Султан моей души

Стамбул. Неделю спустя. Дворец Топкапы. В первый, же вечер их прибытия обратно в родной дворец, одетая в великолепное парчовое платье яркого бирюзового цвета с преобладанием золотого шёлка и гипюра, Санавбер-Джансель Султан грациозно подошла к главным покоям и, не обращая внимание на лёгкое мерцание, горящего в чугунных настенных факелах, пламени, попыталась пройти внутрь, но путь ей преградил хранитель Мустафа-ага, почтительно ей поклонившийся. Он, сияя доброжелательной улыбкой, принёс свои искренние извинения и тоном, полного безразличия, от которого на трепетной душе молоденькой Баш Хасеки стало очень холодно, объяснил: --Повелитель отдыхает и приказал никого к нему не впускать! Конечно, облачённый в зелёный парчовый простенький кафтан, парень солгал из-за того, что, сам не понимая почему, но чувствовал непреодолимое желание, немного пообщаться с предметом своих запретных мечтаний, из-за чего залился румянцем смущения и отвёл светлые, выражающие головокружительную страсть, глаза. Она сводила его с ума от понимания того, что между ним и прекрасной мудрой и добросердечной Баш Хасеки ничего быть не может. Запрещено даже допускать подобные мысли, но как же хочется, помечтать или, хотя бы попытаться. Санавбер поняла это и, проницательно всмотревшись в его выразительные серые глаза, что вызвало в ней понимающую доброжелательную улыбку, заставившую парня, почувствовать себя ещё более скованно, с наигранной надеждой произнесла: --Тогда я пройду внутрь и скрашу вечер нашему Властелину, ведь в моём приятном обществе, ему отдыхать будет, куда лучше, чем в одиночестве! Она приблизилась к двери и взялась за ручку, при этом не обратив внимания на то, что стояла к хранителю покоев, так плотно, что её упругая приподнятая грудь с хорошо ощутимыми, не говоря уже о том, что затвердевшими и приятно ноющими, сосками, соприкасалась с его мускулистой мужественной грудью, а их горячее дыхание обжигало им кожу, заставляя, дрожать от, переполнявшего их обоих порочного возбуждения. Казалось ещё немного, и Мустафа-ага решительно заключит Султаншу в крепкие объятия и, прильнув к её, зовущим в мир запретных наслаждений, алым губам, начнёт с неистовой страстью целовать их, благо они находились в нескольких миллиметрах друг от друга. --А, если я не пущу?—дрожа от, переполнявшего его возбуждения и добровольно утопая в её бирюзовой бездне колдовских глаз, коварно ей улыбаясь, спросил у неё юноша, положив руку на ручки дубовых створок двери, ведущей в главные покои, так, что та произвольно накрыла изящную руку Султанши. Она почувствовала себя неуютно от той порочной страсти, что пылала в собеседнике и тоже смутилась, пока ни ощутила то, как дверь внезапно резко дёрнулась изнутри и ни услышала, полный искреннего неудовольствия вместе с недоумением, приятный тихий голос возлюбленного мужа, что привело хранителя и саму Султаншу в чувства: --Мустафа-ага, ты, что там такое творишь? Немедленно пропусти ко мне мою Джансель! Они мгновенно привели мысли в порядок и отошли в сторону, сделав почтительный поклон, в котором их застал, выйдя, наконец, из своих просторных покоев Селим, с огромным обожанием смотрящий на возлюбленную и с недоумением на хранителя, как бы ища у него объяснений в случившемся инциденте. --Я просто сказал госпоже о том, что вы отдыхаете после долгой дороги, Повелитель, но она не хотела меня слушать и настаивала на том, чтобы я впустил её к Вам!—виновато пряча глаза, оправдывался хранитель покоев, мельком заметив то, как венценосная пара, нежно обнимаясь друг с другом, бесшумно вошла в покои, закрыв за собой дверь, что позволило парню, вздохнуть с огромным облегчением. Его даже прошиб лёгкий озноб от понимания того, что он мог, запросто лишится головы за попытку соблазнения Баш Хасеки прямо у дверей покоев, по внутреннюю сторону которых находился сам Властелин. Надо держать себя в руках, и не давать волю порочным порывам. --Что-то мне совсем не нравится то, как Мустафа-ага смотрит на тебя, Джансель. Он, просто пожирает тебя и раздевает, а это не допустимо и запретно. Вожделение жены Правителя карается смертной казнью.