Пекарь

Был уже практически вечер, когда женщина с десятилетним сыном возвращались домой после изнурительной тренировки по рукопашному бою, которую посещал ребенок, а мать сопровождала его по пути туда и обратно. Они шли, улыбаясь теплому лету, зеленой, пронизанной багровым золотом листве, каким-то запланированным делам, да и вообще - возможности вот так просто пройтись и поговорить обо всем и ни о чем одновременно. Усталые и счастливые. Ребенок светился от гордости, осознавая, что его успехи на тренировках так радуют мать. Она же шла, поглощенная редкими минутами возможности побыть с сыном, несмотря на постоянную загруженность на работе да и в быту. Никто из них поначалу не обратил внимания на худенькую женщину, которая пристально разглядывала их с явным намерением предложить купить кусочки пирожного, что лежали нераспроданными несмотря на то, что она проходила целый день в попытке продать их. После некоторого сомнения она решила попробовать «А вдруг повезет? - подумалось ей. - Значит, всё не зря…» Она окликнула их, и ребенок тут же живо загорелся идеей о покупке пирожного к ужину. А мать, посмотрев на усталую женщину, просто не смогла - да и не захотела - отказывать человеку в такой незначительной помощи. Мальчик с любопытством разглядывал ягоды красной смородины, рассыпанные вперемешку с дольками клубники по кофейному крему, и со всей непосредственностью, на которую способен открытый и общительный ребенок, стал допрашивать женщину о том, какой это торт, что на нём за ягоды и вообще, кто это сделал? Мать пыталась было, забрав десерт, отойти с сыном, но не тут-то было - ребенок буквально вцепился в женщину. И та, сдав позиции, поведала о том, что этот торт приготовил её сын, что он долго трудился, чтобы научиться печь, и теперь это является главным доходом семьи. Но, поскольку постоянной клиентуры пока у них нет, женщина ходит по улицам и продает. Это, конечно, самая краткая версия изложенного, ведь прежде чем перейти к сути, женщина вежливо представилась, потом назвала имя сына, в каком районе Магдебурга они живут и прочее. В целом, пролетевшее время сложилось в пятнадцать минут, и женщина, извинившись за задержку, поспешила проститься с мальчиком, который сам в ответ представился Томом. Его мать стояла, пораженная той степенью любви и гордости за своего ребенка, сиявшей в глазах у продавщицы. На прощание она ласково улыбнулась женщине и сказала: - Ваш сын - умница, - несмотря на то, что на вкус пирожное она ещё не пробовала. - Спасибо, - улыбнулась та и повернулась, чтобы уйти. И тут, уже на расстоянии метров пяти, Том, явно слизнувший капельку крема со своего пирожного, которое он нес самостоятельно, прокричал ей: - Так он будет пекарем? - Он уже пекарь, - улыбнулась женщина, повернувшись к мальчику. - Здорово, - прошептал он, и они с матерью наконец-то продолжили путь домой. До двора, в котором они жили, было близко, поэтому Том не успел основательно приложиться к крему и ягодам, тем более - под неусыпным взором матери, которая все же отругала его за то, что тот уже залез в десерт немытыми руками. Зайдя во двор, они поспешили к своему дому. Ребята, игравшие шумной толпой, быстро подбежали к ним, завидев своего друга. Один из мальчишек, чуть младше, худощавый, с коротко остриженной светлой головой приблизился к Тому и умыкнул кусочек клубники с кремом, обрамлявшим его, и прямиком направил лакомство в рот. Том успел только возмущенно протянуть «Бииилл…», как тот сразу смачно приложился липкими губами к мигом покрасневшей щеке Тома. Он обреченно протянул ещё одно «Бииил…» и, нисколько не обидевшись, побежал следом за матерью. 