The Show Must Go On

— Надо было мне пойти копать могилы со всеми, — недовольно ворчал Тэхен, пытаясь перевести дыхание, — вот и зачем я начал выпендриваться… — Если бы ты пошел копать могилы, боюсь, тебя бы приняли за мертвеца и похоронили, — весело ответил Чонгук, останавливаясь на секунду и снова бросаясь в бег. Тэхен не понимал, как ввязался в то, во что бы никогда не ввязался, если бы он был хотя бы капельку умней. Ему не нравилась эта жара, не нравился этот район, эта часть города и идеальное небо над ним. Ему не нравилось то, как солнце безжалостно и неумолимо светило ему прямо в глаза, как его кожа загорала и становилась какого-то мерзкого цвета — такого, кого не достигнуть, когда танцуешь под темным куполом в озарении чужих глаз. И если тогда он играл, фальшивил трагедию, то сейчас он стал ее марионеткой. Вот так просто, стоя под плавящимися домами, под безразличным взглядом облаков. Тело, облаченное в черную теплую одежду, размокало, таяло — Тэхен превращался в лужицу. Чего, конечно, нельзя сказать о том, с кем он был, — идеальный мальчик с идеальными зубками, идеально шелковыми волосами, идеально карими глазками и странной, очень глупой улыбкой. И если юноша, шедший с гитарой наперевес, пытался попадать под тень, то Чонгук зачем-то бегал, прыгал, носился по улице, нарушая ее покой, где-то молчал, где-то смеялся, где-то танцевал и продолжал говорить о какой-то никому не нужной ерунде. Тэхен не слушал, не мог услышать: уши растаяли, расплавились — он отныне не человек, а пустыня. — Ты можешь бегать медленнее? Потому что я сейчас точно умру, — жалобно попросил юноша, пытаясь догнать этого ребенка. Из-за пота, стекавшего по лицу, бывший премьер (ныне преступник) не мог видеть ничего, солнце больно жалило глаза, превращаясь в едкий пчелиный яд. Поэтому среди идеальности плыла только одна черная фигура умирающего человека, отчаянно пытавшегося дотянуться рукой до больного, за которым должен был присматривать. Чонгук вдруг остановился в тени, решив, что если так пойдет и дальше, то, к сожалению, от его попутчика останется только черная сточная жижа — даже звезд в ней не увидишь. И сам Тэхен для этого ребенка был похож на огромную канаву или на трубы, забитые отходами: человек с недовольным лицом, с кривой улыбкой и такими же фальшивыми глазами, внутри — пустота. Чонгук обернулся и присел на раскаленную лавочку, запрокидывая голову назад и глядя, как солнечный свет теряется среди листвы старенького дуба. Кое-как бывший премьер добрался до мальчика и приземлился рядом, вздыхая так, словно это он здесь умирал. — А почему ты вообще попал под следствие? — вдруг спросил Чонгук, все еще глядя на образовавшиеся в листве звезды. — Потому что я идиот. — Ну это я знал, конечно, но если серьезно? — Разрисовал памятник. А потом разрушил его. — Ах, так ты вандал! — улыбнулся мальчик, хлопая попутчика по спине. — О да, люблю разрушать прекрасное, знаешь ли. Если что-то романтичное в уничтожении всего, что строилось навеки. Чонгук странно улыбнулся и понимающе кивнул, а Тэхен достал из рюкзака бутылку воды, желая утолить свою жажду, но видя на дне мертвого жука. Тяжело вздохнув и покачав головой, юноша уже собрался вылить содержимое вместе с незваным гостем, как вдруг идеальный мальчик выхватил бутылку и стал рассматривать насекомое так, словно видел его в первый раз. При солнечном свете все смотрится красивее, но не все красивое имеет смысл. И все, что было априори бессмысленно, мозг Тэхена отказывался воспринимать. Поэтому ни эти васильки, разбросанные по идеальным газончикам пролитой краской, ни эти облака, сообщающие о скорой грозе, ни это холодное пространство между двумя незнакомцами — ничего не могло взволновать сердце юноши. Это первый день его работы, первый день, когда он постучался