The Show Must Go On

Улица-суматоха. Декорации, выстроенные в плотный хрящ, нереальность, падающая с занавесом, маленький огонек надежды в хрустальной люстре. И пустота. Пустота, окружившая театр, обернутая на мизинцы, холодная и грязная. Танцоры шаровыми молниями вышли на прохладу этого места, чтобы возродиться несчастьем и несчастьем покончить с собой. Все вокруг так и кричало: ничто здесь не будет вечным. И Ничто было во главе всего сущего, когда бытие оборачивалось в фальшивую игру. И фальшиво играл оркестр, вытягивая из своих инструментов расчлененное тело Стравинского, позволяя публике оголить самих себя и приобрести статус «искусства». Да, это ведь и есть искусство: сидеть на мягких сидениях, наблюдая за фальшивками, чтобы почувствовать хоть что-то, наблюдать за талантом и молчать, чтобы не дай бог не спугнуть. Но ведь актеры не свечи, просто так их не потушить, поэтому все они ждали хоть какого-то лестного взгляда, хоть какой-то заинтересованности, но зрители продолжали просто бездельничать, умирая в своем несовершенстве, умирая в маленькой комнатке своей головы. Маленький гроб — их сердце, в нем — иглы. Улица запела и заиграла, музыка вдруг разбилась о сцену — началась эта самая суматоха. Коляды в своем наилучшем проявлении. Славянское веселье, которое мозг Ким Намджуна так и не смог уместить. И началась игра. Сначала забегали девушки в розовых нарядах, а рядом с ними — ничтожества в красных, мужчины, готовые прогибаться и погибать в болотной гуще за приказы. И они стали бегать вокруг девиц, прыгать, предлагая то свое сердце, то пистолет, но, глупые, не понимали: женскому глазу ни то, ни это не сможет приглянуться: им нужна трагедия и страдание, потому что это делает всех особенными. Нужна печальная история, чтобы заполнить в себе скверны и начать мироточить. Но икон здесь не было. Была только суматоха. И вскоре на сцену выскочили монстры: животные в людской шкуре в ужасающих масках. Кто-то нацепил львиную морду, кто-то — сам лик дьявола. И так они начали свой безумный танец, похожий на конвульсию, отгоняя дам и их кавалеров, заполняя улицу черным цветом. И сам свет перестал на них падать, а зрители отвернулись: негоже смотреть на свое отражение в гостях. А здесь они все были именно в гостях, потому что каждый из них мог лишь смотреть — не мог управлять. Из толпы выскочил черт с маленькими рожками, черт с черным телом и красными глазками. Его сущность волновала, будоражила и заставляла прятаться под кресло с красным бархатом, но все продолжали сидеть на своих местах, продолжали смотреть на это одинокое явление. А танцор, облаченный в этот безумный наряд, вдруг повалился на спину и стал выгибаться так, словно позвоночник ему кто-то ломал, словно его тело было натянуто на нити, но тянули их волоки: от шелкового пути и до варяг в греки. Черт походил на корабль, оказавшийся в проклятии шторма. И резко заиграла другая музыка, поднимаясь от самой земли и прорастая на сцене злом, по которому так и начали скакать дети, так и начали прыгать по ним жирные купцы с сальными волосами и щеками на всю Китайскую стену. Черт так и согнулся, растворяясь в толпе, а после вышла сенсация, устроенная самим Ким Намджуном. Бородатый, высокомерный, маленький, князь всея суматохи вышел на сцену и разразился пламенем, ведя за собой настоящего живого медведя в наморднике. И лучше бы намордник этот закрепить бы было на зрителях, заоравших от удивления, но никак не сделаешь этого: у животных не было денег, а у присутствующих здесь мужчин в дорогих костюмах и женщин с золотом в венах, конечно же, кошельки были пухлыми, жирными, такими же, как они. И поэтому именно медведь испуганно шагал по этой сцене в удушающем капкане страха от сотни глаз, резавших его кожу. А купец вел этого зверя сквозь суматоху и улыбался, сжимая в руках охапку денег. Около этого золота закружились девушки в разноцветных платьях, закружились и забились в истерике, протягивая свои тонкие ручки, пытаясь всеми силами достать до заветного богатства, потому что на улице никто жить не хочет, никто не хочет быть бедным, оттого и тянутся все за славой и за деньгами всеми силами. И так тянулись бедные актрисы, что руки себе ломали и падали, снова ломались сами и продолжали трупами тянуться за купцом. Но последний сломал третью сцену, сделал шаг вниз, к зрителям, и вдруг подбросил вверх деньги. Купюры полетели в разные стороны, и в разных сторонах они начали создавать войны. Жирные мужчины вдруг подорвались со всех давящих на бедра и