом нет нужды, — морщинистое лицо разгладилось, приобретая более добродушный вид. — Все дела выполняются в срок. Ты можешь спокойно ехать, я сейчас все подпишу. — Спасибо, Отец, — послушник поклонился, взял со стола пододвинутый к нему лист и вышел в коридор.       Чимин всегда боялся встреч с этим человеком, во время них он чувствовал себя боязливо глупым. Мужчина словно читал его как открытую книгу, лишенную какой-либо цензуры. Но вот, документ удостоверяющий личность у него в руках, а это значит, что от моря его отделяют всего лишь парочка километров.

      «Чонгук пробуждает во мне эмоции и ощущения, которые я никогда не испытывал раньше, и я совру, если скажу, что это мне не нравится.       Но проблема в том, что при нем я совершенно не отдаю себе отчет в том, что творю. Я, черт побери, послушник в церкви. Мало того, что я нарушаю своим поведением добрую половину правил, так я еще и не раскаиваюсь в этом.       Я хочу съездить к Пусанскому морю. Подумать».

      Полупустой местный автобус тихо поскрипывал при наезде на очередную пробоину в дороге. Здания остались где-то позади, а через мутное лобовое стекло уже было видно темную гладь воды.       Поблагодарив водителя, который сегодня старался ехать особенно аккуратно, Чимин вышел на остановке и незамедлительно побрел к берегу.       Края облачения цепляли песчинки, но послушник и не думал их приподнять. Солнце уже близится к закату, но небо еще не розовое. Скорее серо-голубое, с размытыми протянутыми облаками. Чимину кажется, что когда-то в детстве он рисовал что-то подобное на уроке. Но может это просто выдумка, и такого не было. Кто теперь знает?       Он остановился буквально за метр от места, где вода время от времени омывает темный песок. Тут совсем нет народа, а ведь сейчас июль. Очень странно.       Брюнет может даже сказать, что не особо удивился, когда вдруг глаза закрыли чьи-то большие теплые ладони, а их обладатель счастливо выдохнул, положив подбородок на паковое плечо. — Чонгук. — Как ты понял, что это я? — парень улыбнулся и поменял положение, встав напротив собеседника. — Сам подумай, кто еще будет вот так вот подходить к монаху? — Чимин не скажет, что идентифицировал его по парфюму и разнице в росте, ведь тому не обязательно это знать.       Чонгук почти виновато склонил голову и поправил челку. — Надо же, — начал послушник глядя в небо, — нигде от тебя не спрячешься.       Младший широко распахнул глаза, наблюдая за тем, как парень нервно пожевывает губу и спросил: — Ты хочешь, чтобы я ушёл?       Чимин не задумывался над ответом даже секунду: — Нет.       Потому что отвечало сердце, а не мозг.       Чонгук подошел ближе, все так же не прерывая зрительного контакта и наблюдая за реакцией старшего, а затем потянулся, чтобы взять его за руку. Но второй дернулся, как ошпаренный. — С ума сошел? — Чимин не отчитывал, не ругал. Говорил так легко и просто, словно констатировал факт. — Тут же могут быть люди. А зрелище такое, что не заснять — грех. — Ой, да ладно тебе, — младший закатил глаза. — Это задний пляж, тут никогда людей не бывает. Но если боишься, идем я отведу тебя в одно место.       По-хорошему, стоило бы спросить, что за место такое, но послушник только молча кивнул и последовал за Чонгуком, который уверенно шёл в известном только ему направлении. — Не отставай, — весело подмигнул он, когда заметил, что расстояние между ним и послушником увеличивается. — Слушай, если бы я был в шортах, я бы тоже был быстрым, — ворчал парень.       Заросли камышей сменились какими-то валунами, которые наверняка достигали высоты двухэтажного дома.       Чимин, который в течении всего пути смотрел себе под ноги, удивленно осматривался по сторонам. Дорожка между насыпями камней петляла, и он позволил себе уцепиться за чонову ладошку. — Стой, не беги так, — прошептал он, переплетая пальцы. А ведь и правда, намного лучше, чем с самим собой.       Вскоре они оказались на небольшом участке, с трех сторон огороженном камнями, а с четвертой водой. — Я часто приходил сюда в детстве, когда ругался с мамой, — рассказывал младший, подходя к невысокому плоскому валуну. — Она тогда бегала, искала меня по всем близлежащим районам, но об этом месте знал только я.       Парни присели, и Чимин вновь обратил свое внимание на море. — Может ты расскажешь мне что-нибудь о себе? — осторожно начал Чонгук, боясь отрицательной реакции старшего. — Мне нечего рассказывать, — отрезал он. — Ты прожил двадцать два года и тебе совершенно нечего рассказать? — как только младший заметил, что Чимин открывает рот, прервал: — Только не нужно всего этого, мол: «Моя мирская жизнь не имеет значения».       Чимин поник, потому что именно это и собирался сказать.       