—возмущался Селим, пройдя к своему широкому ложу и плавно сев на парчовое покрывала, хорошо ощущая то, как его всего трясёт от отвращения при одной мысли о том, чтобы его хранитель-друг мог себе позволить, если бы он, ни почувствовав неладное, не вышел бы к ним в коридор. Полностью разделяющая его чувства, Санавбер мягко подошла к нему и, грациозно опустившись на край ложа, понимающе вздохнула и взяла его за руку, ласково поглаживая по ладони, что постепенно помогло возлюбленному расслабиться и, затем полностью успокоившись, вдумчиво всмотреться в её ласковую голубую бездну завораживающих глаз, обрамлённых густыми шелковистыми золотисто-каштановыми ресницами, напоминающими два, затерянных в лесной глуши, озера с кристально чистой родниковой водой, в спокойной прохладе которых Селиму хотелось утонуть и никогда не всплывать. --Единственный выход для избежания греха—женить нашего преданного хранителя покоев на, до сих пор томящейся в стенах старого дворца, Махфирузе Хатун, Селим. Пусть она и была фавориткой, ныне покойного Шехзаде Мурада, но девушка на столько юна и прекрасна, что хоронить и истязая себя одиночеством, большой грех. Лучше пусть наши преданные люди объединятся и создадут счастливую семью, наполненную головокружительной страстью, обожанием и нежностью вместе с уважением друг к другу.—мудро рассудила юная Баш Хасеки, благодаря чему, её возлюбленный ненадолго призадумался, мысленно признаваясь себе в том, что его мудрая и добросердечная душевная избранница, вновь оказалась права, в связи с чем он одобрительно заулыбался и, дав своё высочайшее согласие на будущий никях верных слуг, ласково принялся поглаживать жену по бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как она вся дрожит от, переполнявшего её всю огромного желания, быть с ним этой ночью. Он, тоже страстно хотел того, же, в связи с чем, плавно и медленно дотянувшись до её сладостных губ своими мягкими губами, с неистовым жаром принялся целовать их, чувствуя то, как они оба растворяются друг в друге и в огромной любви, без остатка. Утром следующего дня, как юной Махфирузе Хатун, а до попадания в султанский гарем, боярышне Ксении Годуновой, было приказано, она прибыла из дворца слёз в главный дворец и, представ перед светлыми очами, облачённых в яркие парчу, бархат и шелка правящей четы в их покоях, почтительно поклонилась, слегка придерживая пышную юбку шёлкового и обшитого серебристым кружевом, платья цвета стали, не говоря уже о том, что, утопая в ярких золотых солнечных лучах. --Тебе, наверное, хочется узнать о том, зачем мы вернули тебя в гарем из дворца слёз, Хатун?—испытывающе глядя на, ничего не понимающую юницу, доброжелательно спросил у неё Селим, чувствуя то, с какой искренней заботой, не говоря уже про нежность, его руку сжимала в своей руке милая Джансель, скромно помалкивающая и терпеливо ожидающая позволения, заговорить. --Я приму любое ваше решение, Повелитель!—с покорностью тихо выдохнула юная златокудрая красавица, залившись румянцем лёгкого смущения и не смея, поднять серо-голубой взгляд на правящую чету, что вызвало у них приветливую улыбку и позволило продолжить душевный разговор, да и к тому, же, в эту самую минуту, словно почувствовав, что сейчас решается его судьба, в главные покои вошёл Мустафа-ага, почтительно поклонившись монаршей чете. Они заметили его и одобрительно переглянулись между собой. --Ну, раз все, кому необходимо быть здесь, уже собрались, перейдём к сути разговора.—выдержав небольшую паузу, продолжил с той, же, душевностью Селим, мельком оглядев, собравшихся возле него в главных покоях, преданных его семье, людей. Возлюбленная жена поняла его и, грациозно встав с парчовой тёмной тахты, подошла к юнице и подала ей, скрученную в трубочку, вольную грамоту с султанской печатью. Девушка окончательно растерялась, не зная того, что и сказать на это. Зато ей всё объяснила её госпожа с молчаливого согласия властелина: --Поздравляю тебя, Хатун. Это тебе вознаграждение за преданность. Через пару дней ты выйдешь замуж за нашего хранителя покоев Мустафу-агу. Хватит тебе томиться в стенах старого дворца. Ты слишком хороша собой, умна и дальновидна для того, чтобы увянуть там без любви. Лучше создай свой очаг и будь счастлива. Девушка, хотя и оказалась потрясена до глубины души потрясена, оказанной ей, честью, заботой и вниманием, но ничего сказать не посмела, хотя и тихо выдохнула искреннюю благодарность: --Спасибо!