живот мест, стали ловить короткими пальцами бессмысленные бумажки и обратно валиться на бархат, смешно улыбаясь и глупо причмокивая, словно им это вовсе и не нужно, словно это ради сувенира. Но Намджун, тоже сидящий в первом ряду, улыбался, зная, что этим свиньям нужна будет любая копейка, поэтому позволял им выхватывать деньги и со своих колен, оставаясь неподвижным божеством, создавшим эту суматоху. На сцену неожиданно выскочил кукловод и, махая волшебной палочкой, начал свой веселый танец: у него что ни день — траур, что ни слово — ужас. И в таком оцепенении он улыбался, позволяя раскупать себя на самые маленькие частички, на молекулы, каждая из которых в своем несовершенстве никогда бы не составила полную картину. Поцелуями Климта заиграли краски, забились в уголках глаз слезы. Намджун одобрительно кивал, а оркестр вдруг завял и начал из флейт и скрипок создавать неповторимый зимний мороз. Кукловод стал бегать из стороны в сторону, взмахивая руками, словно дирижер, а сам дирижер, размещенный под сценой, надулся, словно жаба, закрыл глаза и начал морскими волнами качаться из стороны в сторону. Два палача, стоящих поодаль от главного круга сцены, пожимали свои топоры и улыбались, готовясь сделать все возможное, чтобы эта суматоха никогда не закончилась, потому что вечно должен быть этот плач, вечно должно быть веселье. И если бы люди вдруг забыли все свои уроки географии и стали бы рисовать карту, то она уместилась бы на ладони, в самом сердце которой стоял бы этот театр, а на указательном пальце — завод по производству слов, за пределами этого — одинокий мертвый лес с черными соснами. И чтобы довести одно слово до бога и его жуков стоило лишь перевести его через всю территорию шрама, теряя смысл и поворачивая его вновь. Оттого и веселье здесь грустное, оттого и клоуны здесь только плакать могут. Чимин же стоял за кулисами, зная, что скоро и он должен будет выскочить туда, в свою самую заветную мечту. Юноша стоял с закрытыми глазами и тряс руками, молясь всем богам, чтобы у него все вышло. Он Петрушка, маленький клоун, он ничто и всегда им будет. Но ничто это синоним к «звезда», поэтому гадкий утенок даже дышать не мог от волнения. Суматоха продолжалась, создавая все новые и новые краски, фонтаном билась и одиноко стонала, а премьер все никак не мог успокоить свое бешеное сердце. — Все будет хорошо, — прошептал он и снова закрыл глаза, — у меня все получится. И выбежал в самый центр, начиная безумно плясать, а толпа загудела, завизжала, узнавая знакомое личико. И сам Чимин уже знал всех сидящих в первых рядах, да так хорошо знал, что носил на себе их сережки, их одежду, в себе — их слюну и другие белые жидкости. Пошлый и грязный мальчик — таким его видели окружающие. Маленький гадкий утенок — так его называл сам Ким Намджун. Юноша должен был подняться на пальцы, но вдруг почувствовал в своих пуантах лезвия, сразу же вошедшие ему в кожу и ноготь. Один из палачей вышел и замахнулся топором, прекращая действие. Чимин хотел заорать от боли, но балет — немое зрелище, актеры — инвалиды, поэтому от удара топора по спине он свалился, а из ткани пуант, резко окрасившихся в алый цвет, начала стекать лужицей кровь. Намджун обо всем этом знал, оттого и улыбался так кроваво и грязно, оттого и смотрел голодными волками на измученного танцора. А Чимин свалился на землю и, как и положено было Петрушке, разбил половину своей маски, лежа и содрогаясь. И вдруг все убежали, оставляя только это маковое поле и дрожащего мальчика, начавшего подчиняться партии флейты, одиноко играющей вдали. Петрушка стал дрожать и биться головой о сцену, начал изображать крик, сдерживая свой собственный и снова и снова обрывая нити. И он начал шататься, пытаясь подняться, но как ты на лезвиях-то встанешь? Чимин падал снова и снова, а потом поднимался и дрожал, а маска клоуна начала осыпаться, открывая миру взор на настоящее лицо дьявола. Но всем оно уже было знакомо: все его уже использовали в своих самых пошлых сценах. Намджун поднялся с места первым, начиная хлопать, а за ним последовали и зрители, когда последний вздох Петрушки озарила луна. Все начали хлопать, а бархат резко превратился в отчаянное гниение. И гной полился по полу, зыбучим песком затягивая в себя всякого, кто начал хлопать смерти, поддерживая все варварские методы этого мира. Мужчина хлопал Чимину так громко, так ярко улыбался, что у мальчика замерло сердце, а всякая боль перестала ощущаться. — Умница, — прошептал руководитель, — идеальная кукла.

