Лишение

Автор       Мишка сидел на кровати, пролистывая записи в телефоне, прогоняя фотографии чаще документов, которые он всегда держал под рукой, или контакты тех, с кем надо было связаться. На глаза попалось фото, сделанное совсем недавно: он там сидел на диване так же, как сейчас, Данила раньше вернулся с работы, с ходу, прямо в одежде плюхнулся на него и, прижавшись к губам и прикрывшись шапкой, щелкнул их. Было плохо видно, кто где, только поцелуй и часть лица… У Мишки сдавило грудь, как если бы ее перетянули тугими бинтами, участилось сердцебиение, и не помогали ни вдохи-выдохи, ни самообман, что все будет хорошо.       Даня подошел сам, чувствуя, что-то идет не так. Он всегда чувствовал и перемену настроения, и резкий всплеск эмоций, и работал как заземление, перетягивая все на себя, так и сейчас, просто сел рядом, приобняв за плечи.       — Я не хотел, чтобы так получилось. — Этот разговор все равно когда-нибудь бы состоялся, так почему бы не сейчас?       — Почему у меня не получается это представить? — Мишка тряхнул плечом, выбираясь из-под колючего пледа и отходя на безопасное расстояние. Посмотрел на сигареты и, ощутив на губах горечь, отвернулся — выкурил за последнее время их столько, что смотреть на них не мог. — Как бы ни старался, не могу представить, как ты с кем-то трахаешься. — Он растрепал волосы, Даня ухмыльнулся в ответ, повторив за Мишкой.       — Я тебе тоже не девственником достался.       — Знаю. И все равно… мне казалось, я пометил тебя всего, что все это, — он махнул на парня, — моё, и никто не имеет прав трогать. Я настолько сильно в это поверил, что стал слепым. Забил на то, что тебе чего-то может не хватать.       — Почему это понимается только тогда, когда ничего нельзя изменить? Неужели у нас совсем нет времени на ошибки? Ты же не сможешь простить, я знаю. А я не смогу сблизиться с тобой после того, что было и что есть сейчас.       — Диагноз еще не подтвердился.       — Да это и неважно! Какая разница, есть он или нет, если ничего нельзя изменить?       — Хочешь, чтобы я врал тебе, что все хорошо, оставаясь рядом? Я буду. И врать, и в койку лягу, если потребуется, я просто не умею по-другому выражать свои чувства, не делая жертвой других, а только себя.       — Так, может, хватит уже?       Разговор не клеился, он тянулся, как нагретая жевательная резинка, был липким и неприятным, но ни один не мог прервать его первым. Они перешли на нейтральные темы, говоря о фильмах, которые успел посмотреть Данила, а Мишка даже не знал, что такие есть, о новой программе, реально клевой, которая так же была Мишке незнакома. Сейчас они видели, насколько они разные, насколько несовместимые, оба с тяжелыми характерами и судьбами, и тем горше было осознавать, что, наплевав на все, какое-то время были счастливы — не ради кого-то, а ради себя самих.       — Позвони, — Мишка ходил за Максимом хмурой тенью, доставая его уже второй день. — Тебе сложно, что ли?       — Мишань, иди отсюда. — Терпение было на пределе у всех, а у Максима особенно, переживавшего не только за друзей, но и за себя, хотя о себе он думал в последнюю очередь. — Сказали же — десять дней.       — А вдруг раньше?       — И что ты с этим «раньше» будешь делать?       — Я же туда сам поеду, — уже не просьба, а прямая угроза.       — Давай, — отмахнулся Максим, плюнув на дела, переложил всю работу на своего нового зама по документальной части. — Заодно этого прихвати, — кивок на задремавшего на диванчике Даню, — а то смотреть тошно, скелет ходячий. Ты, вообще, в курсе, что он подумывает к родителям обратно уехать?       — Передумает.       — Вот это и обсудите… — Макс отвлекся на пискнувший телефон, открыл сообщение и быстро прочел, а после еще несколько раз. — Я чистый, — произнес не без напряга, Мишка в ответ улыбнулся, впервые за долгое время. — Но советуют пересдать через полгода. Ты же знаешь, что так быстро не проявится…       — Ой, да заткнись ты, — отмахнулся блондин, — все будет нормально. У тебя.       — А у тебя?       — А у меня на роду написано, что ненормально будет. Поехали в клинику, не хочу больше ждать.       — А Даня?       — Пускай поспит, позже за ним приедем, скажи своим, чтобы не беспокоили.       Они ушли почти беззвучно, не заметили только в суете, как парень открыл глаза и через влажную пелену решимости посмотрел им вслед. Данила       До сих пор помню то чувство, когда, проснувшись еще в полупьяном бреду, вдруг осознал, что жизнь кончилась. Такое легкое признание самому себе, и после него уже не надо строить планы на будущее, к чему-то стремиться, о чем-то мечтать… и любить тоже не надо, только вот с последним, как всегда, неувязки вышли. Я не смог его отпустить. Не хотел. Даже чувствуя за собой вину.       Мишка впервые за все время, сколько его знаю, по-настоящему от меня отрекся. Не в пылу ссоры, когда раз сто посылал к черту, а потом сам же шел догонять, аргументируя это тем, что он еще не все сказал, продолжал орать, но до сих пор чувствую тяжесть его ладони, сдавившей мои пальцы, и то, какая она была мокрая от волнения.       Перекинув лямку рюкзака на второе плечо сверился с часами, уже около восьми, думаю, Мишка уже понял, что к чему, и, скорее всего, дико зол, но больше оставаться рядом и не иметь возможности к нему прикоснуться, даже боясь взять его за руку — я не могу.       «ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ С СОБОЙ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ! Я ТЕБЯ, СУКА, ВСЕ РАВНО НАЙДУ!» — считываю сообщение на ходу, ожидаемая реакция.       В съемной квартире холодно и пусто. Уехать из этого города пока нет ни возможности, ни сил. Реальностью размазывает, как мошку по лобовому стеклу на скорости сто шестьдесят, и ничего не получается сделать, ни уйти в сторону, ни зажмуриться, я вижу происходящее так четко, что хочу ослепнуть. Безысходность хуже всего, с ней не вступишь в бой, она заранее победила. Наверно, я все это заслужил.       Пропускаю тринадцать звонков от Макса и один от Мишки, тот боится названивать чаще — могу выключить телефон. Я бы рад, но это будет уже чересчур. Он не виноват, что я его в это втравил.       Тоска постепенно разгрызает грудь, одиночество порождает страх, а страх — панику. Кажется, закрой глаза, и ты больше не проснешься. Подверженный мнительности организм уже сейчас знает, что умирает, и постепенно начинает болеть все внутри, особенно сердце, оно сбоит и частит, кажется, увеличиваясь в размерах, словно что-то инородное рвется наружу. Возможно, это вина.       Скрючившись на покрывале, снова пытаюсь вспомнить тот день, воспоминания обрываются на одном и том же месте: пили в гараже — а дальше беспамятство. Вырубило наглухо, проснулся голый, все тело ломит, на животе… впрочем неважно. Теперь это уже все неважно. И что слезы по щекам, что дождь за окном стеной, что чертово счастье не может быть вечным, главное — дышать. Вдох-выдох, вдох… Автор       В момент, когда стоило бы опустить руки, плюнуть на все и просто жить, у Мишки все перевернулось с ног на голову. И жить расхотелось, и верить во что-то, да и вообще чувствовать себя. Хотелось только вернуть взбесившегося пацана обратно, чтобы под присмотром, чтобы просто был, потому что иначе какой в этом существовании вообще смысл?! Мишка пытался представить, что все у них наладилось, что снова вместе, и каждый раз срабатывал жесткий блок и резкое отторжение. Не так. Не вместе. Но просто быть. Мишка       Нервный тик уже кажется чем-то забавным. Особенно сейчас. Хоть что-то новое случилось, пускай это и психическое раздражение.       Макс отзвонился — у него глухо. По знакомым проехался, всех обзвонил и устал оправдываться, что Данила не его родственник, так же как и придумывать отговорки, почему ищет его.       Самостоятельно прочесываю районы, вылавливаю по одному всех тех, кто был тем вечером на сборище, добывая информацию когда убеждением, когда силой. С кем связался Даня и на кой-черт выбрал именно этот сброд, что хотел доказать и, главное, кому — оставляю на потом. Взыграло одиночество? Меня вечно нет рядом, я где угодно, только не с ним. Не со зла, честно, так получается.       