Пару минут в тишине, и послушник снимает свой головной убор. Ловко и без лишних движений. Плотная ткань падает где-то рядом, покрывая собой холодный камень, а Чимин немного трясет головой, чтобы зачесанные короткие прядки опали обратно на лицо. Чонгук таких действий не ожидал и просто залип на густые чёрные волосы, собранные в пучок, уши с крохотной сережкой-гвоздиком, точеную шею с небольшой родинкой. — Вау, — неосознанно выдыхает он, не в силах отвести от парня глаз.       Чимин никак не реагирует, словно ему каждый день делают тысячи комплиментов и для него это не в новинку. На самом деле, в груди всё горит адским пламенем. Но ему нравится, как ветер треплет его волосы, нравится как тонкая кожа шеи ощущает морской воздух и, наконец, нравится голодный взгляд Чонгука, обращенный только на него. — У меня было абсолютно обычное детство, абсолютно обычное юношество, — послушник говорил тихо, но младшему казалось, что он кричит. — Когда мне было семнадцать лет, моя мать умерла. — Соч… — Мне не нужны твои сочувствия, Чонгук, — перебил старший. — Слезами горю не поможешь. Да и, на самом деле, мы с ней не были особо близки. Она много работала, желая оставить мне достойное наследство, но не подумала о том, что важнее оставить воспоминания. А потом, — Чимин усмехнулся, — потом все пошло по пизде, Чонгук. Я начал бухать, не соображал, что творю и делаю и в итоге сбил человека. Суд я выиграл, но только какой в этом толк? Я бы просто вернулся к своей прошлой жизни, ничего бы не поменялось. Тогда я подумал, что, наверное, просто лишний в том мире. Мысли о суициде шли рядом с мыслями об уходе в монастырь. И я выбрал второе, — он зло саркастически засмеялся и развел руками. — И вот я тут. Через месяц я стану монахом.       Чонгук не знал, что сказать. Вроде бы из них послушником является Чимин, но сейчас им чувствовал себя он, выслушивая исповедь старшего. Он даже представить не мог, что тот, на самом деле, настолько несчастен. — А зачем, Чимин? — тихо спросил младший. — Ведь это тоже просто работа, Гук. Мне платят деньги, кормят. У меня есть, где жить и чем заниматься. Бытовое счастье, не так ли? — он грустно улыбнулся, и Чон только сейчас заметил скопившуюся влагу в уголках глаз. — Счастье? Это сделает тебя счастливым? Прислуживание Богу до конца своих дней — то, чего ты хочешь? — Чонгук хоть и пытался звучать спокойно, неосознанно срывался на крик. — Служение, — тихо поправил Чимин, свободной рукой утирая скатившуюся слезу. — Мне всё равно. Чимин, подумай хорошо, это ведь очень серьезно. Я… Я не хочу терять тебя. Тогда, при нашей первой встрече, я сказал, что хочу, чтобы твоя мечта исполнилась. Но об этом ли ты мечтаешь?       Чимин уже давно отвернулся от пронзительного взгляда, соленая вода стекала по щекам на шею, задерживаясь в районе ключиц. Чонгук сильнее сжал крохотную ладонь, но не больно, а словно защищая, боясь отпустить.       Младший дал парню пару минут, чтобы он подумал и успокоился. Подметив, что плечи стали трястись меньше, а дыхание почти выравнялось, он наклонился к брюнету, носом ведя от уха до губ, что машинально открылись. — Я люблю тебя, — шепчет он и тут же налетает на парня, прижимая того спиной к каменной поверхности.       Послушник не возмущается, что тот мог бы быть нежнее. Он просто берет от жизни всё, отвечая на поцелуй так, как умеет. Чонгук ведёт, а Чимин не спорит.       Когда воздух заканчивается, Чон отрывается и нависает над парнем, разглядывая его, ведь так нравится наблюдать за чиминовой реакцией на него. Припухшие губы, красные щеки, растрепанные волосы, которые старший спешит поправить.       Чонгук тихо смеется и, заглядывая в блестящие глаза, говорит: — Ты такой красивый. — Как ты можешь такое говорить? — Чимина еще никто так не смущал. Вот же бессмертная молодежь! — Может у меня пивное пузо или я вообще девушка? — он смотрит дерзко и с вызовом, ожидая, что парню будет нечего на это ответить.       Но и второй не из робкого десятка, поэтому быстро кладет свою руку на пах второго. Не смотря на большое количество ткани, возбуждение чувствуется отчетливо. Чимин вскрикивает, и спешит убрать наглую руку младшего. — Со вторым я готов поспорить, хотя бы потому, что такая щетина ни одной даме не посильна, — победно улыбается Чонгук, поднимаясь. — Я накажу тебя за это, — ворчит старший, отряхиваясь. Он даже не заметил, что Чон так и замирает после этой фразы, ощущая, как по коже бегут мурашки.

       «О чем я мечтаю? Мечты — это так роскошно. Лучше не иметь их вовсе, чем смотреть потом, как они разбиваются в прах прямо перед твоими ногами.       Что ждет меня за пределами толстого серого забора? Неудачи и алкоголь? Я не хочу больше видеть их.       Иногда я вижу из окна своей кельи Чонгука, который вместе с компанией друзей идёт куда-то. Они все весело переговариваются о чем-то, матерятся, не обращая внимание на близость церкви. Тогда, в далеком марте, я подумал, что у нас с ним много общего, но сейчас, я вижу, что это не так.       Чон продолжает жить. У него всё прекрасно, есть цели и амбиции. И у него всё получится, он всего добьется. Моя же участь — гнить в этих стенах с молитвой на губах. Каждому своё».