***

Они сказали, что это ненадолго. Они сказали, что скоро это закончится, но это не заканчивалось. И оно не могло просто так взять и закончиться, поэтому Чонгук сейчас и лежал на кровати, не имея возможности пошевелиться, не имея силы сказать хоть одно слово. Эти несколько дней он буквально умирал, все его волосы выпали, оставляя после себя только желтую кожу. Мама сказала ему, что он похож на солнышко, но мальчик знал: он похож на урода, похож на умирающего ребенка, на холодное отчаяние. Его губы высохли от странного лекарства, ресницы выпадали и оставались на впалых щеках, почти ничего не осталось и от бровей. Это произошло так быстро, что больной просто не мог с этим смириться. Почему у него не осталось ничего? Он уже знал, что не вернется домой, потому что мама принесла ему оттуда вещи, чего до этого никогда не делала. Он знал, что не вернется домой, поэтому женщина поставила кучу статуэток различных зданий Парижа около кровати сына, окружая его тем, что когда-то было дорого всей его семье. И еще Чонгук знал это, потому что его мама перестала ходить на работу, а врачи начали заглядывать все реже и реже, словно не желая наблюдать за ним больше, несмотря на то, что до этого все они, словно мухи, крутились около него, надоедливо зудели. Мальчик больше не вернется, поэтому он мог только смотреть на экран своего телефона, вспоминая свою комнату и не зная, как с ней проститься. Он так долго выстраивал каждый ее уголок, так долго строил свои маршруты, а теперь эти карты заполняют белые пугающие стены и отражение в маминых глазах, боящейся даже посмотреть на сына. Тэхена он тоже не видел в последнее время, но так было даже лучше: никто теперь не мог его веселить или тревожить. Так лучше, потому что нельзя смириться со своей смертью, если ты счастлив, а с этим человеком Чонгук действительно становился счастливым. Но сейчас все исчезло. Была только эта закрытая палата, тазик для рвоты, трубочка для ввода пищи и плачущая мама. Женщина сжимала худенькие ручки сына и роняла свои слезы снова и снова, а он не мог даже ее успокоить. — Мам, ты ведь уже хочешь, чтобы я умер, правда? — вдруг спросил мальчик, глядя ей в глаза. — Ты ведь хочешь, чтобы я умер, потому что смотреть на такого меня невыносимо, да? — Нет, — строго сказала она, — хватит говорить такие ужасные вещи. — Просто признайся, что ты хочешь, чтобы я умер, признайся! Это ведь правда! Все хотят! Чтобы ни я, ни вы не мучились! — Хватит, Чонгук, прекрати этот цирк! Возьми себя в руки! Мальчик начал плакать, еле-еле дыша и повторяя одно и то же: «Признайся». Он хотел правды, потому что прекрасно ее знал, он хотел правды, потому что ничего другого и не могло быть здесь: все хотели избавиться от боли. Никто не хочет постоянно страдать, видя, как их близкий разлагается в свои-то пятнадцать. Женщина тяжело вздохнула и вышла из палаты, уходя к аппарату с кофе, где ее и встретил врач с болезненно-бледным лицом. — Простите, можно с вами поговорить? — вежливо спросил он. Женщина уже знала, что ничего плохого ей сказать не могут, ведь все самое ужасное уже случилось: ее сын лежал в палате без какой-либо возможности подняться, несмотря на все обещания. Он умирал, а она должна будет его похоронить, она должна будет видеть мертвое тело того, кого еще не так давно держала на руках в роддоме. И это было невыносимое чувство, это было болото со змеями и лезвиями, в котором она утопала по уши, без возможности даже в последний раз его увидеть. — Понимаете, скорее всего, у него скоро начнутся невыносимые боли. Это… Это будет агония длиной в несколько дней, а мы ничего не сможем с этим сделать, поэтому мы хотели предложить вам подписать соглашение на эвтаназию, — он осторожно посмотрел ей в глаза, — мы знаем, как это тяжело, но так ему хотя бы не будет больно. Это легкая смерть, о которой все мечтают, понимаете? — Понимаю… Она хотела бы сказать что-то еще, но в ней расцвели бездны, заполняя все ее тело безумной болью. Она смотрела на палату сына и все еще не могла представить, как будет держать его холодный труп в своих руках. В ней застыл крик, оный