Я помню тот вечер, мы хорошо поцапались, потому что вместо домашних посиделок уехал с пацанами в бильярд. Давно не виделись, планировали долго, и слышать упреки и наезды так не хотелось, вот и переклинило. Сцепились, как обычно. Только вот продолжать скандал он не стал, молча собрался и ушел. Мне не звонил. Весь вечер. Ни одной проклятой СМС-ки, знает ведь, как меня вернуть, как спровоцировать, что все брошу и приеду, и не считаю это слабостью, наоборот, ценю, потому что люблю его до усрачки, как в долбаных романах, которыми зачитывается молодежь, чтоб ни жрать, ни спать, и все остальные люди — сплошное серое месиво из тел, никаких личностей. Я не придал этому значения, а он не стал акцентировать внимание. Сам пришел уже днем, после гульбища поехал прямо в офис. Блядь, я даже не знал, что он не ночевал дома, а после слишком хотел загладить конфликт, пропустил все. Всё сквозь пальцы.       Сворачивая в арку между домами и прикуривая на ходу, сталкиваюсь плечами с парнем, прячущим лицо под капюшоном. Если бы я не выронил последнюю сигарету, то спокойно прошел бы мимо, если бы не был так зол и вздрючен — простил бы хамство, а так… Хватаю за рукав и дергаю обратно. От рывка с него слетает капюшон, я отстраняюсь немного, видя, как припухшее от побоев лицо приблизилось к моему.       — А извините? — не без наезда, сам понимаю, что не надо, но так давно руки чешутся, а этот, по виду, сам напрашивается.       — Извиняю. Вали, куда шел, — рычит натурально, но с выбитым зубом не так угрожающе.       — Добавить?       — Да пошел ты!       О, не один я с нервами. Толкаю к стене и замахиваюсь. Свет от фонаря освещает его лицо отчетливее, и замах так и остается незавершенным.       Хватаю его за горло, тот без сил и едва стоит на ногах — то ли с бодуна, то ли обдолбался. Выуживаю телефон, набираю Макса. Самого колотит.       — Я его нашел. Если ты сейчас не приедешь — я его убью! — последнее уже орал то ли в трубку, то ли парню в лицо. Разбить его захотелось еще сильнее. Просто жизненная необходимость пустить кровь, аж до трясучки, до скрежета зубами! Но опасно.       Максим ехал слишком долго, дольше, чем менты, которые нас повязали, дерущихся. Так удачно шел патруль ППС, так вовремя бабка вышла на балкон и заорала им. Все вообще так удачно складывается, что я просто перестал удивляться. Телефон отобрали. Не разрешили позвонить. И ехал Максим поэтому не десять минут, как обещал, а час.       Сижу на шконке, пацан — напротив, и смотрит на меня так, как если бы я был последним человеком на земле.       — Мне нельзя в тюрьму, — хрипит не совсем разборчиво, придушенный мною.       — А в морг можно? Ты же спидозный, все равно сдохнешь.       У собеседника краснеет лицо и сжимаются кулаки.       — Мне домой надо, у меня семья.       — У всех семья, — пожимаю плечами, слышу знакомый стук шагов. Макс в бешенстве, опять лупить будет, у меня уже звезда на жопе от его офицерского ремня.       — Ты не понял. Моим деньги передать надо. Я в долгах. Если засяду, у них все отберут.       За дверью возня и перешептывания, сейчас бабки совать будет.       — А давай так, — игривое настроение приятно щекочет отбитые ребра, ага, в машине нам еще добавили, обоим, — я решаю все твои финансовые проблемы, а ты сдохнешь. Ну не хочу я, чтобы ты жил.       — Ты больной, что ли?       — Не проверялся. Но скорее всего. Ну так что? Ты же за семью переживаешь. Давай. Я слово сдержу.       — Заткнись, сука, пока я сам тебя не прикончил! — хриплым матом просит Максим, и не орет, а волосы на теле все равно дыбом. — Сейчас оба рассказываете мне, что случилось, и валите на все четыре стороны. Ты, Михаил, тоже идешь на хуй, потому что я устал от тебя!       — Что рассказывать?! — парень почувствовал перспективу освобождения. — Этот псих на меня набросился.       — Этот может, — соглашается Макс, я только фыркаю. Он видит, как я, вцепившись в то, на чем сижу, держусь так, словно от этого зависит моя жизнь. Если отпущу — не сдержусь. Мне уже сейчас плохо, плохо потому, что хорошо от осознания, ведь могу этого человека убить. Максим встает передо мной, закрывая обзор.       — Данилу помнишь? — спрашивает в лоб.       — Какого?       Натянутая до предела пружина взрывается, и меня подкидывает с места, Макс отпихивает назад и швыряет на койку, припечатав взглядом.       — С которым ты спал.       — Вы чокнулись, что ли? Педики гребаные. Ни с кем я не спал.       — Максимка, отойди, — пинаю друга по фирменным брюкам, сам сев поудобнее. — Я тебя предупреждаю, за ложные обвинения наказания не будет, я тебя сразу убью, и ехать никуда не надо — тут все оформят!       — Да ни с кем я не спал!       — Тогда какого хуя он говорит, что спал!       — Его и спрашивайте! — Тут он призадумался и сплюнул. — Темноволосый такой, худой…       — Стройный!       — Это сейчас неважно, — рычит Макс, я затыкаюсь. В это время Максиму приходит сообщение, он перечитывает его и… сука, бьет мне в челюсть, опрокидывая на пол. Сплевываю кровь, в глазах потемнело.       — Даня чистый.       — Что? — Звон в ушах мешает слышать, я мотаю головой, но этот гудеж не проходит.       — Я сказал, он чистый, анализы все подтвердили. Миха, ты ебаный сукин сын!       — Не понимаю… — Начинает тошнить, и горечь подходит к горлу.       — Они не спали. Иначе бы тот точно подцепил. Может, теперь мы дослушаем, что произошло?!       — Ничего не произошло! — Пацан явно не в себе, глаза лихорадочно блестят, а еще он жмется к двери и отступает. — Бухали, дурью баловались. Данила ваш перебрал, со мной на пару, ну нас и перекрыло, бесились, херней страдали, потом…       — Потом?..       — Потом обблевались оба. Траву подсунули некачественную. Девки шмотки наши забрали в стирку, ну мы и вырубились. Все! Утром я свалил.       — Какого хуя у него сперма на груди была?!       — Это не сперма! Это… блин, может, на кровати кто до нас трахался. Точно, там Димас со своей скакали. Нахуй мне он бы сдался, я нормальный.       — Нормальный. Только пидарас, не по предпочтениям, а по жизни!       — Пошел вон, — просит Максим, сам садится со мной рядом, тащит мою полубездыханную тушку к себе на руки и ни с того ни с сего начинает реветь. Уткнувшись лицом мне в плечо, ревет навзрыд, я за эти пару минут сам чуть не разревелся, только не получается, внутри все отпустило, воздух спертый покинул тело, и теперь его наполняет что-то огромное, что-то такое, что не могу усвоить, и тошнит еще больше.       — Ты из-за меня? — спрашиваю, лежа на заднем сиденье его авто, когда выезжаем с парковки. Макс, после того как успокоился, не сказал мне ни слова.       — Нет. Из-за себя. Устал.       — Быть со мной?       — Устал быть частью того, что вы оба творите. Так любить нельзя. Вы убиваете друг друга, и я больше не хочу это видеть.       — Ты меня бросаешь? — Получается со смешком, но слишком болезненным, чтобы стало весело.       — Я уеду на некоторое время. Разберись со всем, а дальше… будет видно.       — А бизнес?       — Никуда не денется. Заместитель справится, да и ты будешь здесь. И еще. Тебе неделя на восстановиться, Дане — неделя на переварить. Я сам с ним поговорю.       — Я не знаю как себя вести. С ним. Я не могу.       — Думаю, с этим вы разберетесь сами. А теперь заткнись, бесишь.       Неделя растянулась в целую вечность. Максим, как и обещал, быстро свернулся и уехал, оставив меня одного в пустой холодной квартире. Первое время я испытывал шок, чувствуя себя теленком, оторванным от матери, но потом понял, что Макс все сделал правильно, и дышать сразу стало легче. Одиночество не ушло, тоска тоже была всегда рядом, но жизнь показалась проще, хотя я и не понимал, почему.       Я знал, что Данила в порядке, скоро должен выйти на работу, хотя и не может все еще вернуться полностью к привычной жизни. Что-то в нас обоих изменилось. Я тоже перестал быть прежним, научился отказывать партнерам, обламывать поставщиков и грубить коллегам, когда те задерживают с работой. Макс правильно сказал: «Да пошло оно все на хуй, всех денег не заработаешь, а я у себя один. Ну, еще ты, долбоеб, у меня есть. И второй придурок тоже». Грубовато, но правда.       