10 лет спустя. Pov Tom. На самом деле, это стремно - услышать из уст людей, которых ты знаешь с детства, такую хрень. Как можно было предположить такое? Я же другой, да и с Лили мы встречались на их глазах. Хоть и недолго, но все-таки... Не сказать, что мне прямо пипец обидно, нет, но... вот стремно как-то. Ведь любые домыслы должны основываться на чем-то? Или я такой тупой, что не врубаюсь? Может, они ещё считают, что здесь выбор профессии каким-либо образом воздействует на предпочтения? Тогда вообще жесть. Наверняка твердят с умным видом, что «это не мужская профессия - стоять у плиты и печь печенье». Да положил я на всех, кто так думает. Мне нравится. Кто эти люди для меня? Да никто. Ну, соседки, прожившие со мной в одном подъезде двадцать лет и теперь считающие, что имеют право вполголоса обсуждать мою жизнь. Но хрен с ним жизнь – ещё и «мою ориентацию». А через два лестничных пролета я понял, что даже не вполголоса, а воинственно споря, когда именно «я» осознал тот факт, что я «гей». Смешно, ага! Я вышел, и четыре пары женских глаз при этом виновато потупились. Хотел было рявкнуть… И чего пожалел? Сам не знаю. Да не смешно ни разу. Дуры. Нет у меня девушки сейчас, и что? И времени нет ни на что, даже на себя. Я всего год как перестал заниматься профессиональным спортом из-за травмы спины, которую благополучно схлопотал в ночь окончания школы. Веселая была ночка, опять же - Лили... Весело было, в общем. А вот уже после этого началась новая жизнь. Видел я, как после такого другие опускали руки, вроде, «отчаялись» - слабаки, на дурь, бывало, подсаживались даже. А чего, раз мозгов нет? Видел такое, и не раз. Ведь все, кто занимается каким-либо видом борьбы, занимаются этим всю жизнь, прекращая выступления на разнообразных соревнованиях и переходя в разряд тренеров, и практически у каждого из этих ребят есть мечта - основать свою школу. Дальновидные такие планы, передавать свои знания молодым. На самом деле, именно о своей школе, или вообще о тренерской деятельности я никогда не мечтал. А соревнования... что ж, я бы долго ещё мог этим заниматься, да не судьба, видно. Может, оно и к лучшему - недовышибали мне мозги. А меня чего-то потянуло осуществлять другие мечты - научиться печь. Это желание, безусловно, странное, но такое давнее, что я даже близко не вспомню, когда и как захотел-то. Маман моя настаивает на продолжении учебы, но я как-то не особо спешу, пытаясь определиться с приоритетами в жизни. О... как вывернул. А мама, кстати сказать, ничего против не имела, когда я пошёл к Свонгу в подмастерья, сначала выполняя всю грязную работу и постепенно переходя к персоналу, который печет кондитерские изделия. Клиентура большая, заработок небольшой, но мне его хватает на всё необходимое. И, кажется, я уже втянулся, причем, настолько, что если и продолжать образование, то именно по этому направлению. Говорят, профессионалы зарабатывают нормально. Мне хочется самому добиться многого, хочется собственных разнообразных рецептов, это реально интересно. Своё дело основать потом - хочется оказаться везунчиком, у которого все же имеется к этому делу талант. Но пока в меня особо никто не верит. Посмотрим, как говорится... Я прошел ещё пару кварталов, размышляя обо всем этом и пытаясь понять, с какой стати сложилось у народа такое мнение? Никогда я не ощущал себя как-то иначе. Правда, когда я был маленьким, был один мальчик, к нему я всегда чувствовал что-то такое... не могу объяснить, но наверняка это не имеет никакого отношения к вопросу. Да... не имеет. Я даже не скучал, когда Билл уехал. Будь все иначе, наверняка были бы какие-то переживания... Черт, ну зачем я вообще об этом думаю? Ну, думают дуры-соседки бред всякий, так нахрен я сейчас иду и сам себя убеждаю в том, что это не правда? На самом деле, должен