--------

      С того дня, который Чимин с уверенностью может назвать «свиданием», прошла неделя. Уже завтра первый день августа, а это значит, что до острижения ему остался всего месяц.       Сегодня послушник как-то особенно умотался. Мужчина, который обычно ухаживал за садом заболел, и его обязанности поручили исполнить Чимину. И если раньше он проходил по этому саду с чувством воодушевленности, то сейчас искренне возненавидел его. Пожелать бы тому человеку смерти, за то что так его подставил, да вот только если он умрет, Чимину придется до конца уже собственной жизни заниматься садоводством.       «Не желай смерти ближнему своему», — вздыхая, напоминал себе Пак.       Он уже готовился ко сну, когда услышал тихий грохот в стороне окна. Сам он стоял к нему спиной, и не подумал повернуться. «Опять кошка залезла».       И вот, закончив свои дела, он решает закрыть окно, чтобы не дуло. Кошку, голубя, привидение, Иисуса — он ожидал увидеть кого угодно, но только не счастливо улыбающегося Чонгука, который максимально беспалевно кидает что-то на его кровать.       Послушник хватается за сердце, переводя взгляд в потолок. — Ты совсем больной, что ли?! — рычит он, не желая видеть лицо этого придурка.       Младший не отвечает, и это настораживает. Чимин поворачивается в его сторону, и видит, что тот откровенно и бесстыдно разглядывает его. А старший в приступе испуга даже и не подумал о том, что сейчас стоит в одной белой рубашке и боксерах. — Как ты вообще сюда попал? Ты ведь не в каждое окно заглядывал, пока моё нашел? — Чимин безуспешно старается перевести тему. На самом деле, это меньше всего интересует его сейчас. — Ты ведь сам сказал мне, — Чонгук улыбается пошло и грязно, наступает в его сторону медленно и расчетливо.       Старший, наверное, каждый час своей жизни в голове перебрал, пока вспомнил про случайный кивок головы и неосторожно брошенную фразу: «А вон там я живу».       «Язык мой — враг мой», — думает Чимин, выставляя руки перед собой, потому что Чонгук выглядит как-то чрезмерно страшно и подходит слишком близко. — Ч-чонгук, остановись пока не поздно, не бери грех на душу, — он пытается его облагоразумить, но все тщетно. — Но Отец, — он похож на лиса, с такими хитрыми темными глазами и подвиливающей походкой. — Я и так грешен. Вы не хотите наказать меня?       Горячие ладони опускаются брюнету на талию, и у него ощущение, что он сейчас растает, подобно пломбиру, по случайности оставленному на веранде летом.       Младшего не останавливают руки, упирающиеся в грудь, он плавно забирается под тонкую ткань рубашки и ведет вверх по прессу и груди.       Не желая сделать больно, а только остановить, Чимин резко хватает его за шею, аккуратно сжимая. — Убери руки, пожалуйста, — он пытается звучать жалобно, но выходит только грозная команда.       Чонгук улыбается еще более развратно и томно прикрывает глаза. Пальцы продолжают исследовать неприступное тело.       «Ему нравится», — понимает послушник, и по позвоночнику словно проходит разряд тока. И не понятно, откуда он взялся: от неожиданного открытия или от резкого прикосновения младшего к соскам. — Убери руки, — второй раз повторяет Чимин, но на этот раз он не просит. Приказывает.       Чонгук слушается, тут же прекращая всё. Чимин убирает собственную руку с шеи, на которой остались красивые следы от его пальцев, окольцовывающие её. Он подходит ближе, обвивает поясницу младшего, вжимая его в себя так, что между их бедрами и листу бумаги не просунуться. От ощущения того, как чужие тазовые косточки врезаются в собственные, ноги подкашиваются, но Чонгук держится. Держится даже тогда, когда Чимин шепчет на ухо, намеренно касаясь губами сережки-колечка: — Чонгук, мы в церкви, — он сжимает задницу, и уже терпеть не может эти джинсы, что так мешают. — Я знаю. — Ты залез ночью в келью будущего монаха, — брюнет ощущает, как младший хватается за его плечи и от этого хочется застонать. — Да. — Чего ты хочешь, Чонгук? — у самого сил больше нет. Он тоже человек, он тоже хочет любить. — Тебя, — отвечает он еле слышно, и послушник замечает, что он дрожит. — Тебя? — переспрашивает он. — Видно ты забыл, малыш, как нужно ко мне обращаться.       Тот в ступоре, ведь обращений к старшему у него скопилось действительно много. Он несколько секунд думает и неуверенно выдает: — Святой Отец? — Ну, что ты? Ласковее, — Чимин выдыхает парню в шею, дразня, но не касаясь. — Папочка… — парень закрывает глаза, когда пухлые губы с диким напором впиваются в кожу.       Он уже ощущает томное, ноющее желание, но сегодня не он ведущий в этой игре. Всё, что ему остается делать — стараться не упасть раньше времени. — Молодец, — нашептывает старший. — Но что вдруг, если в следующий раз ты опять забудешь? — Чимин делает наигранно расстроенный голос и выпрямляется. Он качает головой, словно раздумывая, и выдает: — Тебе нужно это как следует усвоить.       