—после чего почтительно поклонилась и с молчаливого согласия султанской четы ушла, провожаемая, ничего не понимающим взглядом молодого хранителя главных покоев, позже вернувшимся к своим обязанностям. А между тем, Махфирузе Хатун, немного озадаченная тем, что с ней сейчас произошло в главных покоях, постепенно начала понимать, что, отныне она больше не рабыня, а вновь свободная юная девушка, какой и родилась. Вот только сегодня, она родилась заново. Но лишь для того, чтобы познать любовь в объятиях хранителя покоев Повелителя и стать добропорядочной матерью их общих детей. Такова оказалась для неё награда за безграничную и бескорыстную преданность султанской чете. Ну, что, же, раз так, значит, она приложит все усилия для того, чтобы окружить огромной любовью вместе с нежностью и заботой своего наречённого будущего мужа и не будет обливаться слезами, как глупая гусыня Эфсун, отказавшаяся от шанса стать султаншей, продолжая любить мужчину, который её никогда и не любил, а, стоило ей только уехать из гарема, ныне покойного Шехзаде, как Мурад о ней и думать забыл, утонув в беспробудном пьянстве с развратом. Махфирузе никогда не будет такой дурой, а познает счастье сполна. От осознавания и анализирования этого, девушка сдержано вздохнула и на мгновение закрыла голубые глаза, чем и привлекла к себе внимание, находящейся неподалёку, ункяр-калфы по имени Зулие, которая, решив, что девушке стало дурно по каким-то, непонятным ей причинам, стремительно подошла к ней и обеспокоено спросила о том, всё, ли у неё хорошо. Девушка понимающе вздохнула и, открыв глаза, доброжелательно посмотрела на молоденькую главную калфу и с не скрываемым восторгом в приятном голосе объявила так, чтобы её услышали все Хатун, занимающиеся своими обычными делами: --Со мной всё прекрасно, Зулие калфа! Скажу даже больше, я больше не рабыня, а свободная, да ещё к тому, же послезавтра стану женой хранителю главных покоев Мустафе-аге! Повелитель так отблагодарил меня за преданность! Отныне называйте меня Махфирузе-ханым! Воцарилось длительное молчание, во время которого все девушки потрясённо переглянулись между собой, затаив искреннюю зависть и одновременно облегчение о том, что хоть ещё одной конкуренткой станет меньше. Зато, в отличии от них всех, радость главной калфы султанского гарема оказалась искренней, с которой она и высказала свои радушные поздравления девушке, позволив ей, наконец, присоединиться к подругам, что та и сделала с огромной радостью, за что и оказалась мгновенно окружена ими, накинувшимися на неё с поздравлениями и расспросами, пока в ташлык ни вошла одетая в шикарное красное парчовое платье Назенин Султан, что заставило девушек, мгновенно встать в ряд и почтительно поклониться госпоже, которая, узнав от главной калфы о радостном известии, величественно подошла к Махфирузе-ханым и доброжелательно высказала ей свои искренние поздравления и пожелания об огромном женском счастье, безграничной заботе с любовью мужа и о здоровых детях. Глубоко тронутая вниманием Султанши, юница искренне поблагодарила её новым почтительным поклоном, во время которого Султанша одобрительно кивнула и ушла в свои покои. В эту, самую минуту, покинувшего свои покои и отправившегося по, залитому яркими золотыми солнечными лучами, мраморному коридору, в зал для заседания Дивана молодого, одетого в парчу и шелка, властелина, который был погружён в романтические мысли о возлюбленной Джансель, находящейся, на данный момент с их общими маленькими детьми, остановил громкий оклик Разие Султан, облачённой в сиреневое, обшитое кружевом, шёлковое платье. --Селим, остановись! Мне надо с тобой поговорить!