раздражать факт, что все это вообще обсуждалось! А такой я или не такой - точно не их дело. А если честно, то до смешного, меня чего-то вообще ни к кому не тянет. Может, я ещё не встретил того, кто мне нужен? Да, скорее всего. И... вот удивительно, пока вся эта фигня не случилась, ведь даже не задумался об этом. Ни разу. А реально, чего это меня ни на кого не тянет? Что, если я и вправду «того»? Ненормальный? Мать твою! Б*яяяяяяя. Да нормальный я, самый что ни на есть - НОРМАЛЬНЫЙ!!! Силой воли я запихнул все размышления подальше под то, что у людей мозгами зовется. И стоило немного отвлечься, как зазвонил телефон. - Ты далеко, ребенок? – мама… обреченно вздыхаю, не пытаясь объяснить ей неуместность такого обращения, где бы она ни находилась. - Скоро приду, мам. Ещё квартал - и буду у вас. Как дед? - Ждет тебя, ты же знаешь, - устало шепчет она, понижая голос. - Знаю. Бегу, мам. Ускоряю шаг и через минут пятнадцать захожу в здание больницы, где на третьем этаже, в специальном отделении, лежит уже месяц мой дед, сражаясь с последствиями повторного инсульта и частичным параличом. Захожу в палату и смотрю на улыбающегося мне деда. Было бы смешно, если б не было так страшно… У него теперь необычно язвительная ухмылка выходит, и всё из-за неподвижности правой стороны лица. Целую лоб деда и жму его подрагивающие пальцы. Обнимаю маму, сидящую рядом в кресле. - Что, опять бунтуешь? – обращаюсь к человеку, заменившего мне отца. Он только выше приподнимает левый угол губ и легким качанием головы дает согласие, чтобы его покормили. Мама кормит деда сама, давно убедив его в том, что не стоит напрягать левую, неприспособленную руку, и это не означает, что он стал совсем бесполезен. А я в это время развлекаю его последними новостями, происходящими в округе и пекарне, делаю это задорно, так что, он внимательно слушает и, соответственно, легче ест. Это уже традиция какая-то: он может кушать только тогда, когда я ему что-то рассказываю. Мне почему-то бывает страшно, что однажды веселых историй не останется, что тогда делать-то? Но пока я держусь, сочиняя большую часть своих рассказов и представляя себе ещё одну роль, которую я могу теперь с легкостью исполнять. Роль занимательного фантазера. И мама хмыкает периодически, тоже прекрасно понимая, что эти рассказы вымышлены, да и дед знает… Закончили с обедом, и дед тянется к шариковой ручке. Я подношу его руку к бумаге и слегка сжимаю его пальцы вокруг ручки, чтобы ему писать было легче. «Пусть выйдет», - пишет он, и я прошу маму принести мне кофе. Она выходит, а дед продолжает писать – «квартиру... завещаю... тебе» - Дед?! – ворчу я обреченно. - «решено... уже». - Как? - строго спрашиваю я. Он делает выражение лица, означающее «не важно». - Ну что ты? – говорю я. - Зачем? Все обойдется, а с таким настроением ты сам себя доконаешь. Он убирает руку, показывая, что больше писать не хочет, и я сдаюсь. Теперь я просто сижу в кресле и сжимаю его теплые пальцы, а дед на меня не смотрит. Видимо, окно его устраивает куда больше открывающимся видом зеленой листвы и островков голубого неба с пухлыми, белыми облаками. И правильно. Все лучше, чем смотреть на мою скорбную мину. Не получается что-то ещё ему сказать, что-то ободряющее, что-то умное. И вдруг я со всей отчетливостью понимаю, что если сейчас не скажу кое-что другое, самое важное, то могу опоздать с этим насовсем. Не решаюсь, зная, что это более всего походит на прощание, но он… он должен об этом знать. - Дед, - зову я, и он смотрит на меня, - ты прости меня, - продолжаю я,- за то, что сейчас я молчу. Это потому, что я собираюсь с силами сказать тебе другое. О том, как ты дорог мне, как ты важен и нужен мне. Что люблю тебя. Я… может, и не