невозможно выразить словами. И если бы кто-то попытался описать это чувство, сначала он должен был бы взять лезвие и проглотить его, описывая свои ощущения. Жить без больного ребенка это как жить без руки или ноги. В какой-то момент ты чувствуешь постыдное облегчение, но после — смертельную тоску. Но женщина должна быть сильной ради своего мальчика, поэтому она смахнула слезы и собралась с духом, сжимая кулачки. — Если я подпишу, мне нужно соглашение сына? — Ну, в теории, конечно, да… Но лично мне кажется, что было бы лучше, если бы вы подписали, а потом мы бы увели мальчика на процедуры, вкололи бы жидкость, и он бы просто уснул. — Только навсегда… Врач похлопал несчастную по плечу и понимающе кивнул, уходя в другую палату. Если бы только можно было бы поменяться местами, сейчас Чонгук был бы счастлив, бегал бы по улицам и творил безумства молодости, чтобы наконец стать самим собой. Посмотрев на палату сына снова, женщина увидела Тэхена на одном костыле, подходящего к комнате своего друга. Юноша замер, замечая на себе пристальный взгляд, замер и посмотрел в ответ, прося разрешение на вход. — Почему все так несправедливо, — прошептала мама мальчика и кивнула, закрывая глаза. Бывший премьер вошел осторожно, почти невесомо и присел рядом. Несколько дней ему пришлось носиться по участкам полиции, чтобы каждому последнему псу объяснить, что с травмой он срок отрабатывать не будет. Несмотря на все недовольные взгляды, ему все-таки удалось добиться разрешения, поэтому теперь он был совершенно свободным человеком, однако радости ему это не приносило. За время своего отсутствия он окончательно разругался с Юнги, окончательно потерял те воспоминания об идеальном мальчике, потому что теперь перед ним лежал осколок печали без волос, с такими огромными впалыми глазками и россыпью аконита. — Зачем пришел? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от своих рук. — Р-решил, что ты тут скучаешь. — Да смысл мне уже скучать, — мальчик улыбнулся, — все равно скоро сдохну. — И что с того? Разве тебе не хочется еще немного пожить? — Нет, — строго ответил он, — мне больше не хочется! Ничего не хочу! Я хочу просто уже умереть!.. Чонгук остановился, заметив тяжелый болезненный взгляд напротив, остановился и снова опустил глаза, замолкая и уходя в себя. Тэхен осторожно подвинул стул и взял его руку в свою, зная, что потом будет об этом сильно жалеть, зная, что этому скоро-скоро придет конец. Мальчик не хотел смотреть на своего друга, но тот аккуратно развернул его за подбородок к себе и посмотрел в глаза пронзительными айсбергами. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросил юноша. — Что ты хочешь, чтобы тебе сказали? Что все ждут, когда ты умрешь? Ты действительно так думаешь? — Уйди, пожалуйста… — Чонгуки, ты глупый, если ты так считаешь, потому что больше всего на свете мы все хотим, чтобы ты жил. И ты тоже этого хочешь, поэтому и бесишься, но твоя ошибка в том, что ты пытаешься сделать себе же больно сейчас. Ты не пытаешься жить и не надеешься на это, но порой это единственное, что остается, понимаешь? Пока что ты не умер, поэтому не хорони себя раньше времени. Я еще хочу увидеть твою улыбку. — Почему? — Потому что… А дальше — ни слова. А дальше — бессилие. Тэхен не мог сказать ему правду, а Чонгук не хотел ее знать, несмотря на всю взаимность данных чувств, поэтом юноша опустил руки и склонил голову, разрешая тишине разрастись плющом между ними. Они помолчали несколько минут, но после Чонгук тяжело вздохнул и сцепил их пальцы. — Потому что мы друзья, да? — Да, — неуверенно улыбнулся юноша, — потому что мы друзья. — Хорошо, что только друзья. Мальчик вновь замолчал, а Тэхен взял его второй рукой и нежно улыбнулся, вдруг вспоминая, с какой ненавистью на него утром смотрел грязный, испачканный в мусоре Юнги, вспоминая, как он выплевывал слова вместе со своими губами. И бывшему премьеру стало безумно стыдно за свое безразличие, но он не умел извиняться, поэтому неожиданно обнял Чонгука и прижал его голову к себе, начиная рассказывать тому какие-то сказки. Они оба хотели забыться.