—воскликнула она, заставив мужчину, остановиться и с нескрываемым недоумением обернуться к ней, что позволило молодой красивой темноволосой Султанше плавно приблизиться к дражайшему брату, что заставило его слегка напрячься. --Разие, не питай себя напрасными надеждами, относительно меня. Лучше иди помоги моим Хасеки заниматься подготовкой к никяху Махфирузе Хатун с Мустафой-агой. Который состоится уже послезавтра!—вразумительно приказал он сестре, не обращая внимания на всю ту запретную страсть к нему, что отчётливо прочитывалась в её светлых глазах, хотя ему и стало не по себе и даже смутило. Только Султанша даже и не думала отступать. Вместо этого, она взяла его за руку, что сопровождалось немного потрясённым взглядом молодого человека и, поднеся её к своим губам, принялась увлечённо и с огромной нежностью, не говоря уже о плавности, легонько посасывать и облизывать каждый палец брату, что заставило его отзывчивое, полное добра, сердце, учащённо забиться в мужественной мускулистой груди, в связи с чем он даже судорожно вдохнул, чувствуя то, как голова у него пошла кругом, а бархатистые щёки залились румянцем. --Не прогоняй меня от себя, Селим! Позволь мне, быть с тобой!—не обращая внимания на вразумительные слова брата, просила его молодая Султанша, заворожённо смотря ему в голубую бездну красивых, выражающих уже лёгкое раздражение, глаз. К счастью мужчине на помощь пришла милая Джансель, одетая сегодня в изящное шёлковое синее платье, обшитое блестящим кружевом с шифоном, не говоря уже про шикарные распущенные золотисто-каштановые волосы, украшенные бриллиантовыми и сапфировыми нитями, а в ясных голубых глазах пылал праведный гнев, с которым она и накинулась на золовку: --Значит, разрушив свой брак, взялась за мой, Разие?! Только не надейся на то, что я тебе это позволю! Даже не мечтай об этом! Неожидавшая такого к себе отношения со стороны какой-то бывшей наложницы, Разие вспыхнула и уже замахнулась на негодницу, вознамерившись, дать ей пощёчину с яростными словами: --Да, кто ты такая, Санавбер, для того, чтобы говорить со мной, Султаншей Династии, в столь неуважительном тоне?! Бывшая рабыня-наложница! Знай своё место, иначе пожалеешь о том, что на свет родилась!!—но её противница не позволила ей этого, вовремя перехватив руку и продолжая, враждебно смотреть на неё, благо возлюбленный не вмешивался в их спор, заняв самую выгодную для него позицию полного безразличия и выжидания, стоя немного в стороне от девушек. --Не смейте больше мне говорить о том, что я была рабыней! Это было восемь лет тому назад! Отныне, я мать Престолонаследника и правительница султанского гарема!—отрезвляюще прокричала в лицо династийке Баш Хасеки, сверля её испепеляющим яростным бирюзовым взглядом, от чего той стало не по себе, и, понимая, что здесь ей, ничего не светит, ушла, продолжая, пылать от досады, злобы с возмущением и, думая о том, как заставить дерзкую девчонку страдать и обливаться горючими слезами. Вот только возлюбленным уже не было до неё никакого дела из-за того, что они стояли в жарких объятиях друг друга и пылко целовались. Что, же касается Разие Султан? Она, вся разъярённая до нельзя, ворвалась в свои просторные покои и взглядом начала искать то, на чём можно сорвать гнев, напоминая собой, растревоженную львицу, выпускающую пар из ноздрей и ушей, негодуя от того, как какая-то бывшая наложница, а сейчас законная главная жена возлюбленного брата, дала ей, династийной Султанше, отворот-поворот. Да, кто она такая?! Совсем стыд потеряла! Ах, негодница! Ну ничего! Разие ей ещё покажет, кто тут главный. Вот только, как поставить дерзкую девчонку на место, Султанша не знала, да и понимала, что в данном вопросе, никогда ничего не решается с горяча. Месть—блюдо холодное должно быть всегда и тщательно продуманное. В эту самую минуту, Разие на глаза попался, стоявший на мраморной тумбочке, золотой канделябр, который Султанша схватила в руку и со всего размаху, не