в эту мерзкую дверь чужого дома и снова встретился взглядом с этой уставшей, измученной женщиной и яркой улыбкой ее ребенка. Первый день, а Тэхен уже мечтал умереть, потому что не видел смысла ни в своей работе, ни в своем наказании, ни в мучении, которое ему предстоит вытерпеть. Все эти мысли заполняли ему голову в то время, как причина всего этого абсурда с улыбкой разглядывала мертвого жучка. — Напомни, пожалуйста, зачем мы вышли на улицу? — недовольно начал юноша. — Если ты болен, тебе разве не нужно сидеть дома? — Ты что, думаешь, те, кто смертельно больны, не хотят пожить? Я вот хочу. — Почему? Чонгук слегка насупился, всего на секунду, вздохнул и улыбнулся ярче вспышки на солнце, ярче атомной бомбы. Улыбнулся и сказал: «Купишь мне мороженое? Я потом отдам тебе деньги». Тэхен настолько возмутился этим, что не смог сдержать свои эмоции, открыл рот и уже хотел выплюнуть прямо в лицо этому наглому мальчишке все ругательства, которые знал, ругательства на всех языках мира, на все времена и столетия, но голос свернулся в трубочку и стал раненым зверем в прокуренном, пропитом цирке. Алкоголик в костюме клоуна пошутил — люди написали Библию, Тору и Коран. Тэхен больше не хотел ни в чем разбираться и, отвернувшись, зашил свой рот, чтобы никогда больше не говорить. — Эй, смотри, там кто-то бежит к нам, — улыбнулся Чонгук. Тэхен недовольно поднял глаза и увидел бледную фигуру, сломя голову несущуюся к их лавочке, к мирной идиллии, где Тэхен наконец смог хотя бы немного усмирить свое разгоряченное тело. И это было несомненно только один человек. Это мог быть только Мин Юнги — зачем-то друг, зачем-то близкий и зачем-то человек. Этот юноша, одетый в старые шорты и чужую кофту бежал так быстро, что еще чуть-чуть — он упадет и разобьет нежно-розовые коленки. И Тэхену даже нравилась эта мысль, потому что тогда бы этот человек совершенно точно забыл, зачем вообще они подружились очень давно, но, к сожалению бывшего премьера, Юнги не упал, а резко приземлился к ним и обнял обоих за плечи. — Так, ребята, делаем вид, что смеемся. Быстро, — он сказал это строго, а после рассмеялся, начиная бить незнакомого ребенка по колену так, словно они закадычные друзья. Тэхен уже привык к подобному, поэтому стал глазами искать главную причину такого поведения. И найти ее не составило труда. Мужчина, похожий на одинокий айсберг, мужчина, напоминающий брошенный всеми дневник с предсмертным посланием ребенка-сироты. Чон Хосок, стоящий по другую сторону улицы в перепачканной краской одежде. Он смотрел на Юнги не как на человека, а как на предмет искусства, не как на давно знакомого, но как смотрят на Мона Лизу, окруженную сотнями огней, так никем и не понятую. «Как печально, — подумал про себя Тэхен и слегка улыбнулся, — ты ищешь в Юнги Сикстинскую Мадонну, а находишь Чернобыль». И Хосок продолжал прожигать их взглядом, особенно Чонгука, который и в помине не был знаком с настоящей катастрофой по имени Мин Юнги, но мужчина знать этого не мог. И ему оставалось только смотреть, вожделеть на эти изгибы и этот поэтический голос. Для Чон Хосока существовал только этот юноша с выбеленными волосами и мир кровавой оперы, а дальше — одни только крайности. Дальше — мир без существенной красоты и целесообразности. — Юнги, сколько раз ты будешь еще использовать других людей, чтобы спрятаться от Хосока? — спросил Тэхен, провожая художника взглядом. — Какая тебе разница? Я тебя по коленям не бил, видишь, я учитываю твои просьбы, — надулся юноша, поворачиваясь к Чонгуку, — привет, извини за вторжение в личное пространство. — Ничего, — мальчик улыбнулся, — хоть что-то веселое, а то с этим ходить все равно что умирать от тоски. — Согласен, Тэхен — жуткий тип, еще и ходит мрачный все время. — Не все время, — попытался вмешаться