***

— Юнги, ну хватит, послушай! — кричал пьяный Джин. — Ну давай же, иди сюда, я тебя обниму, давай, как и прежде! Подросток сжимал в руках биту и дрожал, глядя на этого пьяного монстра. Его сосед шатался из стороны в сторону, а под его ногами умирала ночь, падая куда-то под землю, проваливаясь и рассветом разливаясь на небесах. Принц больше не хотел позволять другим людям мешать ему жить, он больше не мог терпеть эту ноющую, зудящую боль в груди всякий раз, когда другие сухо отвечали «спасибо» за спасение и не делали ничего, даже если он оставался без скелета и без органов. И сейчас чудовище снова требовало от него жертвы, снова хотело, чтобы тот подчинился, прогнулся, чтобы поцеловал и сказал, что все будет хорошо. Джин продолжал смотреть на него пьяными глазами и шататься, протягивая руки вперед. Почему-то, в этот момент подросток вспомнил каждую рану, которую ему нанес этот человек, каждый поцелуй, который был оставлен на этой белоснежной коже с этой безмерной горечью. Юнги посмотрел на него еще раз, посмотрел сквозь и вдруг замахнулся битой на этого человека, но юноша ловко выхватил оружие из рук соседа и повалил самого принца на землю, обнимая его и вдыхая такой знакомый аромат. Руки сами вознеслись к небу, сами упали и разбились. Мальчик превратился в стеклянную фигурку, подаренную глупому ребенку с ДЦП, руки которого то и дело трясутся, трясутся и не могут ни за что схватиться. Они лежали в изумруде этой травы, продолжали умирать от тепла друг друга. Юнги позволил себе на секунду забыться, закрыл глаза и попытался обнять этого человека в ответ, потому что Юнги —глупый идиот, потому что он ничтожество, которое верит в жалкое счастье. — Я люблю тебя, — прошептал Джин. — А тебе хватит смелости сказать это в трезвом виде? — Какая разница? — Ответь. Джин отрицательно помотал головой — разбилось сердце. Мальчик под ним сломался и задрожал, но юноша лишь крепче его обнял, зная, что отца сейчас нет дома, поэтому они могут спокойно делать все, что захотят. Оторвавшись от этого бархата, старший заглянул ему в глаза и увидел огромное море из прокисшего молока. Юнги словно смотрел на него через пленку собственной печали, смотрел и разрывал внутри себя черные дыры собственными руками. Мальчик резко отвернулся и посмотрел на звезды, проглатывая их, словно лезвия, и вдруг начиная шептать: — Помнишь, как мы впервые поцеловались? Ты напился впервые, мы сделали это у тебя дома, помнишь? Или как мы впервые сделали это? Ты никогда не говорил мне, что любишь меня, ты всегда отрицал эти чувства, а сейчас вдруг решился? Потому что ты так пьян, а твоих друзей нет рядом, верно? Ты говоришь мне, но, знаешь, я всегда это знал и без твоих слов. Так что лучше бы извинился за все те разы, когда разбивал мое сердце. Но и это ты должен был сделать раньше, потому что сейчас мне уже все равно. — Ты врешь, — Джин снова его обнял, — тебе не все равно, не может быть все равно, я чувствую, как ты дрожишь. — Нет, мне все равно. Я больше не хочу знать о тебе ничего. Но не было ушей, не было звуков. Молочный принц говорил сам себе, кричал в свои же руки и умирал от тяжести своего же взгляда, потому что этот пьяный монстр ничего не хотел слушать, не хотел слышать и не хотел понимать, лишь забирать чужое тепло. Юнги больше не мог терпеть это, поэтому ударил Джина в грудь и попытался уползти от него, но юноша поднял его на руки и понес в свой дом, потому что там было пусто, потому что там никто не смог бы их увидеть. И мальчик вспоминал все то, что сказал ранее. Он вспоминал их первый поцелуй, когда им было всего лишь по двенадцать лет. Тогда их окружали