Не убирая руку с талии младшего, брюнет ведет его к своей кровати, что так предательски скрипит под их весом. Чимин садится так, чтобы его бедра и колени оставались на весу. Он бережно направляет его, и Чонгук без лишних вопросов садится ему на колени, прижимаясь пахом к прессу старшего.       Это не совсем удобно, Чонгук больше и выше, но сейчас это абсолютно никого не смущает. Пак чувственно оглаживает его бока, иногда специально задирая майку. От того, что он видит под ней, у него текут слюни покруче, чем у любой собаки Павлова. Чонгук неземной. — С-сними, — поразительно высоким голосом просит парень, и Чимин выполняет его просьбу.       Лишние тряпки летят куда-то в сторону, благо хотя бы, что на чистый пол. Чонгук зарывается пальцами в волосы старшего, оттягивая их у корней, ведь тот слишком сильно кусает его за чувствительную горошину соска, играя языком.       С грешных губ слетает первый растерянный стон и Чимин просто выпадает куда-то за пределы этого мира. Но надо собираться, однажды из-за своей тормознутости он уже чуть не потерял Чонгука, и больше такого не повторится. — Ляг ко мне на колени, малыш, — говорит он, параллельно ведя губами по линии подбородка младшего.       Второго немного трясет, но он встает, чтобы уже в следующую секунду лечь животом на ноги старшего. И тот отмечает, что от такого безотказного и послушного Чонгука его, ох, как кроет.       Он проводит кончиками пальцев по ямочке позвоночника, оголившейся пояснице, и цепляется за край чёрных джинсов. Чимин аккуратно стаскивает их вниз, вместе с боксерами, они опадают где-то у щиколоток, и Чонгук незаметным движением выпутывается из них, освобождая ноги.       Если бы Чимина спросили, что самое красивое он видел в своей жизни после Чонгука, то тот бы без промедления ответил: его ягодицы. Идеально округлые, в меру подкачанные, мягкие, словно антистрессовые мячики. Старший не отказывает себе в удовольствии пару раз сжать их, впиваясь короткими ногтями, и выбивая судорожный стон у младшего. — Тебе девятнадцать лет, — говорит послушник, ласково водя рукой по полушариям. — Тогда давай договоримся. Я буду ударять тебя по твоей аппетитной заднице, а ты должен будешь говорить то, что усвоил сегодня. Только не слишком громко, мы ведь не хотим привлекать лишнего внимания?       Чонгук кивает, и в это же мгновение по келье раздается оглушительный шлепок. От неожиданности он вскрикивает, но тут же соображает и быстро выдает: — Ммх, Папочка! — Молодец, — у старшего рука гудит жутко, но наблюдать за тем, как на чистой коже расцветает отпечаток его ладони — одно удовольствие. — У нас будет ровно девятнадцать уроков, ты согласен?       С тихим всхлипом Чон снова кивает. То что они творят — такой ужас, но тогда почему им обоим так это нравится?       С периодичностью в полминуты, на ни в чем не повинную чонову задницу обрушивается тяжелая паковая рука. Тот силы не жалеет, а потому кроме заветного слова после удара следует тихое поскуливание. И старший бы смилостивился, но он чудесно чувствует, как откровенно кое-что упирается ему в бедро, а потому прекращать сладкую пытку не собирается.       И вот, наконец, девятнадцатый удар, и Чонгук сползает с чужих колен на пол. На ягодицах нет живого места, кожа горит и пульсирует. Самое настоящее мазохистское наслаждение. Младший сворачивается в клубок и тихо всхлипывает. От боли, неутоленного возбуждения и больше всего — потому что хочет, чтобы его пожалели.       Чимин недолго смотрит на эту картину, опускается рядом, трепетно целуя парня в нос, щеки, плечи. — Прости меня, — в голосе ни капли сожаления, ведь ничего плохого он не сделал. Да Чонгук и не обижался, собственно. — Я думаю, что мы сегодня оба не совсем готовы к тому, чего хотим.       Послушник поднимается и проходит к своему письменному столу. Вырывает из блокнота с кожаной обложкой листок и быстро что-то пишет на нем.       Младший опирается о пол руками и смотрит за действиями Чимина. Тот складывает бумажку несколько раз и кладет в карман чужих джинсов, после чего, свернув, откладывает их на кровать. — Это список того, с чем я буду ждать тебя в следующий раз, — громко чмокнув второго в губы, пояснил он.

      «Прогоняя в памяти то, что я делал немногим ранее, могу сказать, что за эти два часа я окончательно закрыл себе дорогу в рай. Я нарушил всё, что только мог нарушить.       Но я совершенно не раскаиваюсь и с удовольствием повторил бы.       Чонгук придёт ещё раз. Мы договорились, что это случится после службы, а значит, в понедельник следующей недели.       И если это моя последняя проверка перед тем, как полностью посвятить себя служению Богу, если Чонгук — змей искуситель, то… Я её провалил.       Людям свойственно грешить. Так было всегда и так всегда будет».

