The Show Must Go On

— Ну и зачем мы все это затеяли?! — возмущенно кричал Юнги вслед Джину, бегущему впереди. — Почему ты втянул меня в это?! Джин бы не стал оборачиваться, чтобы в сотый раз увидеть недовольное лицо своего спутника во всех их маленьких проделках, однако юноша должен был узнать, где сейчас находятся те полицейские, преследовавшие их от самой станции метро. И Джин думал: «Вот же глупцы! Куда им равняться с нами?» Думал, но бежал со всех ног, потому что их догоняли. А жар заполнял все тело — не было место для вздоха. И не было места для слов. По крайней мере это огромное тело самого Кима не могло вместить в себя все то возмущение, что скопилось и гнилой жижей разлагалось внутри сердца Юнги. Но как бы последний ни возмущался, останавливаться он тоже не собирался. Так они и бежали: перекресток за перекрестком, крепко держа друг друга за руки и пытаясь придумать очередное оправдание для полиции. Две фигурки не самых молодых и не самых спортивных полицейских стремительно мчались следом за непутевыми подростками, однако те не только бегали быстро, но еще и успевали хамить всем вокруг, отпуская в воздух самые жуткие и самые неприятные фразы: тут уже и мыло не поможет — скорее бы вырвать им язык и запихнуть его так глубоко им в глотку, чтобы ни одно плохое слово не вырвалось из них. Полицейские бежали так быстро, как могли, однако огни большого города ослепляли их, а эта прочная связь облаков громом кричала о приближающемся шторме. — Юнги, хватит нас тормозить! — вдруг крикнул Джин, плотно прижимая к себе украденную сумку. — Не указывай мне, что делать! — возмутился парень и резко отпустил руку своего друга, поворачивая направо, прямо к темному безлюдному участку города. Неоновая роскошь в эфире. Абсолют спокойствия на лоне смерти. Подростки сощурились, из-за чего глаза их свернусь в маленькую тонкую линию, а рот сложился в мусорную яму. Они бежали, напоминая выброшенный избалованным ребенком шарик из парка аттракционов. А полноватые мужчины в своих странно-смешных и причудливых костюмах бежали следом, проклиная день, когда они пошли в участковые, самыми страшными словами. Первый мужчина — человек явно уже пожилой — остановился и согнулся, хватаясь за свою спину и колени, пытаясь отдышаться и выплевывая дикое: «Да и черт с ними!» А второй полицейский при экстренном торможении свалился на землю, чем вызвал грязный смех у убегающих подростков. Юнги видел эту феерию, изо всех сил пытаясь сдержать свой напоминающий салюты смех, но не смог: красное звучание вырвалось из его высохших губ и заполнило городской разряженный воздух. Джин потерялся. Он не мог позволить себе обернуться и увидеть эту улыбку (знал: она поразит его в самое сердце и подавит в нем желание быть собой), посему смотрел только вперед. А смех, тихий, похожий на лунную песню, заглядывал ему под кости, здоровался. Юноша старался контролировать ситуацию, поэтому резко свернул и остановился, а Юнги, не ожидавший таких резких поворотов, начал бежать дальше, из-за чего угодил ногой в лужу. — Мне кажется, я уже готов убить тебя, Ким Сокджин, — он закатил глаза и гордо вышел из лужи, оставляя грязный след за собой. — Думаю, ты слишком низкий, чтобы меня убить, извини, — улыбнулся Джин. Юнги посмотрел на него лишь единожды, посмотрел, заглядывая в глаза, и без жалости ударил его в область паха, забирая украденный рюкзак и надевая его на свои плечи. Юноша тяжело вздохнул, стряхивая со лба пот, и попытался оглянуться: темная дорога, окружающая их, темные спящие дома, заброшенный мост и только вдалеке, где-то за рекой виднелся настоящий мир. Потому что для всякого подростка мир — это что-то большое и что-то яркое. Это неоновые боги, атлас, небоскребы и красивая жизнь, наполненная суетными днями и отсутствием отдыха. С тяжелым сердцем Юнги смотрел на тот конец реки, где стояли высокие здания и смотрели на него своими сияющими глазами, напоминая выжидающих свою жертву волков. Джин, до этого согнувшийся в три