виновник беседы, — я недавно улыбался. — Ага, — скептически кивнул Юнги, — а ты что на себя нацепил, дурачок? Жара такая, а он ходит в черном, ну не идиот ли? — Идиот! — с энтузиазмом подтвердил мальчик, чем вызвал явное одобрение у нового знакомого. — Суд сказал ему присматривать за мной, ах, он повел больного ребенка в такую жару гулять, кажется, я умираю! — Ты и так умираешь! — крикнул Тэхен, получая по голове от Юнги. — Ох, бедный мальчик, он серьезно повел тебя гулять? Давай я отведу тебя домой. — Пусть он купит мороженое за своё преступление. — Верно-верно, — кивнул юноша, — Тэхен, иди купи нам мороженое. Юнги обернулся на своего друга, но столкнулся взглядом с вдруг остановившимся Хосоком. И внутри все исчезло. И внутри осталась лишь едкая слизь из всех мерзких маминых «тварь» и теплых отцовских «сыночек». И хотелось собрать всех этих змей и собрать все эти ядовитые грибы, коими покрывались все внутренности юноши, когда этот острый взгляд впивался в бездыханное тело и пытался распотрошить его, расчленить зрачками, влить материю и увидеть, как после сотен тысяч страданий в глазах Юнги плескается катарсис. На некоторое время юноша оцепенел, но собрался с силами и снова нацепил улыбку, снова видя этот пугающий взгляд Тэхена. И чтобы последнему было неповадно, он столкнул его с лавочки и строго указал в сторону магазина. — Я знаю, что у тебя есть деньги, Тэхен, так что ты обязан загладить свою вину перед этим ребенком! — Можно я просто умру здесь? — промычал упавший на раскаленный асфальт юноша. — Ты и так мертвый, — ответил Чонгук. — Вот именно, — улыбнулся Юнги и поднялся, бесцеремонно хватая руку незнакомого мальчика. Бывший премьер смотрел на огромное небо, мечтая умереть прямо сейчас. Ему ничего не хотелось, не хотелось играть с этими детьми и не хотелось помогать им, не хотелось подниматься, как бы больно это ни было, не хотелось улыбаться. Он видел мир в другой перспективе и не мог радоваться, не мог смотреть на небо и видеть звезды, смотреть на людей и чувствовать себя вдохновленным. Другие опустошали его, забирались под кожу и начинали вынимать все, что когда-либо было ему дорого. Юнги пнул друга ногой и снова яростно указал в сторону магазина — не хочешь, а поднимешься. И Тэхен поднялся, не оглядываясь назад и жалея о том, что это солнце не может просто его расплавить. Юнги же обернулся к еще не знакомому мальчику и улыбнулся, протягивая свою руку. Чонгук улыбнулся в ответ и с радостью поклонился ему, выглядя при этом слегка неловко и смущенно, чувствуя себя немного не в своей тарелке, потому что в четырех белых стенах не было чужих добрых глаз и не было этого света. Были пустота и одиночество. Последнее сопровождало Чонгука во всех его начинаниях, потому что нельзя было прийти на один единственный день в школу и не чувствовать себя одиноким, потому что нельзя было ездить по больницам и не видеть этот холодный океан маминой боли, чувствуя себя при этом слабым и отчужденным, грязным и маленьким, не способным сделать хоть что-то против этой болезни. Юнги, заметив небольшое замешательство мальчика, улыбнулся еще сильнее и положил свою руку на его плечо. — Ну что, куда пойдем? Где твой дом, малыш? О, меня, кстати, зовут Юнги! — Юнги-хен, — вдруг снова улыбнулся мальчик. — А я Чонгук. — Какое имя милое, — юноша превратился в довольного кота, улыбаясь глазами так искренне, как только это, вероятно, возможно, — а где твой дом? — Недалеко отсюда. В двадцати минутах ходьбы. А можно вопрос? — Конечно, — Юнги кивнул. — А этот придурок, Тэхен, он правда из гетто? Ну, из этого района… — Да! И я тоже. — Мама говорит, там живут только неудачники. — О, еще какие! И главный перед тобой! Чонгук не понимал, почему этот человек улыбается так широко, говоря настолько ужасные вещи, но