Лишение

Мишка       — Что, прости? — Голос свой не слышу. Не вижу ничего. Мотаю головой, и только звон в ушах усиливается.       — Я сказал, что есть вероятность, что Даня заразился.       Слабость по плечам, через всю спину, опоясывая, и в ноги. Рукой хватаюсь за воздух, не могу поймать опору, почти падаю, пока не чувствую, как Макс садит меня на пол, сразу на пол, знает, он просто знает — так безопаснее.       — Это ошибка.       Звон в ушах сильнее, глушит даже мои собственные слова, но Макс как-то пробивается ко мне через него.       — Того, с кем он спал, зовут… Да неважно, как его зовут… — Мотаю головой, почему не возвращается зрение? — Он был на учете в диспансере, у него СПИД, Миш, и если они не предохранялись, а Даня говорит, что нет…       — Ты ему сказал?.. — Волна холодной дрожи бьет по позвоночнику и сворачивает пополам. Дышу, как выброшенная на берег рыба, глубоко втягивая ртом воздух, и не могу… его не хватает. От кислородного голода начинает тошнить, и хрип вместо слов.       — Мне пришлось сказать. Он имеет право знать, — Максим говорит спокойно, так спокойно, словно все нормально и будь что будет, а оно не нормально…       Сердце сдавило. Словно чья-то рука в шершавой рукавице пробралась в грудную клетку и на каждом ударе сжимает его, что есть мочи.       — Так не бывает… — По щекам горячее, то ли Максим льет воду, то ли я.       Сквозняк из форточки резко ударил в лицо… Или это была пощечина? Голова запрокинулась вверх, в шее хрустнуло.       — Миша, дыши, — просит твердо, расстегивая на груди рубашку и остужая кожу.       Сердце начинает колоть сотней иголок, каждая вонзается все глубже, и особенно сильно последняя ржавая кривая игла, пропитанная ядом — в душу, чтобы уже не вытащить…       «Открой», — пишу СМС, сидя под его дверью. Данила не отвечает на звонки, не выглядывает в окно, даже когда ору под ним, сменил замок. Пишет только Максиму, тот показывает сообщение мне, чтобы я удостоверился, что тот живой и ничего с собой не сделал, сообщение с просьбой меня убрать. Убрать не получается, как бы ни старался, угрожая и ментами, и психушкой, и даже перестать со мной общаться. Лестничный пролет напротив двери стал новым домом. На работу положил хуй. Просто потому, что расставил приоритеты.       «Я ее выломаю»,— признаюсь честно, теряя остатки здравого смысла. Зализываю казанки на правой кисти, уже и не вспомню, где поранился. Тишина-а-а…       «Я не оставлю тебя с этим дерьмом одного», — пишу снова, в надежде, что где-то когда-то сделал хоть что-то хорошее и мне это зачлось, чтобы сейчас хоть немного сжалилось небо и пришла удача.       «Почему?» От пришедшего сообщения вздрагиваю, долго смотрю на экран, пока он не гаснет, и только потом снимаю блок и перечитываю несколько раз, как полный идиот радуясь хоть такому, но контакту.       «Потому что мне не все равно. Открой дверь и мы поговорим».       Опять тишина, и эта тишина порядком достала. Мир снова выкрашен в черно-белый. Ухожу домой, чтобы переодеться и принять душ. Макс меня игнорирует и прячет взгляд, словно виноват в чем-то…       — Ты сказал ему что-то, да? — Вытирая влажные волосы, стою над ним, читающим бегло отчет на ноутбуке в своей комнате. — Макс, скажи мне. Пожалуйста. Что ты ему сказал?       Даня сам не стал бы так отстраняться, он попытался бы поговорить и хотя бы выяснить мою реакцию, извиниться, в конце концов. Он сам сказал, что не собирается меня отпускать, так что, мать вашу, могло произойти?!       Сжимаю плечо друга, привлекая внимание, он нехотя откладывает бук подальше, запрокидывает голову, поймав мой взгляд.       — Я сказал ему, чтобы он не смел к тебе приближаться, пока не докажет, что чистый, а если доказать не получится, то пусть катится ко всем чертям, потому что убить тебя еще и физически я не позволю.       — Ты ахуел? — Убираю руку, смаргиваю злость, чувствую, как кровь бросилась к лицу.       — Я сказал то, что посчитал нужным. Как с этой информацией поступит он — решать не мне. Я тоже имею право голоса, и если уж быть откровенным и как бы я хорошо к нему не относился, тебя я люблю и не хочу, чтобы ты из-за своих чувств гробил здоровье. А ты будешь! Потому что долбоеб. И из поддержки или заразиться вместе захочешь, чтобы ему проще было, или вместе в окно.       Он проговорил все это мне в лицо на одном дыхании, сказал спокойно и уверенно, и я даже понимал, что он имеет на это право и в чем-то рассуждает верно, но… я никогда еще так не хотел сделать ему больно, как сейчас.       — Он один остался, — со второй попытки выговариваю, беря себя в руки.       — Он сам это допустил.       — Скажи ему, чтобы открыл дверь, — не требую, прошу, буквально упрашиваю, но вижу его решимость и негативный настрой. — Максим, пожалуйста. Я только поговорю с ним.       — Зачем? Ты же его бросил. Ты же сам сказал, что видеть его не хочешь. Так что теперь произошло, раз готов забыть все обиды и к нему бежать?!       — Он мой друг. — В который за день раз чувствую дикую слабость и тремор во всех мышцах, по ходу, заболеваю. — Не только любовник. Друг. Я не отказываюсь от него. Просто не хочу быть с ним в… близости. Не могу к себе подпустить, понимаешь? Я хочу помочь.       — Чем? Свозить его к врачу сдать анализы, потому что сам он ехать отказывается? Или кормить его с ложки, потому что жрать не хочет?!       — Если придется.       — Это делает не друг, а…       — Ты так всегда поступал. Со мной. Ты должен понять.       — Я тебе своей участи не желаю. И, наверное, стоило оставлять тебя одного почаще, ты бы справился, а так раскис окончательно и из него хочешь тоже сделать тряпку.       — Пожалуйста… позвони ему.       Он не разговаривает со мной весь вечер, уходит, когда прихожу, и закрывается на кухне. Я вижу, как он ломается, там, где еще было что-то целостное, например, гордость и жизненные принципы, но Дане звонит. Они долго разговаривают по телефону, почти не слышу, о чем, сидя за дверью его спальни; негромко спорят, Макс без конца матерится и в конце говорит, что Даня всю ответственность берет на себя. После этих слов он вряд ли меня впустит, но Макс хотя бы сделал, как я просил.       Чуда не происходит. Пацан закрывается наглухо, и я уже даже не берусь судить, правильно он поступает или нет, но переживает все в одиночку. Опять. Все сам.       «Я устал», — пишу и, не дожидаясь ответа, набираю новое:       «Устал быть в неизвестности. Устал бояться. Устал не понимать что с тобой происходит и как с этим жить. Жить нам обоим».       «Если ты с этим справишься, то я не смогу один».       Шарканье за дверью, промедление, словно раздумывает, а стоит ли, но все же решается. Сначала слышу щелчок и поднимаю на звук голову, в проеме двери размытый, но знакомый силуэт. Тут бы обрадоваться, а у меня замерло все. А что, если вижу его последний раз?..       — Не трогай меня, — говорит знакомо холодно, как если бы буркнул соседке приветствие на ее доставшее «Здравствуй, Даничка».       Не трогать… А как, если руки сами тянутся? И я уже после это понимаю, когда, собрав себя с пола, сгребаю его в охапку и прижимаю к себе; уткнувшись носом в его плечо, сам за него держусь, продолжая сдавливать руками.       — Это ты сделал меня таким, — звучит как упрек, хотя это он и есть. — Сделал слабым, — еще жестче, на что он хочет отстраниться, рук так и не поднимает, стоит, как не родной, и не дышит совсем. — И как мне такому начать жизнь заново, а? Если я без тебя даже пожрать не могу.       — Все наладится, — опускает руки мне на пояс, тихо поглаживая, и с нажимом отодвигает, вот теперь делая вдох. Бледный, уставший, испуганный. Нет ничего хуже, чем бояться себя самого. Бояться сделать плохо другим, тем, кому не желаешь вреда, и ничего с этим поделать не можешь, делаешь.       — Когда? — Убрав руки в карманы, присаживаюсь на тумбочку в коридоре, закрывая то ли ему выход, то ли себе запрещая входить дальше. — Когда тебя по больницам таскать будут, а я ничего не смогу сделать? Или когда нервы сдадут окончательно и сам тебя придушу, потому что, сука, выбесил!!! Когда у нас все наладится, а?! Я заебался ждать!       — Ты не в себе, тебе лучше уйти.       — Хуй! — рявкаю на всю лестничную клетку и захлопываю дверь с диким хлопком. — Домой папка пришел!       Я на него посмотрел так, как не должен был и не имел права. Посмотрел со знакомым голодом и вечной жаждой, которую не мог утолить, даже когда были вместе. А еще злость.       — Только попробуй… — Хрип вместо внятной речи и моя ядовитая усмешка ему ответом. — Миша, не вздумай! — А вот это уже крик.       Поймал его в спальне, роняя на кровать и сдирая шмотки. Мы оба были в равной силовой категории, но сейчас во мне было больше злости, а еще отчаяния, Даню же стопорила боязнь сделать мне больно или поранить, поэтому… поэтому шмотки летели на пол, я зажал его в углу, уткнув носом в подушку, а сам пристроился сзади. Щека горела от пощечины, но куда сильнее была боль, которую не удавалось даже охарактеризовать. Пусть лучше ненавидит, пусть так, чем дать ему понять, что он один со всем этим. Я согласен был разделить его боль. Удар под дых только не ожидал и даже не слышал, что кто-то вошел. Потом еще парочка по лицу и ребрам — не сопротивлялся, валялся на полу, глотая рвано воздух, и ни о чем не думал. Совсем. Стало так спокойно.       Макс укутал Данилу, я слышал, как тот плачет, почти неслышно, почти… Меня выволок в кухню и вылил на голову холодную воду из чайника, впрочем он не проверял, холодная она или нет, была бы кислота — вылил бы и ее. Смотрел на меня молча. Глаза красные, злые, отчаянные, наверное, как и у меня недавно. Смотреть в зеркало оказалось страшно, и я закрыл их. Видя, что отхожу, он ушел, под звук тишины не наградив нотациями и не попытавшись выгнать, потому что понял — все бесполезно. А все и было бесполезно, вся эта чертова жизнь, полная несправедливости, теперь окончательно открылась во всей красе. Ты никто. Ты — жертва обстоятельств, большая часть из которых от тебя не зависит.       Встал со второй попытки, опять прихватило сердце. Выпил корвалола прямо из бутылька, вытер лицо, стирая кровь с разбитой губы, выбросил в окно полотенце, подальше с глаз. Свитер скинул в коридоре, футболку там же. Зашел в спальню без стука, присел на край кровати, положив парню, свернувшемуся клубком, руку на бедро.       — Как я должен буду жить с этим? — спрашивает про мой поступок, я просто пожимаю плечами.       — Никак. Ты умрешь. Такое не лечится. Иди, я тебя обниму. — Сам приподнимаю его за плечи, прижимая к себе, и укладываю рядом, крепко обняв.       — Я не хочу, чтобы ты в это лез. Хоть раз можешь меня послушать? — не требует, просит, устало прикрыв глаза.       — Прости…       Я перебираюсь обратно, наплевав на подъебки Макса и его предостережения. Сплю на диване, только иногда, когда от кошмаров подкидывает, ухожу к Дане, обнимая поверх одеяла, и больше не смыкаю глаз до утра. Мы оба чувствуем, что делаю это не так, как нам обоим бы хотелось, но переступить через себя не могу, словно мне сломали руки, и если и прощу его когда-нибудь, то обнять так же уже не смогу.       Даня наотрез отказывается ехать сдавать анализы, аргументируя это тем, что ничего не изменится, даже если диагноз подтвердится. Макс продолжает поиски того парня. Так же как и Данила, бродит по городу, обзванивает знакомых, но тот как сквозь землю провалился. Не видя результата, долго отходит. Листает в сети сотни ссылок, изучает вопрос, присматривает клиники, но по-прежнему отказывается ехать, пока одним ранним утром не будит меня, резко растолкав, с глазами полными слез и воспаленными от бессонной ночи.       — Я мог тебя заразить, — садится у меня в ногах, тянется обнять и сам же отдергивает руки, прижав их к груди, словно может испачкать.       