погибели, резко выпрямился и увидел этот мечтательный взгляд, подошел чуть ближе и совсем невесомо и нежно положил свою руку на чужое плечо. Однако именно это прикосновение пулей выбило всю мечтательность из Юнги. Он развернулся, надулся, словно китайский фонарик, и пошел дальше, тщетно пытаясь найти станцию метро или хотя бы автобусную остановку. — Подожди, Юнги, у меня к тебе есть дело! — крикнул Джин и подбежал к нему, хватая его за плечи и останавливая. — Слушай ты, придурок, — грубо начал юноша, — я спокойно хотел обманывать людей, зачем ты украл у этого парня рюкзак?! — Обманывать людей тоже не очень-то хорошо! — Я сказал обманывать? — он замер. — Тебе показалось. Я сказал, что гадал им. Гадание законом не запрещено! — И правда, — Джин улыбнулся и закатил глаза, — только, знаешь, это ведь все равно обман. Ты просто говоришь им всякие успокаивающие слова, разве нет? — Люди ведь зарабатывают на психологической помощи, верно? Вот и я делаю так, только называю это- — Гаданием по руке, гаданием на шаре, гаданием по древним камням, которые ты нашел в реке. Юнги вздохнул так, словно скоро умрет, развернулся и снова начал свой дальнейший ход, однако Джин схватил друга за рюкзак, открыл его и достал оттуда телефон, выбрасывая сим-карту и торжественно становясь на одно колено со словами: «С Днем рождения тебя, мой дорогой сосед». Если бы глаза Юнги могли стать идеально круглой формы, они бы стали — не дай бог, конечно. Однако они приняли просто вид двух бездонных ям, налитых антиматерией с мельчайшими частичками радости. Юноша вздохнул еще раз, а после посмотрел Джину в глаза и скрестил на груди руки. — Ты сейчас не шутишь? — спросил Юнги. — В каком смысле? — Джин надул губы. — Ах, вот так всегда. Я дарю ему подарки, а он отрекается от них! — Это украденный телефон! — Тем не менее, это мой подарок! — На твой День рождения я сам сделал нам суши и купил тебе свитер! — А я украл для тебя телефон! — Мы украли его вместе! — Но инициатором же был я, — гордо ответил Сокджин, поднимаясь с земли и отряхивая свои джинсы. Сопротивление бесполезно. Юнги яростно выхватил телефон и попытался его разблокировать, сразу же натыкаясь на фотографию голой женщины на заставке, но принимая этот подарок таким, как он есть. Осознание того, что Джин испортил ему прекрасный рабочий день, заставил бежать через весь город от полицейских и подарил то, что можно отследить, больно давило на виски, однако юноша изо всех сил старался не думать об этом. Как и не думать о том, где ему теперь устраивать свою лавку с гаданиями и магией, ведь вернуться на прежнее место уже было нельзя, а зарабатывать как-то нужно было. От этих размышлений у именинника Мин Юнги так сильно разболелась голова, что он не удержался и ударил Джина по спине еще раз, никак это не объясняя и ничем не подкрепляя акт насилия. Но юноша привык. Он только улыбнулся и положил свою руку на плечо вечного соседа, глядя на огромное небо над ними. Юнги тоже поднял голову и тяжело вздохнул. — Не хочу домой идти, — юноша опустил глаза и стал вглядываться в камушки, по которым они шли. — Снова мама приехала? — Джин смотрел на небоскребы по ту стороны реки. — Да, опять эта сумасшедшая в нашем доме. Когда уже отец ее бросит, я не могу понять, — Юнги проглотил тяжелый ком, — переночую у брата. — Лучше у меня, — он сказал это строго, но нежно и робко, — твой брат же еще беднее нас. — У него сегодня было первое прослушивание, — юноша тепло улыбнулся, — я должен поддержать его и обо всем расспросить. — Мне не нравится Чимин. — А мне не нравишься ты, Сокджин! Юнги спихнул его руку и, скинув с себя украденный рюкзак, бросил его в друга, ускорил шаг и обиженно задрал голову. Джин шел сзади, прижимая к себе портфель, прижимая и глядя на это странное сияние впереди. На того, чей лик никогда бы не написали художники, на того, кого ни за что и никогда нельзя было бы причислить к святым. На того, кто смотрел на тебя атомными бомбами, жадно проглатывал слова и