улыбнулся в ответ и кивнул, мысленно прося прощения, но в жизни не произнося и звука — лишь бы только не опустить и слова на эти хрупкие бледные плечи. Юнги был похож на легкое облако на фоне всеобщего оцепенения, поэтому мальчик решил просто подыгрывать и ничего не говорить, не обращая внимания ни на заштопанные сотню раз шорты, ни на странные ботинки, ни на кофту с дыркой. В идеальность мира этого ребенка неидеальность одежды нового знакомого не вписывалась и мешала, мешала так сильно, что идеальный мальчик только и мог, что раз за разом переводить свой взгляд на все эти неровности, тонкости, потертости и впадины. Но Юнги, замечая каждый такой взгляд, пытался не думать об этом и пытался не обращать внимания: он всю свою жизнь терпит это, терпит даже самое обидное слово «нищий», потому что «нищий» это не материальное, «нищий» это слабый и грязный, это тот, кто пропивает все свои деньги и не пытается сделать ничего. И в голове Чонгука тоже мелькало именно это слово, невозможное для произношения. Юнги не был «нищим», он был бедным. — А завтра Тэхен тоже придет к тебе? — Должен, по идее, а что? — Тогда я тоже приду, чтобы он тебя веселил, а не смущал со своими странными вопросами и взглядами. — И в-вы придете? — мальчик опешил. — А ты не хочешь? — Хочу! Юнги сразу же понял, насколько этот ребенок, очевидно, одинок, раз такие простые вещи заставляют его глаза сиять так ярко, так безмятежно, словно это не зрачки и не глазные яблоки, а расплавленная карамель на фестивале фонариков. Чонгук выглядел настолько счастливым, что сердце его тяжким грузом падало под асфальт и ломало земную кору. И мальчик думал: «Что за глупости? Мне не нужны друзья, я ведь умираю!» Думал: «О боже, скорее бы завтра!» А Юнги улыбался, глядя на огромное небо. Тэхен же умирал где-то в конце дороги.

***

— Хен! Поздравляю! — заорал что было мочи Юнги, чуть ли не танцуя в самом центре магазина без какого-либо стеснения. — С-спасибо… Чимину хотелось исчезнуть прямо сейчас, потому что все, что у него было, — ложь, обернутая в красивую фольгу слов. Все, что у него было, — его двоюродный брат с этими яркими глазами, похожими на звезды. И именно ему нужно было соврать, именно его нужно было бросить в это болото смерти и заполнить его легкие черной желчью. Чимин ненавидел себя больше всех на свете, он смотрел на себя и видел Уродство, видел свое холодное отражение на чистенькой эмали и хотел разрезать свое лживое лицо, свои прогнившие руки. Юнги был настолько рад, что готов был прямо сейчас наброситься на брата и расцеловать его щеки, готов был кричать и танцевать, тыкать каждому, кто говорил, что у Чимина не получится в лицо его новой ролью у самого Ким Намджуна. И только Чимин, зная правду, хотел, чтобы подросток прямо сейчас схватил нож и вставил его ему в горло, потому что терпеть эту ложь было невыносимо, но юноша просто не мог сказать правду, глядя в эти уставшие счастливые глаза. — Ты так окрылен этим, но об этом не стоит говорить другим, — сказал Чимин, опуская глаза вниз. — Как это?! Мой любимый хен наконец получил свою заслуженную роль! — Ну, это не так ведь и важно, правда? — Знаешь, хен, я всегда знал, что ты самый талантливый! — Всегда? — съежился юноша и закусил губу. — Конечно! Я понял это в тот момент, когда я прибежал к тебе в детстве, помнишь? Я бежал босиком из автобуса, потому что тогда снова мать приехала. Я бежал через весь город, потому что она только и делала, что желала мне смерти, мне казалось, что мой мир рухнул, но ты одним лишь словом смог меня спасти. И когда ты пел мне ту песню… Ту, что ты сочинил первой, я подумал, что ты обязательно станешь успешным. — Я не помню этого, честно говоря… — стыдливо прошептал Чимин. — Ничего! Я всегда помню слишком глупые вещи, хен, никто не помнит такие