The Show Must Go On

Us The Duo — In The End

Чимин больше не глупый ребенок, поэтому дверь он открыл с ноги, входя в туалет походкой самой элитной шлюхи, а все перед ним начали расступаться, все смотрели на него со страхом, зная, кто теперь здесь любимчик и кто теперь будет на самых главных афишах. И все участники кордебалета, ранее производящие впечатление любовников президента, теперь казались такими маленькими и ничтожными, что и спины их можно было сломать, что и руки им можно было вывернуть, создавая прекрасное полотно с криками в две огромные стены. Ничего не было неподвластно такому, как Пак Чимин, потому что своим телом он прорубил себе дорогу сюда, дорогу сквозь этот человеческий лес из глазок-бусинок, из губ-подушек. И раз гадкий утенок открыл свои черные испорченные крылья и разрешил нацепить на них дорогие побрякушки, ему не будет равных. — Может быть вы уже разойдетесь? — спросил юноша, надменно поднимая голову вверх и глядя на всех свысока. — Не могу пройти. — О, ваше высочество, конечно, вам же нужно вымыть рот после работы, — сказал один из танцоров и поклонился, указывая рукой на умывальник. — Шути сколько хочешь, только потом вспомни, где ты, а где я. — Когда ты был среди нас, я восхищался твоей возможностью передавать эмоции, теперь же я вижу только пошлость. Мерзко смотреть. И все вышли, оставляя Чимина в полном одиночестве, вышли, освобождая весь туалет театра для такой невероятной персоны, той, для которой, казалось, только и жила вся аристократия последние несколько дней. Юноша посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся своему отражению: он стал краше, ярче, стал неотразимым. Ведь на нем теперь был и здоровый румянец, и были пальцы здоровые, и волосы больше не были грязными, засаленными — ну загляденье, что еще сказать! И что еще сказать, когда у танцора не осталось больше ни одного слова, чтобы описать всю красоту вишней расцветших щек в некогда краторах и провалах. И что еще сказать, когда у куколки с идеальными личиком так забит график, что в нем не осталось времени для танцев и для изучения того, что ему предстоит делать. Сегодня Намджун наконец позволил ему надеть все подарки от спонсоров, поэтому Чимин сиял, как елка новогодняя: золото в мочках ушей, серебро удавкой на шее, дорогие камни на пальцах. И на плечах — не что иное, как Диор, на ногах — не меньше, чем Гуччи. Улыбка неожиданно искривилась облачком на красных щеках, а память стекла вниз по трубам, в белизну эмали и грязь канализации. И туда же ушли все воспоминания о маленьком котенке, всегда его поддерживавшего его, о холодном океане за окном и о криках. Больше не было ни той квартиры без окон, не было ни порванной сотни раз одежды, ни голодного желудка, ревущего в ночи раненым зверем. Все закончилось, поэтому сейчас Чимин только и делал что улыбался, но из его глаза неожиданно потекла слеза, словно тот глупый ребенок, которого он убил в себе в момент первого страстного поцелуя с руководителем, все понял. Понял: Пак Чимин стал всего лишь пустышкой. Смахнув ледяную слезинку, юноша умылся и прислонился к раковине, доставая из кармана дорого пиджака сигареты и начиная неумело курить, сжимая токсичное тело в дрожащих от какого-то шума пальцах. И в глазах — пустота. В глазах — мусорный бак. Потому что можно быть богатым и ничего не иметь, а можно быть бедным, но содержать в себе всю вселенную. И этот гадкий утенок — о, простите, «премьер» — идеальный пример закономерностей и парадоксов всего сущего: физически он поднялся из грязи в князья, опускаясь морально на уровень крысы. Но это знал тот убитый Пак Чимин, а эта куколка о таких вещах никогда не думала. Бросая недокуренную сигарету в мусорку, юноша вышел из туалета и начал снова идти по театру так, словно владел им, но навстречу ему показался настоящий хозяин этого места: такой же высокомерный и такой же фальшивый. Они хорошо смотрелись вместе, ведь оба смешивали в себе и таланты, и грязь — фактически, одинаковой микстуры просроченные лекарства. Ким Намджун — таблетка от искренности, рядом с ним — укол от честности. Чимин видел, как все смотрят на него с завистью, поэтому вежливо, учтиво улыбнулся и позволил мужчине положить свою руку на его талию и увести в «царскую» репетиционную, чтобы там они наконец примерили