по-красному смеялся, по-кошачьи царапался в душу и раздирал стенки сердца так, словно те из тонкой рисовой бумаги. Юноша чувствовал себя пустой комнатой, ключ от которой был только у идущего впереди Мин Юнги — того самого, с вздернутым носиком и алебастровой кожей. И поэтому небо смотрело на них так равнодушно: на дураков смотреть всегда больно. И потому было так душно двум еще детям в огромном мире вещей. Луна забавно выгнулась и съела свою вторую половину — уродливые близнецы в кунсткамере. Чикатило в одиночестве Кубрика. Джин знал, что по возвращении домой его ждет запах хлорки и множество спящих бандитов, ожидающих от его отца новую партию наркотиков. Он знал, что в его комнате снова будет холодно, грязно и шумно: ничто не вечно, когда тебе семнадцать, а денег на жизнь уже нет. Ничто не вечно, когда все вокруг знают, что твой отец — наркоторговец с чистым сердцем, а ты знаешь: мечты о большом городе и честной жизни недостижимы. А Юнги знал другое. Юнги знал, что в доме снова стоны и снова безутешная тоска. Его мать приезжала редко, ведь в основном она просто развлекалась со своими любовниками, чтобы забыть о том, что с ней случилось. Только юноша совершенно не знал, что именно с ней такого могло произойти. Что вообще такого должно произойти, чтобы ее безутешную ненависть ко всему можно было бы хоть как-то оправдать? Юнги не знал, поэтому тоже повернул голову на эти грязные глаза большого города и тяжело вздохнул, про себя молясь в свой семнадцатый день рождения о том, чтобы его мечты осуществились. Даже если бедные не имеют права мечтать. — Эй, держи их! — прозвучал знакомый голос полицейского. Подростки переглянулись и ринулись в дальний путь до метро снова. Они бежали, думая: «Если это и есть молодость, то скорее бы она уже закончилась и началась нормальная, взрослая жизнь». И если это молодость, то — конечно, по их мнению — пусть бы ее укоротили, перемотали и вывернули пленку наизнанку, потому что между их прошлым и их будущем был только этот мерзкий год, сотни возможностей и совершенно ни одной копейки за душой. Они бежали, и Юнги думал: «Как же хорошо, что на падающую звезду я не загадал снова свое глупое желание о взаимной любви, ведь ты никогда не полюбишь меня, чертов Ким Сокджин».

***

Чимин с детства знал, что это то, что должно спасти его. Он знал, что это место — то, где он должен быть, потому что для него нет места нигде, кроме этой сцены и этого театра, кроме сотни глаз, смотрящих в надежде на шоу, на представление — юноша готов был жить этими эмоциями, готов был питаться только ими и ими же задушить самого себя, если бы ему это нужно было. Ни жестокость, ни бедность, ни эти холодные ночи — ничто не могло ослепить и так ослепленного танцора, никак не могло сделать из него его настоящего, превращая Чимина не в человека, а в скульптуру плачущей Девы Марии. Он не триединство, не образ тысячелетия, но надежда, помноженная на американскую мечту. — Кто следующий? — строго прозвучал мужской хриплый голос. И глаза. Эти глаза из мрамора и черных сточных вод, грязные, но смотрящие словно через святой источник. Мужчина в элегантном черном костюме со шрамом от обручального кольца на голом пальце стоял неподвижно, лишь оглядывая присутствующих юношей так, как оглядывает свою жертву охотник. И он был этим самым охотником. За его спиной — мечта века, за его спиной — самая прекрасная сцена на свете, открывающая вид на сотни красных бархатных мест, на золотистые обрамления и на спиралью закрученных ангелов на потолке. Эти фрески, эти мотивы, это здание — это не материя, это что-то выше и сильнее. И Чимин, ожидающий своей очереди, смотрел на вид впереди так, словно ему открывались ворота в рай. С виду тощий, со слов бедный — такой был этот юноша с соколиными глазами и волосами цвета графита. Он из графина выпил яд и оголил для мира свои полные красные губы, свои маленькие руки и тело, сотканное из мотивов столетних сказок. Мужчина в костюме, окинув его взглядом, тяжело