мелочи! Юнги тяжело вздохнул и снова начал улыбаться, оглядываясь по сторонам. Двум беднякам в торговом центре никогда не будут рады. И их оборванную застиранную одежду никак уж не спишешь на моду. Но, в целом, все подозрения охранников имеют свои основания: они здесь, чтобы своровать немного еды. На самом деле, Юнги уже привык жить только так, а искать еду в мусоре было уж совсем грязным делом. Конечно, когда они воровали, они не могли не думать о том, что за них будут платить бедные работники, но у них не было выбора. Чимину еле-еле хватало, чтобы платить за квартиру, оставшуюся после смерти родителей, а Юнги брезговал брать деньги матери, а у отца ничего и так не было. Поэтому им оставалось только одно — воровать. И они воровали. Чимина всегда выдавало безумно красное лицо, а на бледном полотне подростка и в его лисьих глазках не было и капли смущения. Он выживает так, как может — никто ведь не хочет умереть голодной смертью в самом расцвете жизни. В целом, мало кто хочет умереть вообще, если дело, конечно, не касается матери семейства Мин. — Давай ты наберешь продуктов, а я хозяйственных товаров? — предложил Юнги и тут же ушел к нужному ему стеллажу. Чимин смущенно проследил за ним взглядом и ушел в отдел с рыбой и мясом. Людей было не так много из-за позднего времени, поэтому охранники следили только за ним, из-за чего кража казалось почти невозможной. Юноша долго не мог собраться с мыслями из-за того, что наговорил Юнги, поэтому в конечном итоге сдался, взял небольшой пакет с мясом и положил в корзинку, как делают это нормальные покупатели, отошел в раздел с книгами и стал внимательно изучать каждую из них, отвлекая внимание охранников. В конце концов Юнги, следящий за действиями брата, понял, что план может провалиться, поэтому решил разыграть сценку. Подросток положил обратно товар, который хотел украсть, и подошел к охраннику, начиная вести себя слегка развратно, слегка мерзко. Юноша улыбался и спрашивал какие-то глупости, оправдываясь сочинением по этике, заданному в школе (которую Юнги, к слову, бросил уже очень давно). Охранник и хотел бы смотреть на Чимина, но получалось у него смотреть только на улыбчивого подростка, внимательно записывавшего все, что говорил мужчина. Самолюбие некоторых охранников на самом деле поражает. И те, кто хоть раз пытался украсть что-то, точно знают об этом. Юнги выучил поведение этих людей идеально, поэтому уже вскоре мужчина, высоко задрав нос, рассказывал о своей потрясающей работе, а подросток делал вид безумно заинтересованного человека, аккуратно записывая какие-то обрывки фраз. Тем временем Чимин наконец получил раздолье в тех местах, где камеры заснять его не могли. И так он смог засунуть под свою одежду уже приличное количество продуктов, когда какой-то мужчина неожиданно схватил его за руку и буквально заставил повернуться к себе. Это был Ким Намджун, смотрящий на юношу с неким подобием уродливой улыбки на лице. — Вот как, значит, ты у нас еще и вор, — улыбнулся он. Будь Чимин зеркалом, он бы разбился на самые мелкие осколки и позволил бы горящему поезду проехаться по своим остаткам. Будь он китом, выпрыгнул бы на землю и разорвался от своей боли. Юноша стоял и чувствовал себя маленьким, чувствовал себя ребенком под удушающим взглядом монстра. Намджун улыбался, но неожиданно отпустил своего гадкого утенка и сделал шаг назад. — Ну, покажи, как ты это делаешь. Прояви себя. Чимин впал в ступор, не решаясь сдвинуться с места. Огонек в глазах Намджуна тут же исчез, сменяясь на обычное разочарование. Мужчина тяжело вздохнул и отвел Чимина в сторону, доставая продукты, что он собирался украсть, и кладя их себе в корзину, тут же шествуя к кассе в своей походке гордого старого льва. Чимин так и стоял там, прибитый всем, что случилось, убитый