      Прикладываясь тяжелой головой к подушке, Чимин замечает на ней что-то лишнее. Перед глазами проносится флешбек и быстрое движение руки Чонгука в сторону.       Помещение не освещает ничего, кроме тусклого света луны, но и под ним понятно, что это плитка шоколада. Послушник глупо улыбается и чувствует себя школьницей, готовой на что угодно за такие маленькие приятности. А ведь раньше это был его любимый шоколад. Неужели и об этом он успел проболтаться Чону?       За вульгарным желтым бантиком брюнет замечает крохотную записку, на которой корявым почерком выцарапано: «Я не знаю, какие шоколадки нравятся тебе, поэтому выбрал на свой вкус». Что ж, а, возможно, они не такие уж и разные.

--------

      Никто в мире не ждал этого понедельника так же сильно, как Чимин.       Кончики пальцев сводило судорогой от предвкушения. Дела в храме выполнялись скорее на мышечной памяти, потому что мыслями послушник был где-то далеко с Чонгуком.       Солнце закатилось куда-то за пределы видимости, а Чимин спокойно переодевался в ночную одежду. Он собирался повесить рясу на спинку стула, и пока расправлял образовавшиеся складочки, зацепился взглядом за небольшое зеркальце. М-да, видок оставляет желать лучшего.       Он еще несколько минут разглядывал части своего лица, приближая зеркало к нему практически вплотную. Этого хватило, чтобы подвести итог: страшный, как смерть.       Сейчас придет неотразимый Чонгук, а его партнёр выглядит так, словно жил в лесу последние 10 лет.       Конечно, он преувеличивает, но это не останавливает его в спонтанном желании залезть в свою дорожную сумку, к которой не прикасался ближайшие года полтора. Где-то на её дне он находит затертую косметичку и уже в ней чёрную подводку. Скорее всего, у нее закончился срок годности, но разве это сейчас важно?       Корчась в неудобном положении, Пак кое-как подкрашивает глаза. А ведь правильно говорят — мастерство не пропьешь! Так руку набил, что выглядит не хуже, чем у профессиональных мейкаперов.       Вдруг подоконник знакомо скрипит, и через пару мгновений показывается родная пушистая макушка. Старший растягивает губы в улыбке и тут же мчится к окну, чтобы помочь Чону забраться.       Только когда младший твердо встаёт рядом с ним, Чимин позволяет себе спокойно выдохнуть. — Привет, — довольно улыбается Чонгук, скидывая рюкзак куда-то на пол. — Привет. Я так ждал тебя, — Чимин закрывается носом в пушистые волосы парня, и чувствует себя наркоманом, зависимым от этого волшебного запаха цитрусов и свежести. — Ты не представляешь, как неудобно я чувствовал себя в секс-шопе, — Чонгук немного поворачивает голову, чтобы видеть старшего, который незамедлительно дарит ему поцелуй. — Мой самостоятельный мальчик, — говорит он, отстраняясь.       Пак немного подвиливает бедрами, танцуя под слышную только ему музыку. Чонгук плавно двигается с ним в унисон, получая особое удовольствие от тепла рук на его талии, что сейчас разливается и заполняет собой каждую клеточку его тела. — Как я мог иначе? — младшему нравится такая неторопливая и спокойная атмосфера. — Ты мог бы попросить старших друзей, — выдает Чимин и сам улыбается своим словам. — Как ты себе это представляешь? — Чонгук тоже расплывается в улыбке, но всё равно продолжает возмущаться. — «Хён, ты не мог бы купить мне пробку?».       Чимина немного смущают столь интимные слова в обыденном диалоге, но с другой стороны от того, как они спокойно обсуждают это, становится легче на душе. Так, словно они… пара. — А меня ты называл «хёном» всего пару раз, засранец, — послушник сдавливает в объятьях младшего ещё сильнее и тот шутливо бьёт его по руке. — Это я образно, ты чего? — но тон вдруг меняется на игривый. — Или тебе будет приятнее, если я буду называть тебя так, папочка? — Я смотрю, наши уроки не прошли зря? — Чимин ухмыляется Чону куда-то в шею, а затем оставляет в этом месте багровую метку.       Чонгук прерывисто дышит и ведет плечами, намекая на то, что от верхней одежды можно и избавиться.       Но старшему торопиться совсем не хочется, он проникает руками под свитер, коротко царапает пресс, поднимаясь вверх. Но вдруг он нащупывает что-то странное, п-о-с-т-о-р-о-н-н-е-е. Из младшего вырывается полувздох-полустон, и Чимин еле слышно шепчет, а возможно даже и просто шевелит губами: — Подними руки.       Чонгук подчиняется, может инстинктивно, а может потому что услышал. Майка остаётся лежать на подоконнике, а послушник замирает, потому что, кажется, сейчас лопнет от возбуждения. На Чонгуке портупея. — Это бонус, — опять эта наглая ухмылочка.       Полностью заколдованный этим зрелищем, старший тянется к кожаным ремешкам, красивой паутиной опутывающим смуглое тело. — Я надеюсь, ты не просадил на это кучу денег, — Чимин хватается за боковые ремни и резко тянет младшего на себя, ударяясь грудью о его спину. — Тебе нравится?       