вздохнул и кивком указал на сцену, уходя вместе с ним туда, в эту неизбежную ночь. У юноши не было сил дышать, не было сил сожалеть. Он шел в этот огромный мир с осознанием того, что у него не может не получиться, потому что всегда получается, потому что бедность не порок и не предел, ведь всегда есть душа, а люди не настолько слепы, чтобы не разглядеть талант. Так ведь? — Меня зовут Ким Намджун, я руководитель, — сказал мужчина, отходя в сторону, почти к краю сцены, — покажи, на что способен. Танцуй. — Меня зовут Пак Чи- — Меня это не волнует. Юноша на секунду замер, а после понимающе кивнул, снял с себя рюкзак и неловко отложил его в сторону, возвращаясь на прежнее место и выжидающе смотря на мужчину. Последний выглядел отстраненно и разочарованно, хотя Чимин еще даже не начал. Потому что он ждал. Потому что он не знал, можно ли ему начинать или нет, поэтому словно застыл и смотрел на свое отражение под ногами. — Собираешься что-нибудь делать? Оркестра нет, как видишь, так что танцуй так. Чимин тут же закивал и случайно столкнулся глазами с самим Ким Намджуном. Юноша почувствовал себя ребенком, смотрящим на войну, почувствовал себя сумасшедшим оркестром, играющем на тонущем Титанике. Потому что он был легким и невесомым, а Черный Человек впереди был скалой, беспощадным бесом. Чимин на секунду закрыл глаза, лишь на секунду. Эта темнота помогла ему услышать биение своего сердца. И вместе с первым ударом и первым вздохом он начал свой танец, боясь открыть глаза и боясь потерять это спокойствие. Руки дрожали, а внутри все расцветало и гнило, превращая жизнь в сплошную пустыню. Мифическим оазисом казался сам себе юный мечтатель. Но он знал, что это его шанс, что он не может упустить его. Чимин поднял одну руку и поднялся на носочки, начал кружиться и перемещаться из стороны в сторону. Юноша опускался на колени и хватался за голову. В один момент он острый ножик, в другой — дерево из мечтаний Лермонтова. Сейчас он облако, после — камень. И он природа, он человек. Творец, носящий маску. Но все маски жали. Чимин взлетел драконом и сделал прекрасный реверанс, демонстрируя свое тощее бедное тело, свои тщедушные ручонки и такие же ноги. И он готов был сжечь своим огнем каждый сантиметр этой сцены, но его прервал этот душный голос: — И что это такое? Юноша резко остановился и опустил руки, открыл глаза и решился взглянуть в эти холодные оазисы снова. Они были искажены отвращением. Губы мужчины недовольно кривились, ширились где-то на лугах той идеальной классики. И сам Ким Намджун был подобен смерчу вдалеке. Чимин хотел оправдаться, только-только открыл свой рот, как голос снова вырвался из груди мужчины и голодным зверем набросился на шею. И голос этот холодными реками прямо в душу отхаркнул: — Либо ты танцуешь, показывая мне себя настоящего, либо я зову следующего, потому что этот цирк я терпеть не намерен. Чимин ни слова не понимал. Он мог лишь стоять там и смотреть на этого мужчину, смотреть и бояться дышать. Из легких его словно выбились все слова и все звуки умерли. Тогда Намджун закатил глаза и, сорвавшись с места, направился прямо к гостю этой сцены. Юноша сделал один шаг назад, но тяжелая рука тут же схватила его за подбородок. Холодными пальцами мужчина провел по его коже и заставил его посмотреть на себя, снова в этот омут черных глаз. — Мне нужен человек, который может своим танцем рассказать историю, а не объяснить мне объем предметов, понял? Раз чужих историй не знаешь, так расскажи свою. Давай же. Я ведь должен понять, с кем мне работать и кому подарить эту роль. — Х-хорошо… — Ты что-то сказал? — улыбнулся Намджун и, отойдя в сторону, добавил: — Безропотным детям с тихим голосом не место в театре. Казалось, юноша понял, почему все выходящие отсюда плакали. И самому хотелось разрыдаться. И самое ужасное: ему нечего рассказать, потому что стыдно. Потому что нельзя говорить в таких местах, откуда ты и сколько монет у тебя осталось в кошельке, нельзя говорить, но