А еще… я жутко соскучился. Видел в первом встречном его, в каждом голосе слышал знакомую интонацию, устал ходить со стояком, когда воспоминания начинали разжигать фантазию, но все обрывалось в тот момент, когда психика сталкивалась с логикой, и я словно падал, падал куда-то и не мог вернуться, не мог руку протянуть, даже подрочить на него не мог, потому что казалось — это неправильно. И знал, конечно, знал, это нечестно по отношению к нему, не виноват на самом деле, просто пить не умеет, и за это бы выпороть, но… Нам все равно придется поговорить, обсудить и выслушать друг друга, но оттягивал момент встречи до последнего, пока он сам меня не настиг.       — Привет, — знакомый голос, прошивший насквозь, как игла мотылька, послышался издалека.       Парень стоял в конце коридора, переговариваясь с бухгалтершей, что-то быстро объяснял, в упор глядя на меня и не обращая никакого внимания на декольте девушки, выставленное напоказ явно для него. Мне кажется, если бы сейчас попытался уйти, он кинул бы мне в голову отчет, что держал в руках.       А я не мог. Не то что идти, даже стоять стало в тягость. Привалившись к подоконнику, рассматривал его, такого родного и одновременно далекого, недостижимого. Черную рубашку, но и ее он умудрился превратить в нечто полуспортивное. Видел, как он сутулится, как ему не хватает капюшона, чтобы спрятаться, как бесят его все, особенно собеседница и запах ее духов, слишком яркий и приторный. Я даже знал, о чем он думает, только сам не понимал, о чем думать мне. Мир сузился до крохотной точки, до прямого взгляда, который не смог выдержать, и опустил глаза.       — Выглядишь паршиво, — слышу над головой, осмотревшись, не вижу больше в коридоре никого, кроме нас, и уже потом, как зависший компьютер, проглючившись, чувствую его вкус на губах, и уже потом тепло.       Упираюсь ему рукой в живот, отталкиваю, но Даня упрямо отводит руку, жестко сцепив пальцы в кольцо на запястье, и прижимается сильнее, наплевав, что в любую минуту может появиться кто угодно. Отворачиваюсь. И сам себя за это ненавижу. В глаза ему смотреть не могу, больно.       — Я от тебя не откажусь, — утверждает безапелляционно и крепко сжимает мою ледяную ладонь, касается губ, заглядывая в глаза. — Хоть ты и придурок. Прям как я.       Упрямый, непрошибаеый, просто невозможный — как с ним вообще разговаривать?! Его мои выебоны выносят секунде на пятой, я понимаю, что попал, уже в Максовом кабинете, откуда он шуганул зама, проорав про какое-то совещание.       Щелчок замка — его тяжелый взгляд, и у меня пот начинает течь градом по лицу и шее.       Молчание хуже крика. Никогда не понимал, о чем он думает, когда молчит. Это пугает и сводит с ума. Невыносимо. Так же как и его руки по моим плечам, касание ресниц на коже, сильная хватка, из которой не могу выбраться, хотя и пытаюсь, слабо сопротивляясь, пока он притесняет меня к столу, опрокидывая навзничь, и, придержав под шеей, опускает полностью.       Я выставляю руки перед собой, упираюсь ему в грудь, тут же отдергиваю их, испытывая такой стыд, что закрываю глаза, чтобы парня не видеть, чтобы весь этот мир не видеть. Больше ему не мешаю, чем он и пользуется, улегшись сверху, клеймит поцелуем, пугливо нацеловывая губы, и, всласть наигравшись, углубляет ласку. Я не могу раскрыть рот, меня блокирует изнутри, и вижу, как тяжело ему дается это отчуждение, как прямо сейчас хочет все бросить, тупо обидеться и свалить, я ведь все равно за ним пойду, и терпит, осторожно, по пуговице расстегивая на мне мокрую от пота рубашку, дышит часто-часто, обжигая дыханием, трется всем телом, его волнение сильнее моего, он мелко дрожит и тихо постанывает, когда обнимаю в ответ, разорвав поцелуй, прячу красные увлажнившиеся глаза у него на плече, сам почти вою, и головой бы побился, только он руку под затылок поставил.       