Чимин решает проигнорировать неправильное обращение и просто выдыхает парню на ухо: — Да, очень. — Тогда, я не жалею ни единого доллара, которые я оставил в том секс-шопе. — Какой же ты развратный, — Чимину хочется всего этого парня пометить, сделать своим раз и навсегда. Но тот почему-то ненавязчиво выпутывается из его рук и просит: — Может скинем матрас на пол? Чтобы кровать не скрипела?       Чимину эта идея кажется очень даже рациональной, поэтому он быстро устраивает им новое ложе.       Раскиданные одеяла, подушки, темный свет свечи и Чимин, что стоит сейчас в одной рубашке и протягивает ему руку — вот настоящий чонгуков рай. Или ад, в котором он будет сгорать сегодня ночью.       Парни снова сливаются. Страстные поцелуи, переходящие на шею. Младший даже не замечает, как руки Чимина оказываются под его джинсами, и снимают их. Старший какой-то слишком дикий, нетерпеливый. Это портупея на него так действует?       Чонгук не стесняется и задает этот вопрос вслух. — Так на меня действуешь ты, — отвечает Чимин, рывком сдергивая боксеры.       Тихое «ох!» и старший снова припадает к покрасневшим губам. — Тебе не холодно? Может закрыть окно? — заботливо интересуется он, разрывая ниточку слюны между ними. — Мне жарко рядом с тобой, — в тон ему отвечает Чонгук.       Чимин усмехнулся и провел кончиками пальцев вдоль позвоночника младшего, останавливаясь чуть ниже поясницы. Чонгук задерживает дыхание, мягко поглаживая старшего по лопаткам. — Все хорошо? — интересуется Чимин, опускаясь ниже.       Младший не отвечает. Всё, на что его хватает — уверенный кивок головой.       Вдруг пальцы Чимина задерживаются, нащупав что-то твердое, от прикосновения к чему Чон вздрагивает.       «Сколько еще сюрпризов я обнаружу сегодня?» — спрашивает себя послушник, заглядывая Чону в глаза. — Чонгук, это…? — Я решил тебе немножечко помочь.       Сегодня видимо Пак испытает весь спектр эмоций, потому что от внезапно нахлынувшей злости, уже коленки сводит. Сколько ночей он представлял себе как будет растягивать этого парня, погружая пальцы по самые костяшки. А тот просто взял и лишил его такого удовольствия!       Грубым движением Чимин разворачивает младшего и, придерживая поперек плеч, нагибает. Чонгук ощущает голыми ягодицами возбуждение старшего, и возбуждается сам. А рычание Чимина становится только дополнительными каплями: — Запомни навсегда: я. люблю. растягивать. сам. — послушник говорит с небольшими паузами, так, чтобы второй точно запомнил. Оставил себе где-то над подкорках сознания и в следующий раз обязательно воспользовался. — Мхм, а может я люблю сам раздевать, а ты меня уже второй раз встречаешь в трусах. — Дерзишь, — Чимин давит парню на плечи и тот опускается на колени.       Старший обходит его, тянется к откинутому рюкзаку и ловко выуживает оттуда ошейник, за которым помимо цепи тянется что-то ещё. Послушник встает прямо перед младшим. Чонгук хоть и снизу, хоть и подчиняется, его глаза всё равно горят пламенем свободы. Он на коленях, но всё равно смотрит сверху вниз.       Чимин проводит рукой по шее, на которой распускаются иссиня-красные бутоны. — Тебе очень идут ремни, — мурчит старший, затягивая массивный ошейник. — Не очень туго? — Хорошо, — сипит Чонгук, но не потому что нечем дышать, а потому что передышал Чимином.       Послушник наматывает край цепи вокруг своей ладони, и немного тянет на себя. Младший не совсем понимает, что от него хотят, но времени на раздумья нет, Пак всё продолжает наматывать цепь, и Чонгук решает действовать экспромтом. Он хватается одной рукой за бедро старшего, чтобы не упасть, а второй снимает мешающие боксеры.       От теплого дыхания на твердый орган Чимин шипит, а как только младший открывает рот, так вообще дёргает его в противоположную сторону. Тот кратко кашляет и испуганно смотрит на старшего, который качает головой. — И где ты только научился быть такой шлюхой? Стоит дать тебе свободу на какое-то время, и ты уже спешишь взять что-то в рот. Я думаю, что мне от греха подальше стоит заткнуть тебе его чем-нибудь.       Чонгук понимает к чему ведет старший, ведь лично покупал тот шарик, что покоится у него в руках. Но ведь и обзываться было не обязательно.       Чимин приставляет кляп ближе к ярко-красным губам, но младший их только поджимает, пронзительно смотря ему в глаза. — Открой рот.       Чон не реагирует, его совершенно не интересует чёрный шар, который настойчиво прижимают к его рту. Послушник понимает в чём дело и, тепло улыбаясь, садится на корточки рядом с парнем. — Я не думаю о тебе так, малыш, не обижайся, — придерживая его за подбородок, Чимин вовлекает младшего в нежнейший поцелуй, который не совсем подходит под всю эту обстановку.       