костюм для главной премьеры года. Для главного шоу. Костюм клоуна, на роль которого уже казалось вечность назад и пришел пробоваться тот глупый мальчик. Искренность не купят, а раз ты, кем бы ты ни был, просто товар, то нет смысла гнаться за призраками. Чимин перестал, поэтому он здесь, рядом с руководителем, а все остальные — около стены, вжимаются в нее и раздирают уголки ногтей, отрывая заусенцы. — Пойдем, — улыбнулся Намджун и повел свою куколку в зал, но вдруг добавил: — И нравится же тебе смотреть на них, да? Нравится, когда тебе кто-то завидует? — Нравится, — смело ответил он, — еще как. Я всю жизнь жил в нищете, родители погибли много лет назад, только брат двоюродный и остался. У меня ничего не было, поэтому, думаю, я имею право любить подобное. — Малыш, — мужчина погладил его по щеке, — ты ничуть не лучше тех, кто тебе завидует, ведь заработал ты это не своим талантом, а своим ротиком. Чимин не стал это признавать, поэтому лишь пожал плечами и вошел в свою отдельную комнату для тренировок, включая свет и оборачиваясь к руководителю, а тот улыбнулся, сломался, взял из сейфа специально изготовленный костюм и вложил его в руки мальчика. Революция расцвела на чужих губах, октябрем заиграли краски. Юноша снял свой дорогой пиджак и расстегнул новую рубашку, оголяя белоснежное полотно, покрытое маками и фиалками. Намджун смотрел на это с толикой удивления: как же быстро может себя продать даже самый честный и самый искренний мальчик! Разве не это самый главный признак войны? Процесс обесчеловечивания и увядание цветов морали и истины. Быстро переодевшись, гадкий утенок побежал к зеркалу, начиная наносить на себя краски и улыбаясь. Идеальная кукла. Лучшая шлюха. Мужчина запер дверь на ключ и уселся в кресле, тяжело вздыхая и глядя на своего дорогого премьера в белых и красных красках, очаровательное ничтожество с ничтожной улыбкой на лице. Руководитель хлопнул в ладоши и включил запись музыки, чтобы юноша наконец отвлекся от своего отражения и начал работать. На самом деле, Намджун совершенно не разбирался в балете, поэтому не позволил утенку размяться, а сразу же заставил танцевать, отчего сначала Чимин удивленно выдохнул и пропустил несколько ударов сердца, но после через боль и возможность порвать связки подчинился, прогнулся. И готов бы был ботинки лизать этому человеку — только бы умереть среди бриллиантов камер и чужих похотливых взглядов. Лишь бы умереть, ощутив на себе вкус настоящей роскоши под ребрами и венами. Поднимая руки к небу и вознося их к самой земле, падая и умирая на полу, корчась в конвульсиях, ломая кости и разрывая сердце — так танцевал клоун, потерявшийся в своем ночном кошмаре. И вокруг него была только пустота. Неожиданно заиграла сирена, принося в музыку оркестра некое подобие ужаса. Мужчина кроваво улыбнулся и рассмеялся красным смехом, начиная хлопать в ладоши и чувствуя, как в дверь уже стучатся. Голоса кричали: «Пожар! Пожар! Выходите!» Но руководитель продолжал хлопал, продолжал таскать куколку за ниточки, не разрешая ему останавливаться. И Чимин танцевал и дальше, чувствуя, как в глубине его сердца зарождается отчаяние. И оно проросло сквозь глаза, упало на пол и разбило фундамент. Тяжелый взгляд — то, что так долго и искал Намджун, поэтому он не мог позволить ему остановиться. Пусть никто и не увидит, но это тот настоящий взгляд, каким и должен был обладать тот самый клоун. Сейчас этот танцор — сама вечность. И никто не разрешит ему остановиться. Ведь шоу должно продолжаться. И оно продолжится. Чимин танцевал, пытаясь докричаться до своего кукловода, но тот лишь улыбался и кивал головой, смотря на своего невероятного персонажа, на это одиночество. И юноша на самом деле был сейчас безумно одинок, потому что в комнате кроме него, казалось, не осталось ни одного здравого рассудка, потому что мужчина совершенно точно был сумасшедшим, если решил, что сможет спастись. И голоса начали кричать громче, они, словно птицы сумасшедшие, бросались на верную смерть и бились об эту чертову дверь, но Намджун не останавливал свой карнавал. Он продолжал смотреть на этот печальный танец и улыбаться. — Не волнуйся, пожар потушат, это ерунда, — сказал он, чтобы успокоить свою куколку. Но это не могло успокоить и без того уставшее сердце, поэтому танцор