Шепчет на ухо всякие глупости, плавно из заботы переходя в пошлость. У меня не просто член камнем, меня от возбуждения тошнит, и каждое его осторожное касание, каждая пробная ласка, как удар хлыстом. Тело болеет им, а мозг, сука, сдох, и запустить его, объяснить, что это мое, что никуда не делся, что никто его не трогал и тронуть не посмеет — не получается. Отсюда и истерики, и депрессия, паника и смех без причины, и все это за минуту, пока он поднимает меня на руки, перенося на диван, усаживая к себе на колени лицом к лицу, и больше не спрашивает, чего я хочу, он все это видит, и делает тоже сам. Срывает одежду, выдергивает ремень, с брюками возится дольше, сыпля отборным матом, пока раздевается сам, и меня с рук не спускает. Так и сидим лицом к лицу, давимся эмоциями и поцелуем, воздуха катастрофически не хватает, и чем меньше его, тем яростнее начинаю его целовать я. Макс был прав: мы убиваем друг друга, каждый раз становясь ближе — убиваем, чтобы потом родиться заново, воскреснуть и больше не быть прежними, главное, воскреснуть не забыть…       Холодными пальцами вдоль позвоночника, ласкает руками, собирая с кожи пот, спускается ниже… долго мнет ягодицы, засунув язык глубоко мне в рот и переплетя со своим, пока не начинаю стонать в поцелуй, чувствуя его пальцы внутри себя, а повыше, в сердце, бешеный, такой знакомый ритм. Прогибаюсь под его руками, нетерпеливо ерзая, соскальзываю с пальцев, он злится и добавляет к двум третий, наращивая темп, словно не замечая, как все сильнее сжимаю его коленями и тихо скулю, не в силах сдерживаться.       Выдержка в клочья. Давление. Боль. Темень в глазах. И пошлый выдох, мой или его — уже неважно. От соударения тел по кабинету разносятся постыдные шлепки, Дане на них плевать, в то время как меня, наоборот, это напрягает, стараюсь быть тише, стараюсь вообще заткнуться, на что он заводит мои руки за спину, пережимает их своими, обездвиживая, и, опрокинувшись спиной на кожаную обивку дивана, начинает яростно трахать, до крика, до хрипов, до сорванного голоса, до полной дезориентации и потери речи, про дыхалку вообще молчу, дефицит кислорода, и явно плохо. Обоим. Оргазм выстраданный, без рук и дрочки, чисто на эмоциях, поэтому и уносит моментально, и тело судорогой, и зубы намертво сжаты, не помогают ни его объятья, ни ласка, ни забота в обеспокоенном голосе. Помогает корвалол, сигарета и полбутылки коньяка, которую пьем на двоих прямо из горла. Меня перемкнуло, и я просто начал ржать. Совершенно по-свински хрюкая и закатываясь так, что живот разболелся, смеялся до боли в скулах и первого подзатыльника. Я смеялся. А он плакал. Так и сидели, поглядывая друг на друга, он реветь начинал, я ржать, потом менялись. В итоге чуть не подрались, все из-за того же вечера, пришлось объяснять, рассказывать, растолковывать все подробно, пока он не успокоился, что я был не «где-то, лишь бы», а по делу. Пришлось обещать, что буду больше уделять ему внимания. И доказывать это пришлось тут же. Нежно, трепетно, даже не знал, что так умею. Зам в кабинет так и не попал этим вечером. Макс только ночью позвонил, сказал чтобы валили домой, еще про вебку рассказал и подъебнул, что я скорострел, за что был послан на хуй. Дане о камере рассказывать не стал, но видео попросил сбросить, так, чисто на память.       — Ты долго будешь возиться? — рычит на меня с утра пораньше. Вроде выебанный, а такое чувство, что нет. Копаюсь в багажнике, утрамбовывая вещи. — Зачем тебе ноут? — просматривает весь тот пиздец, что я сумел туда засунуть. — А эти вещи, ты же их не носишь?.. Ты жить туда, что ли, собрался?       — Нет, только погостить. И эти вещи не ношу я, потому что их носишь ты, до меня они просто не доходят. Садись за руль, я бухать.       — А я бухать? — возмущению его нет предела.       — А ты бросил! — Я был бы не я, если бы не подъебнул.       — Вот Макс обрадуется, увидев твою рожу! — Он был бы не он, если бы не сделал то же самое.       — Ты же хотел повидаться с Денисом. Или я не прав?..       — И кто меня в закрытую часть пустит?..       — Ну Макса же пустили. Он, кстати, тому руку сломал, и его на больничный в город отпустили. Рад?       — Я убью эту суку!       — Которую!       — Твою!!!       — Самоубийство?..       — Ой, иди на хуй вообще!       — Выходи за меня замуж?       — Щас, блядь! Только платье подберу! Садись за руль, бухаю я!