Чимин подумал, что у него нет выбора, поэтому снова закрыл глаза и начал новый танец. А новый танец это всегда что-то страшное. Намджун улыбнулся: а вот и его маленький гадкий утенок. Юноша вздохнул, открыл глаза и присел на землю, начиная рисовать руками линии, начиная показывать слезы. И мужчина, смотрящий на это, все понимал. И видел эту боль, это напряжение в руках. И после Чимин резко поднялся и начал делать длинные прыжки, закручивая свое тело в страшные цветы, превращаясь в черные камелии. И даже этот запах смерти и автострады не мог затмить горящих глаз. Намджуну ничего не нравилось в этом танце, кроме этого маленького огонька. Ничего не нравилось, но эти глаза казались чем-то настолько чистым, что хотелось взять лопату и похоронить их глубоко под землей. Хотелось, но Чимин продолжал свой танец, руками отсчитывая копейки — те самые, что пришлось забрать с глаз мертвой матери, чтобы после похорон не умереть от голода. — Иди сюда, — сказал Намджун. Чимин тут же остановил танец и с облегчением выдохнул. Он подбежал к мужчине, а тот начал оценивающе осматривать его. И неожиданно юноша почувствовал, как эти холодные пальцы трогают его губы, а после — руки, сотни рук и все — в постыдных местах. Намджун кроваво улыбнулся и начал тащить танцора к стульям, стоящим в углу сцены. «Гадкий утенок» — так прозвал его мужчина — краснел и пытался вырвать из себя слова, пытался сопротивляться, поэтому ему пришлось объяснить: — Главная роль в этой пьесе — клоун, веселящий утром детей и ложащийся под других мужчин поздней ночью. Так что лучше покажи, что можешь быть хотя бы немного соблазнительным. — Ой, да оставьте его в покое, — неожиданно прозвучал звонкий юношеский голос. Юноша заглянул через плечо мужчины и увидел бывшего премьера всея театра — молодого человека высокого роста с улыбкой на лице, но потухшими глазами. Намджун улыбнулся и отпустил Чимина, после чего обернулся к давнему знакомому и повернул голову на бок. — И зачем же к нам пришел предатель? Кто тебя сюда впустил? — Ой, да ладно вам, хенним, всего лишь судимость, это ведь не так страшно. — И какой же премьер подпрыгнет высоко, когда на нем висит судебная тяжба? — мужчина выглядел раздражённо, но в его взгляде больше не было той жестокости и того отчаяния, которое было, когда он смотрел на Гадкого утенка. И сейчас Чимин действительно чувствовал себя именно так. Он стоял между двумя великими людьми: один словно вышедший из сказки мудрец, само олицетворение безумной ночи, второй — сказочный принц, у которого словно украли улыбку. И улыбка его была на лице, только в глазах и сердце — пустота. Но между ними бедный ребенок, только-только вышедший из труппы кордебалета, казался совсем уж ненужной звездочкой, готовой взорваться в любую секунду. Намджун отпихнул Чимина, словно тот был декорацией, отпихнул и подошел к бывшему премьеру. — Конечно, я уже не взлечу, но разве не для этого вы мне замену ищете? — А ты так хочешь потерять свое звание? — Мне действительно все равно, — он снова улыбнулся, — зачем мне дорожить этим, если я добился этого, не прилагая никаких усилий? — Какой ты жестокий, Тэхен, — улыбнулся мужчина, переводя взгляд на растерянного Чимина, — а вот этот мальчик явно мечтает занять твое место. — Это не моя проблема. Юноше хотелось убежать, но он стоял на месте, словно гвоздями прибитый к сцене, о которой так долго мечтал. Намджун улыбался и смотрел на него с жалостью, а бывший премьер, казалось, ничего не чувствовал, просто пытался составить внутри себя какие-то узоры калейдоскопа. И в нем было что-то детское, что-то смешное, но далекое и холодное. Чимин поднял свой рюкзак и съежился, боясь посмотреть в глаза этим людям еще раз. — Такой жалкий, — тяжело выдохнул мужчина, — иди отсюда. — Вы как всегда жестоки, хенним, — безразлично улыбнулся Тэхен и задрал голову вверх, — хотя это же вы. У Чимина дрожали руки, но он не позволил бы другим людям увидеть, как сильно он боится, поэтому с силой сжал