Жизнь ломает
«Если бы еще 5 лет назад мне кто-то сказал, что в 20 лет я решусь податься в монахи, я бы только нервно посмеялся или бы даже как-нибудь оскорбил этого человека. Но жизнь ломает. Она сломала и меня. Мечты о счастливом будущем закончились в 17, когда я вернулся со школы и увидел свою мать, лежащую на полу. Вода в чайнике давно выкипела, а колбасу с бутербродов доедала зашедшая через окно соседская кошка. Я тут же, не снимая обуви, ринулся к ней, не желая подмечать не свойственную ей бледность. Так хотелось, чтобы мне только показалось… Но, к сожалению, это не так. Я совершенно не помню, как добрался до соседей, а может я просто выбежал на улицу, крича о помощи. Но уже в скором времени, меня кто-то успокаивал, тесно прижав к груди, в то время, как мужчины в белых халатах с поникшими головами объясняли что-то главе соседского семейства. Остановка сердца. А ведь вот так вот бывает. Просыпаешься в 12, счастливый, что наконец-то выспался. Причесываешься, подмечая в зеркале, что сегодня ты необычайно хорош, без синяков под глазами. Идешь на кухню за поздним завтраком, а, наверное, уже и обедом. Как обычно ставишь чайник, заранее кидаешь в любимый стакан пакетик ароматного чая. А что потом? Ничего. Просто орган, которому мы уделяем внимание лишь на 14 февраля, перестает работать. Я чувствовал себя полностью пустым. Смерть всегда неожиданна и страшна, даже если ты её ждёшь. Нам всегда прививают, что роднее матери никого нет. Что ж, если она была мне самым родным человеком, то все другие стали лишь незнакомцами. Мою мать отпевали в церкви. Это была воля её глубоко религиозной сестрицы, которую я видел всего два раза в жизни и один из них - как раз эти похороны. Я не хотел идти, честно. Не хотел в последний раз целовать ее в лоб, а потом кидать горсть черной земли на бордовую крышку. Но тетка настояла. Я надел кепку, чтобы никто не видел моего лица. Мужчины не плачут. Но стоило мне зайти в храм, как ее грубо сорвали с меня, объясняя это моим некультурным поведением. Я не возмущался, мне было глубоко всё равно. В храме было тепло. Не могу сказать, что в нашей квартире был северный полюс, да и на улице был апрель. Тут было именно по-уютному тепло. Тут пахло домом.
Величие данного места поражало. Я искренне пытался вспомнить, когда же был тут в последний раз и не смог этого сделать. Видимо, только после рождения, когда меня крестили. Когда хор начал петь, я вообще забыл, что нахожусь на похоронах собственной матери. Настолько невероятно это было. Больше воспоминаний из того дня у меня нет. Тетка отказалась брать за меня ответственность, а соседи громко галдели о том, что я ни в коем случае не должен попасть в детдом. Я не принимал участия в спорах. В итоге, она все-таки усыновила меня, но только формально. На деле, я остался жить в нашей квартире, под попечительством милой соседской женщины. Не вижу смысла описывать наш быт, но скажу только, что от ухода матери ничего особо не изменилось. У соседей не было детей, а потому, я могу даже сказать, что меня немного баловали. Я очень благодарен им за всё, что они сделали. 19 лет. В этом году меня неизменно сопровождало одно слово: отказ. Отказ на работе, в институте. Где-то не устраивали мои навыки, где-то материальное положение. Я до последнего старался не опускать руки, я саморазвивался, готовился к вступительным экзаменам не покладая рук. Но везде мне не хватало 1-2 баллов. Всё это, а так же хроническая усталость и недосып вылились в алкоголь. Однажды, я взял машину своего второго отца и поехал куда глаза глядят. Я помню, что держал руль одной рукой и то небрежно, ведь во второй руке была бутылка дешевого виски. Чреда несвязных вспышек и удар. Крохотная трещинка на лобовом стекле и лежащий на асфальте человек. Суды, суды, постоянные допросы и разбирательства. Парниша выжил, кстати. Однажды мы пересеклись в туалете после очередного заседания и он совершенно искренне сказал: «Я так устал от всего этого». Я понимал его, как никто другой. Он рассказал мне тогда, что не хочет всех этих разбирательств. Не хочет, чтобы меня посадили. Это все прихоти его строгих родителей, которые не дают ему права голоса. Он извинился, а я так и не понял за что. В итоге мы выиграли. Парень все-таки сказал тогда, заткнув родителей, что сам бросился под машину, желая умереть, только чтобы им больше не помыкали. Они должны были выплатить нам компенсацию, но мы отказались.