всегда оправдывал твои ожидания и не всегда слушал. Может, не справился с чем-то и иногда мог наговорить тебе лишнего, чтобы ты не давил, не выбирал за меня. Но это все… так неважно, знаешь? Ты всегда был самым лучшим и правильным человеком на Земле, и я очень хочу быть таким, как ты. Пальцы старика дрогнули, и я, до этого не в силах говорить и смотреть одновременно, поднял глаза. По его щеке текла слеза. Но она не из тех, которые нужно было стирать. В глубине его глаз я видел теплоту, благодарность и растроганность, но первые два чувства острее. Он сжал мои пальцы, а я, чуть приподнявшись, обнял его, несильно сжимая в объятиях. - Ты должен выкарабкаться, - шепчу ему. Зашла мама и, слышно поставив пластиковый стакан на небольшой прикроватный столик, озадаченно спросила: - Мужчины, вы чего? - Ничего, – шутливо ответил я, - у мужчин свои… - нет, что-то неправильно в этой фразе. - Ага, секреты,- смеясь, добавила она. И я засмеялся, опять поцеловав деда в лоб и взглянув в его улыбающиеся глаза. Отстранившись, я отошёл выпить свой кофе. Вкус у напитка типично больничный - отвратный, но за неимением лучшего и это бодрит. Мама вдруг подошла, ласково обняла меня и прижалась лбом к моему плечу. Как она вымоталась со всем этим, знаю только я. Но она выдержит, она сильная. А ещё она задорная. Нет, ну чья ещё мать будет дергать за косички своего взрослого сына и заливисто смеяться? Правильно, ничья. Таких больше нет. Как будто нам обоим по двадцать, а по факту - ей уже за сорок перевалило. Я перекинул свои косички, собранные в хвост, на другую сторону. Посмеялись тепло, и кофе я допил. Потом я простился со всеми и отправился на работу, одиннадцать - это последнее время для нервного Рихарда Свонга. Пешком двадцать минут - и я на месте. На повороте на нужную улицу случайно задеваю плечом фигуру в надвинутой на глаза кепке, и влекущую за собой большую дорожную сумку. Извинения бросаю тихие, откровенно наплевательские, и иду дальше. - Том? Привет, - удивленно обращается ко мне парень. Я оборачиваюсь и вглядываюсь в лицо, которое настолько скрыто кепкой, что практически ничего не видно. Нет, не помню такого... - Привет, - бросил я и повернулся, чтобы продолжить путь дальше. Влетаю в здание, первый этаж которого занимает пекарня и расположенное в ней кафе. - Мать твою, Том, где тебя носит? Генрих заболел, и ты только соизволил явиться, – сердито зашипел тучный мужчина с багровой шеей, который всю жизнь пытается похудеть и при этом сходит с ума от остатков лимонно-ванильного крема. Да, дилемма… - Герр Свонг,- произношу на английский манер, проглатывая последнюю «г», и чуть щурюсь, от чего он звереет окончательно, но кричать уже не может. Он просто топчется на месте и порывается содрать фартук. - Я же предупреждал вас, что немного опоздаю? Он не отвечает, жестом тяжелой руки приказывая испариться и материализоваться в кухне. Эх, не завидую тому, кто все же попадет под эту руку. А мне он ничего не сделает, это он так, для проформы орет, но на деле мужик он хороший и своих ребят по-отечески любит, не слишком шпыняет. День как день, солнце светит в окна, пахнет сдобой и клюквенным сиропом - отчего-то им сильнее всего. Сегодня я занимаюсь корзинками с кремом. Песочное тесто много времени не занимает, а вот для украшения я люблю оставить побольше времени. Воздушные башни или пенные шапки волн, на которых оседает заготовленный шоколадный корабль, множество линий и форм - есть, где развернуться, куда приложить фантазию. Даже странно, что среди этого своеобразного мира в основном сладких запахов мне чудятся и другие, более сложные, терпкие. И это удовольствие. Я каждый день проживаю в удовольствие, потому что здесь хорошо, и к вечеру послевкусие