ладони и направился к выходу, однако Намджун неожиданно сказал ему вслед: — Обернись. И юный мечтатель обернулся, а глаза его расширились и превратились в два оазиса в самом центре пустыни. И тело его стало бездомной куколкой на свалке, а сердце скатилось вниз. Мужчина резко схватил бывшего премьера и поцеловал его, а тот даже взглядом не повел, не моргнул. Для замкнутого и закрытого в себе Чимина это было чем-то невообразимым. В труппе кордебалета никогда не нужно было делать что-то подобное, однако именно в этот момент он понял, чего от него хотели. Хотели пошлости. — Видишь? Приходи сюда, когда сможешь делать так же. Но есть одно условие, — он улыбнулся, — твои глаза должны все так же, как и сейчас, светиться этим робким одиночеством. Юноша кивнул и протянул Намджуну руку на прощание, но тот не стал ее жать, лишь надменно очертил взглядом корявые изгибы чужих пальцев и громко крикнул: — Кто следующий? Чимин бросил короткий взгляд на Тэхена, а тот, заметив это, подмигнул ему и все так же безразлично улыбнулся. Юноша хотел прямо сейчас провалиться вниз, под сцену, в сам фундамент здания и стать призраком, стать местной легендой. Может, хоть тогда у него будет хоть какая-то возможность остаться здесь навсегда. Но вслед за Чимином протянулось лишь тихое и слишком вежливое: «До свидания». А вежливым быть нельзя. Никто не ценит это. Для людей важнее всего наглость. Выйдя со сцены и скинув с себя пуанты, Чимин столкнулся со своим отражением глазами и нахмурился. «Вот ведь неудачник», — прошептал он и заглянул сам на себя, чтобы его глаза, один в другом отразившись, друг на друга не посмели смотреть. По ту сторону зеркального озера на Чимина смотрел Гадкий утенок. И он казался самым жалким существом на планете.

***

Тэхен шел по пустынной улице и оглядывался по сторонам, пытаясь разглядеть номер хотя бы одного из этих домов, протянувшихся уродливыми червями через всю дорогу. И все одинаковые, все, как на подбор. Юноша тяжело вздыхал и пытался увидеть хотя бы одну цифру. У него не было ничего, кроме бумажки от офицера, криво написавшего адрес и угрозу: «Не поставят подпись, упеку тебя на 15 суток». Но искать было слишком сложно, особенно усложняло дела осознание того, что он совершенно не знает этой части города, потому что живет далеко отсюда, живет в одном из самых бедных районов, посему подобная роскошь в виде трехэтажных коттеджей его не прельщала, а заставляла думать о той конуре, из которой он вылез. Юноша не был мечтателем, не был кем-то, кто заслуживает права жить, особенно жить так хорошо, как живет он. — Да где, черт возьми, этот дом? — отчаянно выдохнул Тэхен и покрутился на месте, осматриваясь еще раз. Все дома настолько одинаковые, что казалось, что даже газоны вокруг них подстрижены с точностью до сантиметра. Юноша чувствовал себя в ловушке, поэтому просто осел на лавочку и решил оглядеться еще раз. У него не было телефона, чтобы позвонить офицеру и узнать, как найти нужный ему дом, да и офицер этот терпеть не мог самого Тэхена, потому что часто приходил на балет и так же часто после видел премьера пьющим в баре или играющим на гитаре в переходе. Последней каплей для мужчины стал вид наручников на перепачканном краской артисте. И хоть сам Тэхен в тот момент солнечно улыбался, люди вокруг него пришли в ужас, когда узнали, кем именно он работает и кем он больше стать не сможет из-за принципиальности Ким Намджуна. Но самому юноше это нравилось. Ему нравился тот факт, что теперь он свободен и может делать то, что хочет. Только вот небольшая загвоздка: он понятия не имел, чем именно он хотел бы заниматься. И кем он хотел бы быть. Как и то, кто он сейчас. Тэхен не мечтатель. К сожалению, пока что он абсолютно никто. — Молодой человек, здесь нельзя сидеть, скамейка же окрашена, — неожиданно сказала какая-то женщина, держащая в руках поводок. Буржуазное занятие, конечно, иметь маленьких собак и выгуливать их по идеально выстриженным газонам. Тэхен на секунду замер, а