попытался остановиться, но мужчина недовольно ухмыльнулся и сжал ключ сильнее в своей руке. Начиная ронять слезы, гадкий утенок вернулся на свое место и продолжил танцевать, продолжил смотреть на того себя в зеркале. На свою идеальную марионетку по ту сторону реальности. И тот Чимин улыбался, начиная шептать сам себе: «Посмотри, во что ты превратился! Посмотри! Да ты же просто шлюха! Собаке собачья смерть!» И юноша танцевал, а слезы его катались по щекам и размывали краску, падали бело-красным кипятком и царапали пол. В комнате стало безумно жарко, поэтому вскоре весь грим гадкого утенка уже был стерт подчистую. Теперь это прекрасное лицо клоуна напоминало фантазию человека во время сонного паралича. Где-то розовые, где-то алые куски макияжа превращались в Марс на лице гадкого утенка, а Намджун продолжал улыбаться и хлопать, задавая ритм. Голоса стихли. Остались только сирена и эта тишина. Вскоре лампа под напором лопнула, лопнули провода — и наступило безмолвие в абсолютной темноте. Чимин остановил танец и подбежал к руководителю, начиная таскать его за плечи и умолять рыдающим голосом открыть дверь. — Хорошо, — наконец согласился он. Но стоило им лишь повернуть ключ в скважине, как горячий кусок дерева свалился в обратную сторону, позволяя огню заползти в комнату и начать хозяйничать. Может, это их жадность? Может, это их желание прославиться? Может, за ними пришло правосудие? Глупости. Ничего не бывает. Жизнь — парадокс, но человек ищет закономерности. Чимин сделал несколько шагов назад и судорожно начал оглядываться, пытаясь найти хоть какой-то выход — в комнате не было окон, в комнате было лишь зеркало, отражающее зверя цвета солнца. Намджун лишь пожал плечами: — Ну, видимо, нам придется умереть. — Что?! — заорал что было мочи танцор и зарыдал еще сильнее. — П-почему?! — Кто знает, маленький, кто знает, — он улыбнулся, — не плачь. Мужчина попытался тоже осмотреться, но огонь, словно Вторая мировая, ворвалась неожиданно, нежданно, утренними бомбежками. Руководитель взял гадкого утенка за руку и отошел к стене, а пламя змеями поползло дальше по деревянному полу, сквозь каждый уголок маленькой комнаты, роняя свои крики из солнечного тела и заполняя пустотой раскаленный воздух. У них не было никакой возможности выбраться, поэтому Намджун улыбнулся и присел на землю, чувствуя, как ядовитый газ заполняет его легкие и разум. Вскоре у них больше не было возможности дышать. Чимин плакал и пытался прижать к себе и серебряное колье, и кольца с рубином, и сережки из чистого золота. Только огню было все равно, кто они, ведь задача была одна — жить. И если жизнь пламени не могла совмещаться с жизнями этих двоих, то ему было наплевать. — Почему все так… Что я сделал не так… — Ты продал себя, — спокойно ответил Намджун, закрывая глаза, — а я предал себя. Вот и ответ. — Но… — Не думай об этом. Закрой глаза. — Это конец?.. — Может быть. Намджун попытался прижать плачущую куклу к себе и почувствовал, как тело его превращается в вату и начинает таять под весом такого огромного и безжалостного пламени. Их не придут спасать. Их не будут жалеть. И руководитель думал, что он умирает глупо, но эта смерть так кинематографична: глупый человек всю жизнь гнался за деньгами, торговал талантами, кутил и гулял, забывая и о жене, и ребенке, и о своей единственной любви. В детстве он пообещал себе, что найдет свое место в жизни. И ему казалось, что он выполнил это обещание, но вот его настоящее место: самое сердце пламени. И он заслужил, поэтому и не хотел спасаться. И он действительно предал сам себя, того себя, что приехал подростком в большой город и начал ложиться под чужие ожидания, спорить, играться с людьми. Этот клоун не кто иной, как сам Намджун. И мужчина хотел посмотреть на себя со стороны. Такое вот эгоистичное самоистязание. И руководитель надел свою маску на чужое лицо, не зная, что в его подарке будет один лишь яд. Поэтому Намджун обнял танцора и закрыл ему глаза, кашляя и засыпая, когда в комнате стало невыносимо. Огонь пополз по стенам и стал убивать все, что было так дорого, все, чего только могли касаться эти лживые руки. Из-за слез Чимин никак не мог потерять сознание, даже несмотря на налитую чугуном голову, несмотря на отчаянное, холодное сердце. Он плакал, чувствуя, как тот, кто