этого не оседает. Приятно планировать работу на завтра. Большую часть заказов я уже оформил, когда меня вызвал на подмогу Свонг с просьбой помочь избавиться от наплывшей разом толпы клиентов. В четыре руки выбираем, сортируем, упаковываем, отдаем. И я буквально вздрогнул, когда ко мне обратился очередной клиент: - Том? Я поднял глаза и вновь воззрился на парня, в которого врезался часа четыре назад на улице. Что-то неуловимо-знакомое было в его взгляде почему-то подкрашенных глаз. - У тебя есть минута? – тихо спросил он, оглядываясь на отошедшего к дальнему концу стойки Свонга. - Да,- задумавшись, протянул я, - но немного позже. - Я подожду,- улыбнулся он и мне что-то совсем стало не по себе от того, что я не могу вспомнить эту улыбку, такую теплую, настоящую… Где же я тебя видел? - Закажешь что-нибудь? - Да, - ответил он и, выбрав, показал мне, - вон те... с клубникой. - Хорошо, - зачем-то улыбнулся я. - Третий столик у окна, - сказал я, моментально посерьезнев и указав направление, - а кофе можно взять возле следующей стойки. - Ладно, - ответил он, - я тебя жду. Я кивнул. И пока я работал с клиентами, поминутно поглядывал на парня, пытаясь не напутать с большими заказами. Он наслаждался десертом, и мне отчего-то сейчас стало приятно, что он выбрал именно мою выпечку среди большого ассортимента. Я снова смотрел на него. И тут, в момент, когда он подцепил ложечкой клубнику и с выражением блаженства на лице отправил её в рот, до меня дошло. Билл… Билл??? Вот черт! Билл? Реально... Как он здесь оказался? Теперь я все тщательней оглядывал его. Охренеть, ну совсем другой человек, вообще другой. До плеч черные волосы, татуировка на руке с какими-то цифрами. Пирс на брови и такое же колечко, как у меня, в губе. Но лицо... другое совершенно. А вот худой такой же, но выше меня, как и раньше. Я улыбнулся, вспомнив смешного мальчишку из детства. Надо же! Чего он тут забыл-то? И память услужливо подбросила мне момент, благодаря которому я и вспомнил Билла. Да... какая - то удушливая волна (смущения?) ползет вверх. Хмм... а чего? Даже приятно, я думал, что разучился смущаться, а оказывается, что нет. Значит, я молод, значит, всё правильно – все у меня впереди. В голове - чёрт-те что. Приходится признаться себе в этом. Заказы каким-то немыслимым образом испарились, и настало время пойти да пообщаться со старым знакомым. Свонг натужно выслушал мою просьбу отойти на минутку и без особого энтузиазма выдал: «Да вали хоть на все четыре». А я чего? Я и свалил от греха подальше, пока Свонг не одумался. Я подошел к Биллу, который в этот момент уже доел свой десерт и теперь запивал его кофе с молоком, хотя, по цвету напиток более походил на молоко с кофе. - Билл, - обратился я к нему, присаживаясь за другой край стола напротив. Счастливые, почти черные глаза уставились на меня, а рот растянулся в довольной улыбке. Я растерялся от такого теплого приема и, не зная, что сказать, чуть повел плечами. - Прямо как в детстве, помнишь? - Ты о чем? - Как я у тебя клубнику воровал, - улыбался парень, - ты забыл уже, наверное. Тогда крем... похожий был на вкус. Конечно, похожий. Тот же самый. И тут меня... прострелило. Ни хрена ж себе?! Я с лица сошел, сам знаю что сошел. Даже Билл заметил: - Том? Что с тобой? – озадаченно спросил он. - Ничего, - как-то быстро соврал я и добавил, - я на минуту, ладно? Извини. Я... сейчас вернусь. Сказал это, уже отвернувшись и направившись к выходу из здания. Хочется покурить, вот уже год курю после завязки со спортом. Правда, не так уж много, а вот сейчас это действительно необходимо. Я вспомнил тот эпизод с клубникой ещё до того, как о нем поведал Билл, но вот... историю о рождении желания стать пекарем я