Чонгук закрывает глаза, расслабляясь под ласками умелого языка. Чимин властвует и его невероятно от этого ведёт. Он устал делать первые шаги и безумно рад тому, что сейчас старший руководит процессом.       Через минуту Пак встаёт, а младший беспрекословно принимает в рот кляп. Челюсть сводит очень скоро, слюни текут везде, где только можно и нельзя, но у него нет времени сосредоточиться на этом, ведь Чимин, всё так же держась за цепь, помогает ему удобнее устроиться на четвереньках. — Ты очень красивый, — шепчет Чимин, не в силах оторваться от исследования бесподобного тела под ним.       Еще неделю назад послушник и подумать не мог, что его так заводит всё это. Он даже предполагал, что асексуал, ведь не видел ни желания, ни смысла в плотских утехах. Но Чонгук, спину которого он украшает метками, пробуждает в нем скрытые ранее желания.       Младшему немного тяжело находиться в таком положении, ведь Чимин прижимается сверху, придавливая его своим весом. А упирающееся в его пятую точку чужое возбуждение ничуть не помогает. Чонгук, не раздумывая, тянется к собственному. Первое прикосновение, и парень стонет, ведь именно в этот момент старший прикусывает кожу на загривке.       Но его самодеятельность быстро подмечают. Пак отводит его руку, недовольно отчитывая: — Будь более терпеливым. Неужели так хочется?       Чонгук поворачивается к нему через плечо. Его глаза блаженно прикрыты, а по подбородку стекает мутная слюна.       Нет, Чимин ошибся. Чонгук не змей искуситель. Чонгук сам дьявол. Воплощение смертного греха похоти.       Старший пристраивается сзади, сминая чоновы ягодицы, на которых еще виднеются бледные синяки.       Когда пухлые пальцы касаются кристаллика на пробке, младший издает сдержанный тихий стон. — Она так хорошо смотрится в тебе, — Чимин дразнится, несильно ударяет по ней, загоняя глубже. — Может не стоит её доставать?       У Чонгука сводит колени от волн удовольствия, что проносятся по всему телу, но он активно машет головой. Младший старается расслабить задний проход, привлекая внимание Чимина. — Покажи, как сильно ты хочешь.       Чонгук виляет задницей, вырисовывая в воздухе знак бесконечности.       Он не успевает облегченно выдохнуть, когда вдруг чувствует прикосновение пальцев к кристаллику, но резкое движение, буквально выдергивающее пробку, выбивает из легких весь воздух.       Пустота чувствуется некомфортно и неприятно. Чонгук скулит, уже не представляя, как намекнуть Чимину на действия.       Но, к его огромному счастью, ждать не приходится и старший сразу заполняет его собой, входя до конца. Чонгук хрипло кричит, перед глазами всё плывет, от того что старший не двигается, давя на простату. У него даже нет возможности сказать, что ему больно, что Чимин слишком большой.       Только через время, потихоньку привыкая к ощущениям, младший замечает мягкую руку Чимина, поглаживающую его чуть ниже пупка. Прямо там, где живот немного вздулся из-за инородного тела внутри. Старший трогает себя. Не просто трогает, а сильно надавливая, заставляя Чонгука громко стонать. — Прости, — шепчет послушник, понимая, что увлёкся.       Он двигается на пробу и замечает, как младший напрягся. Пак наносит ещё немного прохладного геля, согревая его пальцем, по кругу обводя сжатые мышцы, лёгким надавливанием чуть проникая внутрь.       Младший подаётся навстречу осторожным движениям внутри, и Чимин едва может удержаться от всхлипа, потому что внутри Чонгука так мокро и скользко, а стеночки растягиваются так широко и гостеприимно.       Парень протяжно стонет, виляет попкой и, кажется, снова тянется к своему члену. Послушник это дело тут же пресекает, потому что это не дело, если младший кончит от собственной руки. — Не думал я, что до этого дойдет, но ты меня вынуждаешь, — мягко говорит он, отталкивая его пальцы и едва-едва задевая головку, заставив Чона гортанно хныкнуть.       Из раскрытого синего рюкзака, что до этого момента был забыт, Чимин достает наручники. Надо точно такие, которые он просил. С широкими манжетами и короткой цепью. Чонгук отлично постарался.       Послушник хватает младшего за запястья, выкручивая, прижимает к напряжённой спине. Теперь парень упирается в матрас грудью, беспомощно дергая локтем за спиной, пока Чимин умело пристегивает наручники. — Всё, успокойся, — старший, держась за туго натянутую цепь, выворачивает прямые руки Чона вверх.       Младший что-то мямлит, но из-за шарика это абсолютно невозможно разобрать. — Сожми мои пальцы, если ты готов принять полностью, — Чимин вложил свою ладошку в его, и Чонгук через секунду согнул пальцы. Старший улыбнулся. — Молодец.       