словами и этим разочарованным взглядом. Почему он всегда так? Почему жизнь дает ему сотни шансов, но он теряется, умирает и становится ненужным после распятия крестом? Почему он просто не может быть таким же, как Юнги, потому что будь он таким же, ему бы все было по плечу. Будь он Юнги, он бы уже давно стал бы лучшим премьером театра Ким Намджуна, но он всего лишь Пак Чимин. Всего лишь бедняк из гетто, смотрящий на неоновые вывески как на чудо, потому что в его районе преобладают бумажки и номерные знаки, неграмотность и страх. Он оставался Чимином, погрязшим во лжи перед собственным братом. А сам Юнги, настоящий и неподдельный, смотрел на это все с открытым ртом и не обращал никакого внимания на все, что там говорил охранник. Кто-то покупал им еду, кто-то платил за них. И подросток знал: либо это последняя мразь, либо это кто-то, кто мечтает о смерти, потому что другого быть не может. Не нужно рассказывать нищим людям о чудесах: они прекрасно знают слово «невозможно». И Юнги тоже прекрасно его знал, поэтому обдумывал сразу же два плана: первый — побег к ближайшему автобусу, второй — самые теплые слова благодарности. Подросток перевел взгляд на своего брата и увидел вместо него лужицу стыда. Чимин весь был красным, дрожал и вот-вот бы заплакал, если бы только мог. «Мой дорогой слабый хен, — подумал Юнги, — я буду защищать тебя до конца жизни». Чимин был другого мнения. Чимин знал, что всегда будет одинок. Юноша собрался с мыслями, сжал кулаки и направился к Намджуну, но очередь предательски сдвинулась — мужчина уже начал расплачиваться за покупки. Пытаясь быстро привести себя в порядок, Чимин подошел к Юнги и, ничего не объясняя, схватил его за руку, уводя из магазина. — Ты что? Давай заберем эту еду! Чимин! — У нас ведь тоже должна быть гордость! — крикнул юноша. — Мы не можем взять это у него! — Почему?! Да какая разница! Он нас не увидит, он нас даже не сдал! Не хочешь ты забирать — я возьму. Твою долю отдам тем детям, которые живут под мостом. Они рады будут! Только ты такой же голодный, как я и они! Чтобы танцевать и петь, ты тоже должен питаться. — Да, но не так! Я так не могу. — А красть можешь? В чем проблема, хен? — Да, в чем проблема? — спросил Намджун, игриво размахивая пакетом. — Гадкий утенок не хочет накормить свою стаю? Чимина трясло от обиды, но он не мог найти в себе силы повернуться к мужчине лицом, поэтому сжал руку Юнги еще крепче и уже готов был уйти, как вдруг услышал: — Если возьмешь это, сможешь попробовать еще раз. Юнги совершенно ничего не понимал, поэтому обреченно смотрел то на незнакомца в элегантном черном костюме, то на брата, мечтая уже просто забрать этот пакет и убежать куда-нибудь, потому что его живот после двух дней голодовки превращался в монстра, пожиравшего собственные внутренности. Подросток чувствовал, как крепко хен сжимает его руку, но не мог ничего с собой поделать. Иногда можно и опуститься, чтобы не умереть от голода, потому что если ты жив, у тебя будет шанс все исправить, но, если ты мертв, твое гнилое тело разлагается и идет на корм диким псам, совсем пропащим и еще мало ли кому. И хоронят тебя не под именем, а под номером. Пока ты беден и голоден, но обладаешь большой мечтой, ты должен унизиться хотя бы однажды, чтобы подняться вверх, чтобы заработать себе не номер, а имя на надгробии. Так думал Юнги, так не мог подумать Чимин. Последний слегка повернул голову в сторону брата и заглянул в его глаза, изнывающие надеждой, поэтому поборол в себе все и отпустил его руку, начиная медленно идти к Намджуну, но не решаясь поднять взгляд. Это унижение, которое никогда его не оставит в покое. — Давай же, гадкий утенок, иди быстрее, — улыбнулся Намджун, протягивая руку вперед. Юнги уже давно заметил, что за всем этим наблюдала одна женщина