и позволил всему этому случиться, падает на землю, как пламя безжалостно пожирает его. Не было криков. Не было аплодисментов. Они оба умрут, как и должны умирать предатели. А они именно такие. Иуды в сфере искусства. Гадкий утенок ронял свои тяжелые слезы и смотрел на свое улыбающееся отражение красными глазами, видя, как сзади него огонь заполняет все пространство. В какой-то момент он понял, что они сами заперли себя в аду, сами спустились с небес на землю и продали душу дьяволу, чтобы получить эту заветную славу. — Шлюха получила по заслугам, — не своим голосом прошептал он и улыбнулся, чувствуя, как огонь наконец схватил его тщедушное тело и начал разрывать на части, — прости меня, Юнги… Я тебе соврал. Будь счастлив. Пламя сохранило его тело и обглодало душу, напилось криками и заполнило комнату от потолка и до самого ада. И больше не было ни славы, ни искусства. Только глупая никому не нужная трагикомедия. И огонь рассмеялся, откидывая в сторону пепел. Вскоре здание рухнуло.

***

SVRCINA — Astronomical

Чонгук хватался за чужие руки и умоляюще смотрел на их хозяина, хватался, пытаясь снова и снова улыбнуться и вытирая кровь из носа. А Тэхен стоял и не двигался, стоял и молчал, боясь ответить и боясь сказать хоть что-то. Он знал, что не сможет исполнить эту глупую мечту, но мальчик умолял и умолял, не оставляя в комнате ни воздуха, ни тишины. — П-прошу тебя, отведи меня туда… Пожалуйста… Прошу т-тебя… Юноша отрицательно качал головой, пытаясь не плакать, глядя, как его друг корчится от боли и роняет тяжелые слезы, пытаясь улыбнуться и прося лишь об одном — отвести его на французскую выставку, о которой услышал по телевизору. Там должна была быть огромная надувная Эйфелева башня, а за ней должны были пустить салюты. И Чонгук просто не мог не увидеть это, просто не мог закончить все так, потому что это хотя бы иллюзия его мечты. Потому что он не мог просто умереть здесь, на этих грязных простынях. Он хотел хотя бы на одно мгновение стать ближе к тому, что люди глупо называют счастьем. Но Тэхен лишь отрицательно качал головой, не зная, как отказать ему. Но больной сразу же все понял, поэтому просто печально опустил глаза и стал трястись от обиды, начиная горько плакать. Он больной ребенок. Все верно. Они не должны быть счастливы. Старший надрывно выдохнул, садясь на кровать мальчика и гладя его по рукам. Мама пациента сидела напротив и смотрела на часы. Сколько им осталось? Сколько дней еще будет тянуться эта мясорубка? Сколько уже можно мучить их всех? Она бы хотела помолиться, но она уже ни во что не верила: ни в Бога, ни в Будду, ни в судьбу, ни в чудо. Ведь чудо на то и чудо, что случается не со всеми. И, возможно, если бы оно произошло в их семье, все бы вдруг перестали верить в чудеса. — Давайте сходим, — сказала она и горько улыбнулась, — давайте? — Но… — прошептал Тэхен и не смог больше и слова произнести, глядя в эти наполненные надеждой глаза мальчика. — Хорошо, давайте сходим. Юноша тоже улыбнулся и взял Чонгука за руку, а тот вытер слезы и благодарно посмотрел на маму. Кое-как они усадили больного в коляску, оторвали бесполезную капельницу и собрались бежать подальше от этих стен, подальше от этого одиночества и этого ужаса, поселившегося среди черных камелий. Ребенок не мог сдержать своей улыбки, он был так безмерно счастлив возможности выйти отсюда, что хотел кричать, но не мог: не было сил. Все трое вышли на улицу, в холодное очарование вечера. Где-то неподалеку слышались радостные крики, печальные ссоры. Кто-то куда-то бежал, а кто-то не спеша прогуливался по улочкам — все это те возможности, настоящую ценность которых понимаешь только тогда, когда ноги твои перестают двигаться, когда руки твои ватными палочками сползают вниз и не могут даже почесать свое затекшее тело, когда пальцы скручиваются в трупы эмбрионов и торчат иголками из земли. Тэхен ковылял на своем костыле, проклиная тех, кто лишил его возможности бегать в такой момент, а женщина продолжала улыбаться и смотреть на далекие звезды, еле-еле различимые на залитом прокисшим молоком небе. Она толкала коляску сына за ручки, а сам мальчик только и делал, что смотрел по сторонам и пытался запомнить и эти одинокие сосны, и эти пустые лавочки, и белые глазки фонарей, разбросанных вдоль маленьких