после по лицу его расплылась облегченная улыбка. Забывая о том, что он сидел на только-только покрашенной скамейке, о том, что вряд ли отмоет свои джинсы, он тут же подскочил к незнакомке, пытаясь выяснить у нее месторасположение нужного ему дома. Женщина, похожая на крысу, — ну уж очень у нее нос был длинный — недовольно скривилась и указала рукой направление так, словно эти буржуазные капиталистические переплети должен знать всякий бедняк из пролетарского района. Тэхену не было дела до этого, поэтому он тут же побежал к нужному дому, крепко сжимая ремешок чехла от гитары, нашедшей свой покой на спине бывшего премьера. Очередной коттедж с идеальным газоном, чистыми колоннами, цветочным балконом и скучающими статуэтками породистых собачек около бассейна. Настолько неинтересно, что юноше захотелось зевать — так сильно, чтобы в рот его влетела вся эта суетность, вся эта безмерная ничтожность вещей. Тэхен понятия не имел, как должны жить люди, но почему-то ему казалось, что ни один нормальный человек не должен жить в таких вот идеальных домиках около моря, потому что счастье не может скрываться в этой смертельной тоске. И на этих идеальных колоннах, и внутри этого чистенького бассейна. Так мерзко, что хотелось прямо сейчас запереться в своем маленьком старом домике, раньше носившего звание «публичного». Было что-то романтичное и отчаяние в такой безутешной бедности. Откинув свои мысли куда-то в идеально подстриженную траву, Тэхен достал из чехла бумаги и ручку, начиная звонить в дверь. Ответом ему стала тишина. И тогда юноша начал настойчиво держать палец на кнопке оповещения и смотреть в камеру с идеально чистенькими рамами своими огромными пустыми глазами. — Эй, хватит звонить, у меня голова болит, идиот! Тэхен обернулся по сторонам, но никого не увидел, поэтому просто начал нажимать на звонок, отстукивая какую-то только ему известную песню. И тогда недовольный голос перерос в выстрел прямо в плечо. Юноша резко подпрыгнул на месте от удивления и наконец заметил, как со второго этажа угловатого коттеджа на него смотрит идеальный мальчик с идеально уложенными волосами и идеально чистенькой кожей. — Эй ты, открой мне дверь, — сказал Тэхен, убирая со своего плеча дротик с резиновым основанием. — Вот еще, я грабителям не открываю, — ответил ребенок, надувая губы. — Ты серьезно думаешь, что грабители стали бы звонить в дверь? — А почему нет? Ты как бы умным не выглядишь. — Хочешь открою секрет? — юноша приподнял бровь. — Ты тоже. Ты выглядишь скучным. Услышав эти слова, идеальный мальчик скривил губы и достал цветной пистолет с дротиками, направляя его на незнакомца. Тэхен, будучи достаточно вспыльчивым человеком, раскинул руки в разные стороны, превращаясь в чистое маковое поле, будто бы говоря: «Да делай, что хочешь». И идеальный мальчик, конечно же, не смог пройти мимо такой возможности. Он начал стрелять в «грабителя», а тот ловко увернулся ото всех дротиков и победно поднял руку вверх, когда магазин пистолетика оказался пуст. — А теперь открой дверь! Твоя мама дома? Мне просто нужна ее подпись! — Какая еще подпись? Ты не сможешь обмануть нас! — Ты совсем дурачок? Я у вас отрабатываю наказание! У меня три месяца исправительных работ! Кто-то у вас тут серьезно болен, поэтому я должен буду с ним сидеть. Короче, просто открой и поставь сам, а я быстренько уйду. Идеальный мальчик выглядел смущенным, но тут же сменил свой стыд на игривую улыбку, взялся за парапет и чуть-чуть свесил свое тело, начиная болтать руками. Его желтая яркая кофта раздражала Тэхена, а эта идеальность заставляла бывшего премьера скорее покинуть это место. Мальчик звонко засмеялся и вдруг сказал: — Вот дурной грабитель. Почему ты думаешь, что я тебе поверю? — Ну как мне тебе доказать? — Никак! Я тебе все равно не поверю. Знаешь, что делают с грабителями? — Сажают в тюрьму? — Нет! — звонко крикнул он. — Их прогоняют! И в этот момент Тэхен увидел, что в него на скорости света летит переспелая, уже почти