в красивом вечернем платье, с прекрасной прической и отвратительным взглядом, испещренным частичками разочарования. Подросток ничего не понимал, но смотреть на брата совсем не мог: что-то в этой сцене резало ему душу. И поэтому он смотрел только на эту женщину, напоминающую заброшенный детский садик, а она — белая ночь Парижа, она — сломанный фонтан. Когда Чимин уже почти взял пакет, незнакомка наконец вышла из тени и встала сбоку, глядя на Намджуна так, как смотрели летчики на детей в Хиросиме, скидывая туда атомные бомбы. — Какая же ты сволочь, — выплюнула она, отрицательно мотая головой. — До чего ты докатился? Я думала, ты еще можешь быть тем мужчиной, из которого лился свет, но теперь я четко вижу: ты изменился. И никогда не сможешь стать прежним. Мучаешь бедных детей, мучаешь всех своих зрителей. Думаешь, талант заключается только в страдании? Что за древние у тебя взгляды, Намджун, что за Аристотель! Никакого катарсиса не будет, потому что ты просто убьешь все то, в чем находил красоту. — Вот же, сразу видно, что ты актриса, — улыбнулся он, обнимая одной рукой дрожащего Чимина, — ты могла дождаться, когда я закончу и сказать это только мне, но тебе, очевидно, нужна публика, правда? Такая мерзкая. — Разве тебе публика не нужна? — скривилась она. — Ты без нее умрешь ведь. А без семьи тебе и лучше будет, разве нет? — Ты сама виновата в этом. Почему ты пытаешься при этих детях выставить меня таким ужасным? Кажется, я тебе никогда не изменял. Только тебе нравится образ несчастной женщины. Не я жду катарсиса, а ты, потому что ты веришь в то, что кто-то другой будет тебя защищать. Но мир не так устроен. И никому ты на самом деле не нужна, понимаешь? Никто никому не нужен. Мир состоит из одиночества. — Детей я к тебе больше не подпущу: не хочу, чтобы они были хоть немного похожи на тебя. — Ты не ответила мне, потому что тебе неприятно слышать правду? А дети сами ко мне прибегут. Ведь никто не любит слабых. Таких, как ты, — Намджун сказал это своей жене, но почему-то на последней фразе его взгляд был устремлен на Чимина. Женщина сняла обручальное кольцо и бросила его на землю, уходя к машине. Намджун знал, что она не отдаст ему ничего из того, что он ей дарил: ни этот автомобиль (поэтому ключи в нем он оставил специально), ни эту память, бриллиантами вышитую в их сердцах. Память о временах, когда мужчина мог чувствовать хоть что-то, кроме безумного одиночества. Он неожиданно прошептал Чимину на ушко, отдавая пакет, грязное: «Теперь мы оба знаем маленькие секреты друг друга. Воспользуйся этим, если не совсем дурак. Милый гадкий утенок». Чимин хотел бы ответить, но слова свалились на асфальт и змеями разбежались в разные стороны. И юноша мог только стоять там, смотря на монстра и мечтая быть хотя бы немного сильнее. «Клянусь, я стану самым лучшим», — прошептал про себя Чимин и направился с пакетом к брату, а Намджун направился в сторону неизвестности и роскоши. — Хен, а кто это вообще? — непонимающе спросил Юнги. — Что тут вообще произошло? Что за драма такая? Юноша отвечать не стал, только отдал всю еду из пакета подростку и сделал шаг назад, снова улыбаясь и горя от стыда. Юнги хотел уже что-то сказать, но Чимин прервал все его мысли, положил свою руку на его голову и нежно погладил. — Ты еще маленький. Не забивай свою голову глупостями. — Но- — Пожалуйста, береги себя. Юнги закрыл рот и опустил глаза вниз, прижимая к себе пакет и чувствуя, что им на самом деле все же стоило уйти тогда, чтобы сейчас Чимин не был похож на манекен, которому выплавили ужасающую улыбку на лице и вместо глаз — два поддельных алмаза. Подросток чувствовал себя несчастным, но его брат лишь погладил его по щеке и попрощался, как всегда уходя так, словно скоро уйдет навсегда. Почему-то хотелось плакать.