И вот он момент, который, наверное, стал переломным. Мы выходили из здания суда, и я поблагодарил своего адвоката за всю проделанную работу. На что тот только сказал: «Благодари не меня, а Господа». Я ожидал услышать что угодно, но только не эти слова. И тогда я задумался: а может быть и вправду? Мне так не везет тут, потому что это мне не нужно? Потому что мое призвание - служить Богу? Я никогда не носил крестик, никогда не молился перед принятием пищи, а фраза "О, Господи!" после сильного испуга, вырывалась из моих уст как простое слово-паразит. И может все эти события пытаются помочь мне встать на путь истинный? Не подумайте, нет, это было не спонтанное желание. Я долго думал над этим, советовался со вторыми родителями. Я воспринимал это всё как обычную работу, ведь черные монахи, не имеющие семьи, могли продвигаться по "карьерной лестнице". К слову, заводить семью я не собирался. За 22 года жизни я так и не испытал этого чувства первой влюбленности, о котором все так много говорят. А может и было, просто настолько мимолетное и раннее, что я совсем его не запомнил и не успел насладиться. Без любви и секса можно жить. Все мои связи не выходили дальше туалетов клуба, но потом я перестал посещать и их. И вот, когда мне стукнуло 20, я принял окончательное решение. Пришел к родителям и поставил их перед фактом: через 4 часа у меня поезд в Пусан. Вторая мама заплакала, но отговаривать не стала. Попросила только, чтобы звонил. Или хотя бы писал. Я, кстати, до сих пор, пару раз в месяц отправляю им письма. А иногда и небольшие посылочки с чем-нибудь вкусным. Я сходил на могилу матери. Я не разговаривал с ней, не прощался вслух. Только воткнул в сухую землю скромный букетик искусственных цветов. Пусан встретил меня отвратительной погодой. Насколько я понял, тогда там было что-то типа шторма: редкий режущий дождь, сильный ветер, сгибающий деревья пополам. Кое-как я добрался до небольшого храма на окраине города. Был уже поздний час, и я, честно говоря, думал, что мне не откроют двери. Но они оказались не заперты. Старый служитель никак не ожидал, что я обращусь к нему с просьбой взять меня в послушники. Он долго и внимательно смотрел на меня, а затем позвал ещё одного мужчину. Более статного и мудрого. Он сказал, что я слишком молод, и что если я хочу посвятить себя религии, мне не обязательно уходить в монастырь. Но я настоял на своём. Мужчина провёл мне небольшую экскурсию по их жилью и территории храма в целом. Рассказал мне, что я могу стать просто трудником, то есть, работать тут, служить Господу, с возможностью уйти в любой момент. Я был непреклонен. Сейчас я уже два года служу в Пусанской церкви. Не буду описывать свои занятия и через что мне пришлось пройти. Скажу только, что жизнь монахов или послушников не такая уж и плохая. Я и сам раньше думал, что мне придется жить на хлебе с водой и молиться 23 часа из 24. Но это не так. Да, мы много времени отдаем молитвам. Мы просыпаемся с ней на устах, собираемся чтобы прочитать молебен. Читаем молитву про святого, чье имя озаряет этот день. Читаем их перед приемом пищи и после. Но это легко входит в привычку, и не вызывает никаких неудобств. Я исправно выполняю свои обязанности, исполняю все поручения. Чтобы быть послушником не обязательно быть верующим. Многие моменты в той же Библии кажутся мне очень спорными и абсурдными. В какой-то момент я перестал воспринимать её как что-то чудесное и не поддающееся объяснению, это просто стало очень нудной фантастикой. Пути Господа неисповедимы, но мы всё равно пытаемся их исповедать. Не бред ли это? Некоторые послушники и трудники не воспринимают меня всерьёз по абсолютно глупой причине. У меня не растет борода. Лёгкая щетина — всё, что соизволило вырасти на моем лице. Отец сказал, что это придёт со временем, на что я очень надеюсь. На самом деле, я переживал, что именно из-за этого старшие монахи не предлагали мне постричься. Но это оказалось лишь глупым страхом, ведь только вчера Отец подошел ко мне и со сдержанной улыбкой объявил мне о том, что на их общем совете вчера вынесли вердикт о том, что я готов стать монахом. Моему счастью не было предела. На то, чтобы я всё обдумал, мне дали пол года. Ведь одно дело — жить тут, а другое — полностью, навсегда отказаться ото всех мирских забот».
Чимин отложил карандаш. Глаза закрывались сами собой, и парень решил, что на сегодня хватит.