сгнившая клубника. Юноша не успел спрятаться, поэтому удар пришелся прямо на его бледное лицо и на его черную рубашку. «Здорово, всю свою одежду сегодня придется выбросить», — подумал про себя он и спрятался за угол дома, до куда этот ребенок бы не смог докинуть. Посидев так пару минут, бывший премьер увидел длинную ветку. Оставив гитару в безопасном месте, Тэхен схватил свое оружие против вредных детей и вышел, словно из кошмара. Незнакомый ребенок звонко засмеялся, но юноша был настроен решительно. — И что ты мне сделаешь этой веткой, глупый вор? Я же на втором этаже! — Я разобью окно в твоей комнате и скажу, что ты сам это сделал твоей маме. — Ой, ну и что? Я столько всего разбивал, когда падал, моя мама злиться не будет! — Ну посмотрим! Тэхен замахнулся и бросил ветку, но та предательски свалилась ему прямо под ноги. Из-за этой неудачи идеальный мальчик по-идеальному засмеялся, оголяя свои идеально белые зубки, свои идеальные руки — все это идеальность. Идеальный ребенок вкупе с идеальным домом, с идеальными родителями, с будущим — ну что за трагедия. Юноша вздохнул и устало осел на крыльцо, пытаясь дождаться хоть кого-то адекватного и игнорируя любые попытки этого ребенка заговорить с ним. А небо над головой принимало крайне неидеальный вид: черные облака закручивались в холодные спирали, полость неба напоминало разорванный бомбой лесосад. Вечерело, посему облака, точно выбитые зубы, рассыпались по ужасающей глади и кричали о новом раскате молнии, кричали словами грома. Тэхен смотрел на это небесное безумие и мечтал о том, как попадет под летний знойный дождь, мечтал о том, как все будут в страхе разбегаться, а он встанет прямо в самом эпицентре и будет наслаждаться своей долгожданной свободой. Нет на земле лучше чувства, чем свобода от самого себя. И юноша мечтал именно о такой свободе. Но сейчас эти облака напоминали расчлененные трупы рыбок кои, а прожигающий заинтересованный взгляд ребенка уничтожал даже эти минуты тишины. — А меня Чонгук зовут, кстати, — подал голос мальчик. — Сочувствую. Ребенок скривился, а Тэхен уже хотел закурить, как на горизонте показалась женская фигура. Облегченно выдохнув, юноша поднялся и подбежал к этому силуэту. Перед ним стояла печальная женщина с одиноким взглядом, с огромными синяками под глазами и грустной улыбкой. Ее руки дрожали, а платье казалось совсем уж блеклым. Это не вписывалось в рамки идеального мира этого идеального дома, идеального района и идеального мальчика. Но Тэхен не стал обращать на это внимания и с надеждой посмотрел на нее, агрессивно стирая с лица следы клубники. — Послушайте, я отрабатываю у вас свои исправительные часы. Пожалуйста, можете подписать бумаги? Ваш сын атаковал меня, кстати. — Вот негодник, — она ярко улыбнулась, — прямо атаковал? — Да-да, только подпишите, пожалуйста, а то офицер меня убьет, понимаете? Я должен приехать в офис не позже девяти, а ехать долго. Женщина не могла не улыбаться. Она даже не слушала Тэхена, просто смотрела на своего сына, а тот внимательно наблюдал за ней, словно пытаясь что-то увидеть, словно пытаясь запомнить ее такой — счастливой, улыбчивой и гордой, а не одинокой, измученной и болезненной. Юноша не хотел вникать в эти проблемы, поэтому достал бумаги и терпеливо дожидался подписи, глядя то на кровавое небо, то на свои часы. Женщина быстро пришла в себя и аккуратно расписалась, улыбаясь новому гостю в их доме. Она указала рукой на непослушного мальчика и гордо сказала: — Это Чонгук, за ним вам и придется следить. — За ним?! — Тэхен удивился так сильно, что, казалось, его глаза сейчас лопнут. — Да, — улыбнулся мальчишка, — Я Чонгук Чон, Чони Чонгуки, Чонгук-мститель. А еще у меня ангиосаркома печени. Тэхен пару раз хлопнул длинными ресницами и тяжело вздохнул, а женщина устало улыбнулась ему и отдала в руки бумаги. Юноша совершенно точно пожалел, что не пошел копать могилы, потому что сейчас, кажется, он закопал сам себя и свою спокойную бессмысленную жизнь.