тропинок этого одинокого парка около еще более одинокой больницы. Долго идти до праздника не пришлось. Вскоре яркие огни и французская музыка наконец зазвучали, запели в пространстве, заполняя и уши, и сердце. Но у этих двоих уже его не было, оставались только прогнившие тоннели чуть ниже висков. У женщины не было сердца, потому что оно у нее было подобно тонкому льду, на который упали тяжелые слова: «Нет, я не согласна на эвтаназию. Пусть умрет тогда, когда его организм сам решит это сделать». И горячая слеза. И трещины. И все это — огромное несчастье, пережить которое она была не в силах. У Тэхена не было сердца, потому что он отдал его этому ребенку, зная, что возврату такое не подлежит, зная, что это безумная трата органов, но это было не его решение. Глупое сердце само убежало в чужие руки, отражая в себе только искаженное ужасом лицо своего бывшего хозяина. И у Чонгука ничего под ребрами не было: пустота поселилась там еще в тот момент, когда его накормили вдоволь обещаниями, а встать он так и не смог. Когда волосы выпали. Когда погасло солнце. И когда он потерял возможность есть самостоятельно, а изо рта начали вываливаться не шутки и не слова о любви, а только уже свернувшиеся куски крови. Люди веселились, бегая туда-сюда, дети прыгали из стороны в сторону, кушая какие-то сладости и кружась вместе с зажженными бенгальскими огоньками. И все они были так счастливы, что и не замечали гниющий цирк около себя. Женщина улыбнулась и погладила своего мальчика по голове, указывая рукой на ту самую надувную башню с подсветкой. Тэхен положил на плечо Чонгука руку и крепко сжал в своих пальцах эти косточки, пытаясь сдержать внутренний крик. Они не могли радоваться этому по-настоящему, потому что все вворачивалось в воронку ужаса. Ребенок тоже улыбнулся и попросил подъехать поближе. Несмотря на всеобщее веселье, улыбаться все же было сложно. Юноша смотрел на это жалкое подобие башни и думал: «Ну неужели это все, что мы можем подарить ему? Неужели это все, что он заслужил за такое огромное горе?» И эти мысли в катушку скатывались, натягивали нервы, рвались. Женщина улыбнулась и приставила коляску к выступу, откуда лучше всего было наблюдать и весь город, и дальний салют. Территория находилась так высоко, что весь этот чертов Сеул был как на ладони, а все небоскребы были размером с муравьев, роющих свой путь на свободу. Тэхен присел на парапет и заглянул вниз, а там — пропасть и лесная гуща. В стороне от них была ярмарка огней и сувенирные лавки. Усадив мальчика рядом с его другом, женщина решила оставить их одних и уйти немного подумать: она больше не могла сдерживать слезы. Поэтому вскоре после ее ухода наступило одинокое молчание. — Знаешь, эта башня отстой, — сказал вдруг бывший премьер. — Да, вижу, но д-детям ведь нравится, — голос Чонгука дрожал, — и мне нравится. — Может, у тебя просто вкус плохой? — А ты проверь, — он улыбнулся. — М-мм, — промычал Тэхен, задумчиво надувая губы, — вот я, например, тебе нравлюсь? — Вообще н-нет! — Тогда у тебя нет вкуса, Чон Чонгук. И снова молчание. Звезда упала — небо окрасилось в алый. И начали падать облака, с болью ломая свои руки и ноги. И их языки где-то сзади замолчали навечно, похоронив свой голос ради этой неловкой тишины. Тэхен осторожно взял руку друга в свою и соединил их пальцы, не глядя на мальчика и не пытаясь узнать, что тот чувствует. А тот безумно хотел бы, чтобы это было навечно. Но вечности не будет ни у одного, ни у другого. И хотелось поступить эгоистично: попросить себя обнять, попросить взять вторую руку и пообещать что-то. Хотелось, но Чонгук прекрасно понимал: он умирает, он сделает больно этому человеку, если скажет о своих настоящих чувствах. — Можешь пойти позвать маму? Скоро будет салют, хочу, чтобы она тоже его увидела. — Она придет сама, не переживай. — Пожалуйста, позови… Я боюсь, что… Хочу, чтобы она была рядом. Юноша неуверенно посмотрел на мальчика, а тот улыбнулся и благодарно поклонился. Тяжело вздохнув, Тэхен расцепил их пальцы и поковылял на ярмарку, пытаясь не свалиться со своей поломанной ногой среди бегущих детей. Подойдя ближе, он увидел, как женщина плачет в сторонке, пытаясь выкурить сигарету. И юноша не смог осмелиться подойти к ней, но она сама увидела его и, натянув улыбку, кивнула, сказав, что