говоря уже про, издаваемый ею, яростный крик, запустила в, стоявшее неподалёку, прямоугольное зеркало в серебряной, инкрустированной бриллиантами, оправе. Раздался громкий звон, и оно разлетелось вдребезги, упав разными по размеру острыми осколками на дорогой пёстрый ковёр, как и сама Разие, тяжело и часто дыша при этом. Только легче на душе ей не стало, да и трепетное сердце в соблазнительной груди, учащённо билось и, казалось ещё немного, и оно выскочит наружу, либо уйдёт в пятки, а ясные светлые глаза налились кровью. Как хорошо, что никого из слуг не было рядом, иначе им бы ни поздоровилось, да и очень сильно. --Госпожа, что с вами?—встревожено спросила её тоненьким голоском молоденькая черноволосая служанка, выводя из глубокой задумчивости о горячо любимом брате, которого Разие желала, вновь обрести, но для того, чтобы больше никогда не отпускать, в связи с чем свирепо посмотрела на рабыню и, рявкнув:--Прибери здесь всё!—опять ушла из покоев, решив немного прогуляться по крыше дворца. Служанка всё поняла и принялась выполнять приказание. Вот только выйдя туда, Султаншу ждал крайне неприятный сюрприз в лице горячо любимого брата Селима, сидящего на софе и с огромной нежностью обнимающего Санавбер Султан, прижавшуюся к его мужественной груди и о чём-то очень тихо беседующую с ним, добровольно утопая в ярких золотых солнечных лучах и не обращая внимания на лёгкий морозец, пронзающий их на сквозь. Они, как два возлюбленных голубка никого и ничего не замечали, занятые лишь друг другом, но вскоре их милой нежной романтической идиллии наступил конец. Разие ворвалась к ним, подобно самому сокрушительному урагану. Гнев и жгучая ревность ослепили её, с которыми она накинулась на пару, обвиняя их в холодном безразличии к ней и за, отвергнутую ими, её любовь. Султаншу не волновало даже то, что она стояла в шаге от края крыши и при любом не осторожном движении, могла сорваться и упасть вниз. Зато это видели и понимали, уже вставшие с софы, венценосные супруги, в связи с чем, вели себя и говорили с ней, крайне осторожно и тихо. Только она не хотела слушать их вразумительные просьбы успокоиться и отойти от края, отчаянно отмахиваясь от рук брата, пытающегося её отодвинуть на безопасное место. --Не трогай меня, Селим!—гневно приказала она ему, вырвавшись из его заботливых рук, но внезапно оступилась и, сорвавшись с крыши, полетела вниз из-за того, что брат не схватил её, так как растерялся сам. Он вместе с женой лишь ошалело увидел то, как Султанша приземлилась, прямиком на руки к, прогуливающемуся, в этот момент по дворцовому саду, какому-то пожилому, но крепкого телосложения, слуге, вместе с которым рухнула в сугроб и, ничего не понимая, встала, отряхнулась и вернулась во дворец, заставив, по-прежнему стоявшую на крыше, венценосную чету, вздохнуть с огромным облегчением. Чуть позже, когда Разие уже сидела на парчовой тахте в своих просторных покоях, глубоко потрясённая тем, что чудом осталась жива после падения с крыши, при этом её, внутренне всю трясло от нервов, в связи с чем, она обхватила темноволосую голову изящными руками, отчётливо ощущая то, как сильно колотится в груди трепетное сердце, в её покои ворвался, подобно разъярённому льву, дражайший брат Селим, который тоже напоминал собой комок нервов, при том натянутых, а его голубые глаза приобрели цвет моря в мощный шторм и прямо с порога, обрушился на, ничего не понимающую младшую сестру: --Ты, что такое творишь, Разие? А? Что за дерзость ты себе позволяешь в отношении меня?! Ты, видимо забыла, что прежде всего, я твой Повелитель, а уже потом старший брат! Кто ты такая для того, чтобы шантажировать меня своей никчёмной жизнью?! Неужели ты не понимаешь, что сейчас едва ни предстала перед Аллахом, Разие! Ты, ведь могла погибнуть! Твоё счастье, что в саду много снега, да и слуга оказался рядом, что поймал тебя!