Пак входит грубо, раз за разом, до самого конца, до шлепков о бёдра. Ягодицы красиво пружинят и Чимин не отказывает себе в удовольствии легонько шлепнуть по ним.       У Чонгука нет сил на полноценные стоны, поэтому всё, что вырывается из его рта — тихий скулёж. Руки жестоко затекли от неудобного положения, простыня под щекой влажная от слюней и пота, но он всё равно чувствует себя невероятно счастливым. Единственное, чего не хватает до полного счастья — оргазм.       Вдруг в дверь стучат, и Чимин мгновенно ложится на младшего, оставаясь в нем. Чонгук тоже ложится и не может не простонать, ведь член наконец-то получает хоть какую-то стимуляцию. — Брат Чимин, вы спите? — слышится из-за двери. — Нет, что вы хотели? — послушник тут же узнает голос трудника. Как же он не вовремя. — Я собираю одежду на стирку…       Чимин слышит через слово, не может сосредоточиться, ведь Чонгук под ним ёрзает и крупно дрожит. — У меня всё вроде чистое, спасибо… — Чимин гладит младшего по бокам, и еле слышно дошептывает на ухо. — Потерпи, мой хороший.       Да Чонгук и так терпит, всеми силами подавляя рвущиеся наружу звуки. Завернутыми назад руками, он нащупывает плечи старшего и сжимает их, прося помощи. — Ладно, простите за беспокойство. Доброй ночи.       Шаги отдаляются, затихают совсем. — Пора с этим заканчивать, — выдыхает Чимин, который, наверное, поседел за этот короткий диалог.       Старший помогает Чону приподняться и, меняя угол проникновения, продолжает неистово врываться в обмякающее тело. Он отстегивает наручники, что остаются болтаться на одной из Чоновых рук, пока тот поднимается. Младший почти вскрикивает, чувствуя, как с каждым движением внутри разливается жаркая щекочущая волна. — Ммм, Чонгук… — Чимин делает финальный толчок, и кончает куда-то глубоко в Чонгука, который от ощущения горячей жидкости внутри взрывается следом.       Послушник тяжело дышит, переворачивает младшего на спину и снимает мешающий кляп, с которого продолжает капать жидкость. Тот, не шевеля губами, говорит: — Иди ко мне.       Парни целуются, изголодавшиеся по этому ощущению. Спермой Чонгук накачан так, что едва ли может удерживать ее внутри. Но он даже не успевает пискнуть, когда в него вгоняют пробку. — Я тебя люблю, — говорит младший, ударяясь лбом о вспотевшую грудь второго.       Они лежат еще какое-то время молча. Чон играет со смоляными волосами старшего, а тот просто лежит неподвижно, прижимаясь щекой к его макушке. Движения младшего становятся все более тягучими, редкими, а кожу щекочут закрывающиеся ресницы. — Эй-эй, Чонгук, тебе не стоит тут засыпать, — он легонько трясет его, на что тот недовольно мычит. — Почему? — Мы встаем очень рано. — Я хочу просто вот так лежать с тобой. Я могу приходить к тебе каждый день, чтобы мы могли вот так вот спать? А к утру я буду уходить? — младший звучит так счастливо и мечтательно, что у Чимина в горле встаёт ком. — Не думаю, что это хорошая идея… — сглатывая, отвечает он.       Чонгук поворачивается так, чтобы видеть его лицо, и, недоумевая, спрашивает: — В чём дело? — Чонгук, у меня через три недели постриг, — Чимин думал, что сгорит в аду после смерти, но сгорает прямо сейчас, под взглядом младшего. — Ч-что? — он округляет глаза, которые уже на мокром месте. — Ты всё ещё… — Чонгук, послушай меня, — он пытается взять его за руку, но тот её вырывает. — Ты ещё очень молодой, и я искренне не понимаю, как тебя угораздило влюбиться в такого как я, — на этом моменте Чонгук открывает рот от возмущения. — Поверь, это всё очень быстро забудется. Я очень благодарен тебе за время, проведенное вместе. Но там, за пределами храма, меня ничего не ждёт. Тебе не нужна такая обуза как я, Чонгук. Я очень долго шёл к тому, чтобы иметь хотя бы немного достойное существование. Не думаешь же ты, что из-за одной навязчивой идеи я это всё перечеркну?       Младший уже не сдерживаясь плакал, глядя в пол. На последней фразе его рука взлетела в воздух с шипением: — Заткнись. Я не хочу больше слушать тебя. — Чонгук, — Чимин понял, какую глупость сморозил, и хотел извиниться, но почему-то смотрел как парень стремительно одевается, хоть это было не так легко делать из-за боли, сопровождающей каждое движение. — Навязчивая идея, — усмехнулся Чонгук, подхватывая пустой расстегнутый рюкзак. — Простите, Святой Отец, что потратил ваше время! — он демонстративно поклонился в пол, при этом обиженно улыбаясь. — Чонгук! — послушник подорвался за ним, когда младший перевалился за подоконник.       Он выглянул в окно, а Чон уже, прихрамывая, уходил, клянясь себе, что никогда больше даже не посмотрит в сторону церкви       Чимин тоскливо осел на пол. Желание изо всех сил закричать, разбить руки о стены. Но он не хочет разбудить всех. — Какой я идиот…       Он сидел до самого утра, молча глотая слезы, которые лились непрекращаемым потоком.