скоро подойдет. Тэхен лишь поклонился и поплелся обратно, когда услышал громкий щелчок — первый салют запустили в небо. Дети подбежали к парапету, начиная радостно визжать. Их измазанные в карамели губы то и дело выдавали сотни эмоций. Бывший премьер замер, глядя на первый расцветший в небе лотос огоньков, а после направился быстрее к Чонгуку, но замер, понимая, что мальчик склонился слишком низко и держится за голову, видя, как из носа ребенка течет кровь, а рот изгибается в уродливом крике. Юноша тут же начал идти быстрее, пытаясь протянуть руку к своему другу, пытаясь дотянуть до него сквозь эту огромную толпу. Женщина вырвалась вперед и побежала еще быстрее, усаживая сына в коляску и уже надеясь увести его, но Чонгук схватился за ее платье и, вытирая кровь с губ, прошептал: — Пожалуйста, не увози меня… Пожалуйста… Мама, прошу т-тебя… Она смотрела на него, а в глазах — соленое море. Она не хотела плакать, потому что должна была быть сильной, поэтому просто смотрела на эту бледную холодную улыбку. Мальчик попросил усадить его обратно на парапет, так женщина и поступила, а сама снова отошла назад, закрывая рот рукой. Чонгук смотрел на этот огромный мир и на небо, усеянное цветами, улыбаясь. Тэхен вскоре добежал до него и присел рядом, кладя руку на плечо друга и пытаясь улыбнуться. Салют снова ворвался в пространство и огнем воспылал, начиная распадаться тут же, словно и сам мальчик. Чонгук — ракета, что так и не смогла увидеть свой полет через время. Ракета, упавшая при первых секундах своего взлета. Пока он думал об этом, больному стало еще хуже, но он сдержал свою боль и вдруг прошептал: — Знаешь, на самом деле… — Нет, не говори, — перебил его юноша, — я знаю. — Это хорошо, — он кивнул, — хорошо, что ты знаешь. Тэхен обернулся, чтобы узнать, плачет ли еще женщина, но вдруг почувствовал, как его охватывает ужас. Чонгук придвинулся ближе к краю и, целуя руку своего друга, улыбнулся. Старший был настолько поражен этим, что и не заметил, как мальчик оттолкнулся и начал скользить вниз. Схватив его за талию, бывший премьер тоже начал сползать вниз, в неминуемую пропасть. Женщина тут же бросилась к ним, но через улицу поехал карнавал. Разноцветные машины с танцующими людьми, поющими девушками, французскими речами. Она была готова, чтобы ее задавило, но какой-то мужчина держал ее и кричал: — Что, совсем сумасшедшая?! Не лезь под колеса, дура! Но женщина бы и в петлю полезла, и в болото — да куда угодно. Но ее держали, пока она рыдала и надрывно выкрикивала имя своего сына. А тот — уже за парапетом, тот — не мог перестать улыбаться. Тэхен отчаянно пытался держаться одной рукой за выступ и другой — за своего возлюбленного, нашептывая ему снова и снова: — Все будет хорошо. Юноша кричал и просил о помощи, но безжалостный мир обращал внимание только на карнавал, на башню и на салют, а на несчастье всем было наплевать: и своего хватало, и свое за пазухой не спрячешь. Люди продолжали зачарованно смотреть на танцоров, а бывший премьер надрывался, чувствуя, что скоро отпустит руку, что не сможет. Чонгук улыбался и просил отпустить его, просил просто позволить ему умереть, но юноша отчаянно продолжал держать его, понимая, что для него уже тоже нет обратного пути. И ведь сам он тоже так давно мечтал умереть. Сам он никогда не видел смысла в его существовании, он не хотел, чтобы ему было больно. А больно будет. Поэтому юноша расцепил вторую руку, но не ту, что держала его друга, а ту, что резалась о парапет. Упавшими звездами они с мучительной скоростью понеслись вниз. И, когда наконец все разноцветные огни прошли, открылась жуткая правда. Женщина, валяющаяся на коленях, увидела на той стороне улицы только коляску. Начав кричать от боли, она побежала туда и посмотрела вниз, но силуэты мальчиков уже ускользнули от нее. И была только тень. Последний салют разорвался на небе кровавыми ошметками — рухнула вселенная. Пока они летели вниз Тэхен успел лишь подумать: «А ведь ты так и не увидел настоящий Париж». А после — только пустота. Прыжок длиною в вечность прошел за одну секунду. Где-то в самом начале у них обоих остановилось сердце, кровавыми слезами они покатились вниз по вертикали лета. Им обоим больше не будет больно. И только в воздухе застоялся материнский надрывный плач.