—бушевал он, чувствуя то, как его внутренне всего колотит от возмущения, гнева, негодования, не говоря уже про страх, лишиться её, как родного человека. Всё-таки, она являлась его сестрой, которую он по-братски любил и именно поэтому вразумительно орал на неё, так сказать в воспитательных целях. Вот только Разие не захотела ему уступать и, вскочив с тахты, принялась яростно кричать ему в ответ, испепеляя его светлым взглядом, в котором сияло адское пламя, лишившее её самоконтроля: --А я разве просила кого-то меня спасать?! Нет! Да и, мне абсолютно всё равно, что ты мой Повелитель, Селим! Для меня, ты прежде всего мой брат и мужчина, которого я люблю, но не могу мечтать, не говоря уже о том, что обладать! Между ними воцарилось мрачное молчание, во время которого они, враждебно смотря друг на друга и тяжело дыша, что напоминало собой яростное волчье фырканье, стремительно сблизились и принялись с неистовым жаром целоваться, срывая друг с друга роскошную одежду, пока полностью нагие, ни рухнули на тахту, где между ними вспыхнула беспощадная головокружительная страсть, не знающая границ и заполняющая просторные покои громкими стонами, испытываемого ими, возбуждения вместе с удовольствием, совершенно забыв про ход времени, а ведь за окном уже постепенно сгустились сумерки, и наступил вечер. Вот только молодую Султаншу ждало глубокое разочарование, когда она, полностью отдохнувшая от жарких любовных утех с братом, проснулась и не обнаружила его рядом с собой в постели, что заставило её лениво потянуться и, внимательно осмотревшись по сторонам, наконец, обнаружить возлюбленного брата, сидящим на тахте, затерявшись в непроглядной тьме и обхватившим светлую голову сильными руками. Он выглядел каким-то ошалелым и смущённым, не говоря уже о том, что потерянным, ведь во время их жарких утех, мужчина, сам того не ведая, по не осторожности, зачал с ней их общего будущего ребёнка, в чём корил себя и самобичевал, виня себя за то, что не смог совладать с чувствами и порывами. --Успокойся, Селим! Что сделано, то, сделано!—доброжелательно ему улыбаясь, заворожённым тихим приятным голосом произнесла молодая красавица Султанша, мягко подойдя к брату и грациозно сев рядом с ним, заботливо обняла его за мужественные плечи и ласково принялась гладить его по бархатистым, пылающим смущением, щекам, не говоря уже о том, что, нежно целуя его красивое лицо с правильными чертами с лёгкой, еле заметной шелковистой золотисто-русой щетиной, чем искренне хотела утешить, не говоря уже о том, чтобы вернуть ему былую уверенность в себе и убрать душевную скованность, благодаря чему, они встретились пристальными светлыми взглядами, в которых отразилось, горящее в золотых канделябрах пламя свечей, озаряющее всё пространство, дорого обставленных султанских покоев, медным мерцанием и, делающее их по-домашнему, уютным. Из трепетной мускулистой груди молодого мужчины вырвался измождённый вздох, с которым он, не говоря ни единого слова, быстро принялся одеваться в шёлковые и парчовые одежды, которые с него сняла сводная сестра, в порыве их головокружительной запретной страсти, успев, бросить сестре потерянным тоном: --Об этом никто не узнает, Разие! Нам с тобой проблемы не нужны! После чего ушёл, оставляя её, сидеть на тахте, облачённую в одну лишь шёлковую синюю сорочку, отороченную блестящим кружевом, в гордом одиночестве и с мрачной задумчивостью, смотреть ему в след. Ближе к полуночи и после того, как юная Баш Хасеки уложила детей спать, она прошла в главные покои и застала в них странную картину с распластавшимся на парчовом покрывале широкого султанского и скрытого в густых вуалях газового балдахина, ложа, возлюбленного мужа. Он был мертвецки пьян и от него несло перегаром. Запах был таким сильным, что прекрасную Султаншу едва не вырвало от отвращения, но переборов себя, она стремительно подошла мужу и принялась будить его для того, чтобы выяснить причину такого его ужасного проступка, ведь он напился впервые за пять лет воздержания. Видимо у него случилось что-то такое, из ряда вон выходящее, раз бедняга не смог справиться с собой и дал слабину. --О, Санавбер! Какими судьбами? Я тебя не ждал.