вспомнил только сейчас. Как молнией долбануло. Курю и вспоминаю. В общем, тогда, после того, как он украл мою клубнику, я и захотел стать пекарем, чтобы... чтобы он улыбался, когда я ему сам дам попробовать пирожное, мною приготовленное. Чтобы улыбался он мне так, как сейчас. Нифига себе - во мечты у меня и их осуществление. А сейчас вот серьезно, к черту шутки. Тогда самым приоритетным было, чтобы Билл, именно он, а не кто-то другой, был счастлив. И относился я к нему по-другому, на самом деле по-другому. И убей меня, мама, но сейчас тоже, видимо, так же отношусь. Не как-то определенно, просто по-другому. Вспомнилось чувство какой-то странной нежности, которое охватывает рядом с родными людьми, и... вот с ним то же самое. Может, как к брату, которого никогда не было? Обманывать себя не хорошо, да, Томас? Ты даже покраснел, как вспомнил тот поцелуй в щеку? Тебе было десять лет, извращенец! О чем, по-вашему, я мог подумать в такой момент? Да какая разница?! Стало так муторно от чего-то, словно мою мечту украли. Словно... ну не знаю... Черт. Нет, пора завязывать с воспоминаниями и их анализом, уж больно много событий в моей практически лишенной разнообразия жизни произошло за один день. - Том, ты прости, но мне пора идти, - немного напряженно произнёс вышедший Билл. Наверно, его здорово задело то, что я стоял и курил в тот момент, пока он сидел и ждал меня. Мгновенно стало важным сию секунду прояснить ситуацию. Нет, не выкладывать всю подноготную, а просто... остановить его. Вот, да! - Билл, - сказал я уже собравшемуся уходить парню, - извини, если что, просто мне нужно было сделать срочный звонок, это... нельзя было отложить,- с легкостью соврал я. - Что-то случилось? – как-то нервно спросил он. - Нет, все нормально. Просто важный звонок, и все. - Ну... хорошо. Тогда ладно, не буду тебя отвлекать, тебе же работать надо, - сказал он и поднял руку, чтобы пожать мою ладонь на прощание. Руку я принял, но посчитал нужным сказать ему о том, что наверное, нам необходимо ещё раз встретиться. - Наверное, нам необходимо ещё раз встретиться? Черт... давай чуть позже встретимся? Билл улыбнулся и странно посмотрел мне прямо в глаза. А потом спросил: - Где? - В конце улицы, где спорт-снаряжение продают, помнишь? - Ага, - ну, вообще мило. - Давай тогда в девять. - Давай, - тепло ответил он, мягко освобождая свою руку. Ах, да, я не говорил ещё, что мы держались за руки все это время? Со всеми этими небольшими паузами и краткими ответами? Так вот, держались. Намеренно или нет - не знаю. Бог ты мой! Американское кино пятидесятых! Такое все чудное, луна и дождь в одном флаконе, тоскливый свет желтого фонаря. Двое без зонтов вынужденно прощаются. Я сошел с ума! В момент, когда его пальцы тягуче прошлись по моим, по мне словно электричество пробежало. Нет, голова в порядке, в смысле, волосы дыбом не стоят. Мне внутри так... будто все покалывает, и ещё... я в первый раз ощутил желание... что-нибудь сделать с парнем... подойти, обнять... даже поцеловать (а как это?). А я смотрел, как он уходит. Нет, грустно мне не было, вечером же встречаемся… Я думал про все то, что было рассказано мною чуть ранее. Вот! Хорошо и плохо! Больше хорошо? Не знаю. Теперь - краткий вывод. Мысль материальна. Все, начиная с моего выхода из подъезда, плюс отголоски услужливой памяти поведали мне сегодня о том, как можно за одни сутки стать... Ну, в общем, близко к этому, хотя, теория вне всяких сомнений нуждается в доработке и... чем черт не шутит - проверке. Все, последняя сигарета и - работать! Работа, как известно, обязана производить очищающе-мыслительный эффект, но только при условии, что ты загружен по самое не могу, и при том, что есть, что чистить. Работать!