***

Daughter — Smoke

— Юнги в коме, — произнес Джин, садясь напротив своего отца. — О, правда? Ха-ха, вот ведь пидор! Так ему и надо! — Правда?.. — подросток вытер кровь со своей щеки. — Ты действительно так думаешь? Думаешь, что он заслужил все это только из-за того, что гей? — А ты почему его защищаешь? Свинья в сюртуке. Юноша смотрел на своего отца с такой безумной ненавистью, с какой смотреть могли разве что голодные собаки на своего мучителя. Телевизор надрывно рассказывал какие-то ужасы: про горящие театры, про войны где-то на Западе, про одиночество — Джин ни о чем не мог думать, кроме этих жирных губ, сальных волос и огромного живота. Юноша тяжело вздохнул, а после злобно улыбнулся и швырнул кружку в телевизор, разбивая экран вдребезги. — Знаешь, почему? — он закусил губу. — Потому что я тоже гей. Я пидор, папа! Я тот, кого ты так ненавидишь! — Повтори это еще раз. — Я гей. Подросток выплюнул это прямо в лицо своему отцу, а когда тот поднялся, чтобы ударить сына, тот схватил молоток и безжалостно ударил им прямо по столу, показывая всю серьезность своих намерений. Он сдерживал все эти чувства так долго, что больше буквально не мог дышать. Ненависть переполняла юношу, выливалась из уголков глаз и капая слезами на пол. Джин вспомнил и свою вечно избитую маму, вспомнил, как она легла на рельсы, вспомнил своего брата, так и не родившегося, умершего под колесами вместе с отчаянием этой женщины. Глаза подростка налились кровью, а мужчина лишь злобно рассмеялся: да, это он, да, это его ярмарка тщеславия, это его погоня за деньгами. Это он превратил свой дом в вязкое болото. И теперь он еще и породил настоящего монстра. — Ну и что ты будешь делать теперь, пидор? — спросил мужчина, улыбаясь так, что его гнилые желтые зубы озарили темную комнату. — Убирайся из моего дома, чтоб я тебя вообще больше не видел. Что, понравилось сосаться с этим ублюдком? — Да, понравилось. И нравится. И будет нравиться. Я люблю его, вот тебе и ответ. Я люблю его, а вот ты никогда не умел любить. Но, знаешь, я больше не хочу быть тобой. Лучше пусть я всю жизнь проживу на мусорке, чем буду здесь, с тобой! — Что сын, что мать. Идиоты. Джин не выдержал, замахнулся и ударил молотком прямо по плечу отца, отчего тот разозлился еще больше, озверел, поднялся на ноги и схватил сына за волосы, начиная бить его лицом о разбитое стекло экрана телевизора. Чертова комедия. Юноша вырвался из рук отца, но тот быстро повалил его обратно, начиная бить огромными кулаками по лицу и выплевывая самые обидные слова. В этот момент подросток точно понял, что все это время он боялся бесчувственного идиота, который никогда не любил его по-настоящему, он все это время отталкивал единственного, кто безвозмездно дарил ему счастье и тепло. Но больше Джин не мог быть эгоистом. Он вырвался и стал тоже бить отца. Эта потасовка длилась еще двадцать минут, а за окном — салюты, за окном — тишина, в соседском доме не горел свет. — Знаешь, твоя мать, эта тупая шлюха, всегда говорила мне, что заберет тебя и уедет, но я не позволил ей! Хорошо, что она сдохла! Этих слов никто бы не смог выдержать, особенно такой вспыльчивый человек, как Джин, поэтому он снова схватил молоток и ударил им прямо по голове отца. Подросток не мог остановиться, поэтому бил снова и снова, чувствуя, как череп мужчины раскалывается, превращается в разбитый переспелый арбуз, как зубы выпадают и косточками валятся на пол. Руки, лицо, одежда — все было в крови. Джин замер, роняя молоток, и сделал пару шагов назад, понимая лишь одно: он убил его. Он убил его, поэтому теперь его ничто не могло сдержать. Теперь он проживет честную жизнь. Пусть он и угробил все, что так долго строил, пусть его презирают, пусть он сядет, но больше подросток никогда не будет врать о том, кто он такой, больше он не будет дарить улыбки тем, кого ненавидит, и боль тому, кого любит до слез, до крика. Умывшись, юноша вышел из дома. Предварительно забрав кошелек у своего отца, на эти деньги он купил огромный букет самых красивых цветов, потому что Юнги заслужил именно этого. Потому что это то, что он всегда хотел подарить своему мальчику. И пусть Мин его не простит, пусть откажется от этой любви — что угодно, но Джин знал, что будет долго кланяться ему в ноги. Ведь на самом деле он сам себя никогда не простит.

***

Глупый мальчик. Отец Юнги сидел у кровати сына, сидел над этим спящим солнцем и улыбался, а женщина спала в уголке. Врачи сказали, что он скоро должен выйти из комы, что ему нужен покой, но семья ни за что бы не позволила ему это сделать. Сын насильника и детоубийцы. Ненужный осколок болезненной памяти. Мужчина откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, вспоминая все те разбитые обещания мальчика и его разочарованные глазки. Глупый ребенок даже не понимал, что его никогда не любили, никогда не понимал, что ему всегда врали намеренно, чтобы потом обидеть, чтобы обида эта прошлась кипятком по его хрупкой душе. Все началось еще в тот момент, когда женщина, еле-еле живая, притащила свое тело домой. Она увидела дьявола во плоти, оттого и сошла с ума. Пробыв в гостях у маньяка целых пять дней, она терпела боль снова и снова, а потом, чудом уцелев, увидела эти чертовы две полоски. Но угрозы поступали без перерыва, а она мечтала жить со своим мужем, она хотела своего настоящего ребенка. И мужчина думал, что все правильно. Юнги никогда не должно было быть на самом деле. И раз не должно, то он никому и не нужен. Они оба на самом деле получали невероятное удовольствие, глядя на слезы своего ребенка. Им нравилось думать, что это частичка души того ужасного человека. И поэтому Юнги должен был расплачиваться за грехи своего отца. Женщина сладко спала, а мужчина смотрел на чужого сына и вдруг поднялся со стула, подошел ближе и погладил его по белоснежным волосам. — Жаль тебя, мальчик, не думай о нас плохо, — он улыбнулся, положил под одеяло сына того самого плюшевого котенка и добавил: — Ты хорошо потрудился. А теперь спи. Лучше тебе уснуть сейчас, потому что жизнь — совокупность боли, малыш. Просто умри. Умри ради своего же счастья. Юнги сладко спал, бродя среди лабиринтов своего сознания, а его «отец» отключил аппарат, позволявший дышать мальчику, отключил, безразлично посмотрел на сына, поднял на руки уставшую жену и вышел из палаты. Им было наплевать, что будет дальше, но теперь у них нет этого балласта. Что за чудесное чувство! Салюты за окном наконец закончились. И среди темных коридоров раздались гулкие звуки шагов. Джин бежал и задыхался, сжимая в руках букет и пытаясь выискать наконец палату возлюбленного. И когда табличка наконец показала такое заветное, такое сладкое «Мин Юнги», юноша ворвался в белоснежную комнату, но улыбка тут же спала с его лица. В маленьком лотосе из одеял лежал бледный мальчик. В отражении молчания были лишь полицейские сирены и новые шаги. И было отчаяние. Джин уронил на пол букет, затем — руки. Его катастрофа была мертва. — П-прости меня… П-прости, Юнги… Прости… Я… Я так люблю тебя… Прости… А дальше — безумный крик опоздавшего. После — протяжный гудок.