—промямлил заплетающимся языком, проснувшийся Селим. Он через силу разомкнул свои ещё сонные голубые глаза и недоумевая посмотрел на, нависшую над ним, словно тень, жену. Из её трепетной груди вырвался вздох облегчения, с которым она и произнесла, а точнее спросила, испытывающе смотря на него: --Ну, слава Богу ты проснулся, дорогой! Что всё это значит? Что привело тебя в такое ужасное состояние? Неужели, Разие сказала тебе что-то такое, что вывело тебя из себя? Вот только вместо ответа Селим измученно и с оттенком невыносимой печали вздохнул и, сев на постели, взял с тумбочки стакан с простой водой и, выпив его до дна, взглядом дал жене понять о том, что он не хочет больше говорить о Разие, да и этого было уже не нужно. Санавбер окончательно утвердилась в своих догадках, в связи с чем, не говоря ни единого слова, заботливо раздела мужа и, уложив его спать, укрыла тёплым одеялом, а сама вышла на балкон для того, чтобы собраться с мыслями и решить, как ей утром разобраться с мерзавкой, терзающей душу её возлюбленного. Молодая Баш Хасеки пылала праведным гневом, который всеми силами пыталась, загасить в себе, хорошо понимая, что идти на поводу у чувств с порывами, ни в коем случае нельзя. Они только навредят ей, в связи с чем, Санавбер нервно вздохнула и вернулась в главные покои, где, удобно устроившись на тахте, укрылась тёплым пледом и, подложив под голову валик, постепенно забылась крепким и, исцеляющим от всех возможных напастей, сном. А с первыми лучами яркого зимнего солнца, да и, воспользовавшись тем, что её возлюбленный муж ещё крепко спит, Санавбер встала крайне бесшумно и, приведя себя в благопристойный вид, а именно, сходив в хамам, сделав шикарную причёску и облачившись в шикарное платье из блестящей парчи, шёлка и бархата, ворвалась в покои к, сидящей на софе, одетой в яркое розовое шёлковое шикарное платье европейского стиля с корсетом, Разие Султан, которая была погружена в романтические мысли о, проведённом, вчера, приятном времени с горячо любимым братом и с порога, даже почтительно ни поклонившись, принялась выяснять с ней отношения, обвиняя золовку в том, что именно из-за неё бедняга Селим вчера чувствовал себя так ужасно, что напился до полубессознательного состояния, хотя уже много лет не пил. При этом бирюзовые глаза молодой Баш Хасеки пылали таким яростным огнём, что даже приобрели цвет моря в шторм. Только Разие забавлялась злостью невестки, напоминающей ей, бегающую по клетке, разъярённую львицу, из-за чего она захотела подлить масла в огонь и, как бы насмехаясь над её чувствами, вызывающе спросила: --А знаешь чем мы вчера с моим братом занимались, когда он вот также, как и ты прибежал ко мне для выяснения отношений, Санавбер?—и, не дожидаясь ответа, принялась рассказывать всё в мельчайших подробностях о любовных утехах, даже по большей части приукрашивая, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы у невестки взыграло оскорблённое самолюбие, в бурном порыве которого, она сама того не заметила как схватилась за, стоявший на тумбочке золотой канделябр, и со всего размаху ударила дерзкую золовку им по голове и ошалело внимательно проследила за тем, как она без чувств упала на дорогой пёстрый ковёр к её стройным ногам и затихла, выглядя очень бледной. Вот только Баш Хасеки не учла одного, что на шум их ссоры в покои вбежали встревоженные Зулие Калфа и Хаджи-ага со своими помощниками, ставшие свидетелями всей этой бурной сцены, от неожиданной развязки которой пришли в ужас, не зная того, что им предпринять и как выкрутиться. Зато это знала, уже постепенно отошедшая от шока, Санавбер Султан, приказавшая верным слугам бесстрастным тоном, даже не глядя на них: --Как можно незаметно отправьте Султаншу обратно в Бурсу к матери, немедленно!—и, не говоря больше ни единого слова, отбросила злосчастный канделябр в угол и ушла из покоев золовки, решив, вернуться к возлюбленному для того, что осторожно разбудить его и вместе с ним позавтракать. Аги с калфами всё поняли и, почтительно откланявшись Баш Хасеки, проводили её всё теми, же потрясёнными взглядами.