***

Конечно, больших надежд Юнги не возлагал, но все же он надеялся, что его здесь знает хотя бы один человек. Он звонил в эту дверь уже пятый раз, точно зная, что вечеринка началась уже очень давно, а Джин где-то там развлекается без него, потому что Джин — местная знаменитость, все знают его как «барыгу» и как «искусителя». Юнги же называл его своим лучшим другом, поэтому стучался в дверь одного из общих знакомых, даже с улицы слыша эти крики и смех. Не то, чтобы подростку так сильно хотелось проводить время среди шумных компаний или напиваться до болезненных спазмов. Но сидеть дома и чувствовать в каждом уголке взгляд матери было невыносимо, поэтому лучше уж юноша будет в самой плохой компании, пусть он будет за решеткой, на дне океана — где угодно, но не дома, не в этом тесном фургончике на краю улицы. Дверь наконец-таки открылась. И открыл ее как раз тот, к кому Юнги и пришел, — Ким Сокджин, как всегда красивый, как всегда уверенный в себе. Он смотрел на лучшего друга и улыбался, протягивая руку, чтобы затащить его в дом и закрыть проход на эту одинокую улицу. Подросток положил руку на плечо Юнги и сжал его, заглядывая ему в глаза чуть больше, чем делают это обычно лучшие друзья. И маленькая катастрофа Мин чувствовал это желание в чужих глазах, отвечая таким же, но зная, что ничего невозможно. И Сокджин всегда будет первым, кто отведет взгляд. Так и сейчас. Джин просто стал оглядываться по сторонам, опуская руку и переставая касаться Юнги хоть как-то. Но подросток привык. — На самом деле, тут очень скучно. — А я застал такую сцену, ах, даже грустно стало. — Тебе бывает грустно? — улыбнулся Джин. — Мне казалось, ты всегда счастлив. — Никто не может быть счастлив постоянно, — прошептал Юнги, тяжело вздыхая, — блин, почему все такие пьяные? — Не хочешь тут быть? — Вообще не хочу. И музыка мерзкая. — Пойдешь домой? — А ты? — подросток заглянул ему в черный омут зрачков. — Останешься здесь? Джин улыбнулся, забрал свою куртку и взял Юнги за руку, выходя на свежий воздух, прямо в одиночество бедной улицы. Они держались за руки, но они никто друг другу и никогда не будут друг для друга кем-то. Подросток прекрасно знал, что ничего невозможно, потому что Джин ничего к нему не чувствует. И Юнги не сжимал его руку крепко, ни во что не верил. Утро подкрадывалось к городу, забиралось в лужи и глубинки, в маленькие полуразрушенные дома, в окровавленный ореол веры. Они шли мимо вечности Бога, мимо заброшенной церкви, нагонявшей ужас даже на самых бесстрашных. Но пока они могли идти по ночной дороге так воздушно и эфемерно, все было хорошо. — Юнги, а если бы существовала магия и ты мог исполнить одно свое желание, что бы ты пожелал? — Чтобы в твоей комнате не воняло так сильно носками, а то я сдохнуть хочу каждый раз, честное слово. — Ну, а если серьезно? — Счастья тебе, отцу и Чимину. — Какой ты милый, — улыбнулся Джин, — а я бы попросил кучу денег. — Деньги можно заработать. Настоящее счастье купить нельзя. — И почему ты так думаешь? Если бы у меня было много денег, я бы смог позволить себе жить так, как я захочу. Юнги только приподнял бровь и отвернулся, глядя на рассвет, разросшийся уродливым младенцем по операционному столу. Небо красного цвета, маки на небосводе и сводящая с ума тишина. Сокджин всегда ненавидел, когда его друг замолкал, потому что тогда он казался несчастным. А несчастье идет не всем, к сожалению. И поэтому подросток неожиданно улыбнулся и начал рассказывать какие-то шутки, но Юнги мало обращал на это внимание, лишь изредка кивая. Чтобы развеселить его еще больше, Сокджин начал мять его щеки и трогать волосы, получая за это по рукам, получая милый смех и яркую улыбку. Их дома в конце улицы чуждо светились. И старший прекрасно знал, насколько же одиноко им обоим будет, поэтому сжал руку Юнги еще сильнее и резко развернул их в обратную сторону, говоря: «Разве есть смысл идти туда? Скоро рассвет, пойдем работать! Я буду танцевать там, а ты гадать. Мы, конечно, не цыгане, но кто-нибудь купится». И на белоснежном мраморе засияло само счастье. Никакая усталость не смогла бы остановить этот свет их дружбы. Проклятой дружбы. Потому что Юнги мог думать только об этом, думать только: «Боже, как мне тебя разлюбить».