Молча сажусь, растираю лицо, пью воду из стакана, бужу мысли.       — В смысле?..       — Мы спали с тобой после… того. Мих, мы не предохранялись.       — И?       — Ты тупой, что ли?!       — Ты мне это сейчас зачем говоришь? Сам же сказал, будь что будет.       — Я говорил о себе, — протянув руку, убирает у меня со лба пряди челки, как бы невзначай гладит по лбу пальцами, опускает взгляд. Тяну его к себе, обняв за плечи и уложив рядом, накрываю обоих с головой. Просто лежать — не получается, руки спускаются на поясницу, и я, едва не застонав, прикусываю губу, чтобы не взвыть, обнимаю поверх одеяла.       — Я хочу во всем разобраться, — говорю не столько ему, сколько себе, решая, что жить так, в неизвестности, для меня хуже, чем знать правду. — Для меня это важно. — Он ворочается и поднимает на меня глаза, смотрит в упор, не зло, а отчаянно, я вижу все сразу: и боль, и слабость, и как он скучал тоже вижу. Поэтому сводит низ живота и кровь приливает к паху. Мы слишком близко друг к другу.       Укладываю его на подушку, сам встаю. Даня видит мою эрекцию и, проскулив что-то невнятно, утыкается лицом в подушку. Ему и раньше тяжело было, когда нет тактильного контакта, а сейчас совсем невмоготу, но я не могу дать ему больше, чем свое присутствие в его жизни.       При нем набираю номер, знаю, Макс встает рано.       — Мы хотим оба сдать анализы… нет, мы не спали… Макс, я не вру. Раньше — да. — Друг на том конце провода собирает мысли в кучу и молчит слишком долго. Не тороплю его, даю все осмыслить и понимаю, что когда до него дойдет — он взорвется. — Тебе тоже стоит провериться. Срок маленький, но мало ли. — Даня резко подрывается, и если бы не чувствовал за собой вины, то сразу бы вмазал, даже за то, что мог сам подумать об измене. Это я ушел молча, у него так бы не получилось.       — Ты спал с ним? — перебивает разговор, пнув меня по лодыжке, я отворачиваюсь к окну, убирая трубку чуть дальше.       — Это уже не твое дело, с кем я сплю. — Ответа не последовало, но я такой злостью умылся, что колени подкосились и пришлось присесть на подоконник.       Максим договаривается о приеме быстро, и уже через час мы все вместе едем в клинику. Меня капитально трясет, Макс сверлит взглядом Данилу, тот в ответ разглядывает меня. Хочет спросить и знать тоже хочет, но, как я и сказал, не имеет на это права, поэтому сдерживает поток вопросов и упреков. Атмосфера между нами искрит. Готов признать, что мы устали друг от друга, все трое, особенно Максим, не имея к нашей личной жизни никакого отношения, но все шишки сыпятся именно на него.       На запотевшем стекле рисую солнышко. И плюсик, обозванный Максом крестом, стертый его рукой, которая и меня из салона вытаскивает.       Даня идет сам, открывает дверь, пропускает нас внутрь, меня же Макс тащит, взяв под руку, а в конце и вовсе рывком загоняет в кабинет первым и захлопывает дверь.       Процедура взятия крови кажется вечностью, я убираю руку, не даю перетянуть жгутом, отказываюсь «работать кулачком» и вообще ерзаю на месте. Иголка с горем пополам протыкает плоть, темная жидкость чуть не фонтаном льется в пробирку, ее так много, что начинает кружиться голова и темнеет в глазах. На пробирке пишут специальный номер, а на самом деле — приговор.       Следом идет Данила, выходит слишком быстро, нежели я или Макс, но шефу хоть объясняют, как делается анализ, через сколько готов, какова вероятность и еще много чего, слышу все это из-за неплотно закрытой двери, сидя с Данилой в одинаковых позах напротив и не разрывая зрительного контакта, пока между нами не встает Макс.       Меня поднимает сам, я Дане протягиваю руку, он принимает с неохотой, а потом и вовсе обнимает, просто без подтекста, обнимает, как родного, гладит по голове и успокаивает, а я сам не замечаю, как по роже текут слезы. Теперь… ждать…