только грязное белье, бабочки и пьяные крики родителей на первом этаже, тогда еще все было так сказочно и сумбурно. Старший долго не решался это сделать и все спрашивал, можно ли ему дотронуться, можно ли сделать шаг, можно ли коснуться, а принц только и делал, что кивал головой, пытаясь закрыть свои красные от смущения щеки. И когда губы их наконец соединились, они так нелепо стали пытаться двигаться, повторяя за взрослыми, что даже сейчас Юнги улыбался, распарывая свои губы и разрывая все нитки, коими было сшито его тело. И тот поцелуй был такой детский, кто же мог знать, что это детонатор атомной бомбы. И вскоре должен был произойти взрыв. Мучительные годы ожидания. Наконец подросток получил возможность взорваться. — Отпусти меня, иначе я ударю тебя. — Ну хватит уже, у меня никого нет, я так пьян, давай сделаем это… — Только если ты скажешь своему отцу, кто ты на самом деле. — Я скажу. — Нет, тебе не хватит духу, поэтому отпусти меня, черт возьми! Юнги ударил его по щеке и свалился на землю, пачкая одежду и снова раздирая свои руки. Быстро поднявшись, подросток схватил Джина за руку и швырнул это пьяное тело в дверь, садясь ему на колени и злобно глядя в эти глаза. Старший испуганно смотрел на свою любимую катастрофу, продолжая пытаться схватить ее за щеки и снова поцеловать, на что принц лишь коварно улыбнулся. И он вспомнил, как лезвиями по нему проходились эти руки, как кипятком его резала память всякий раз, когда этот человек поступал с ним так, когда целовал в библиотеке или оставался на ночевку, чтобы удовлетворить свои потребности в том, чтобы быть любимым. Разум разбух гнойной раной, воспалился еще больше и вдруг лопнул, начиная выливаться в душу. Аппендикс холодного сердца. Юнги улыбнулся и прошептал: — Хочешь покажу тебе, как я твои поцелуи ощущаю? Прошептал и впился в чужие губы, но не нежно, не жадно, не страстно, а грязно и пошло, начиная сразу же хозяйничать в чужом рту, а после вдруг кусая язык старшего и начиная вгрызаться в него что было мочи. Джин сдавленно закричал и вжался в дверь, пытаясь оттолкнуть от себя этого сумасшедшего, но принц был неумолим, он продолжал кусаться, продолжал ерзать, вознося руку и направляя свой удар в пах несчастного, чтобы точно описать те чувства, через которые этот человек заставил его пройти. Оторвавшись от чужого языка, Юнги поднялся, выпрямился и, не вытирая кровь, просто оставил свою жертву там, около двери. — Но я действительно люблю тебя, — прошептал старший. — Люби меня не только пьяным. Быстро забежав к себе домой, принц захлопнул дверь и зашторил окна, не обращая внимания на удивленных родителей. Они сидели на его маленьком диванчике и пили водку. Голова его матери покоилась на коленях мужа, она плакала и все что-то шептала, что-то говорила, но подросток ничего из этого не хотел слышать. Увидев, что из его рта идет кровь, женщина резко подскочила и схватила сына за волосы, начиная смотреть на него безумными глазами и улыбаться, словно губы ее кто-то зажал в уголках иглами с наркотиками. Юнги попытался отбиться, но женщина лишь схватила его еще крепче и повалила на свое место, зажимая руки мальчика и продолжая смотреть ему прямо в глаза. А отец семейства просто продолжал сидеть и трясущимися руками резать хлеб для закуски. — Пап, пожалуйста, да успокой ты ее! — крикнул подросток, но мужчина даже не посмотрел в его сторону. — Сама успокоится, не сделает же она тебе больно. — Пап… Юнги почувствовал себя загнанным в клетку зверем, а женщина, словно посетитель зоопарка, улыбнулась еще шире, выхватила нож из рук мужа и стала водить им по тонкой коже сына, продолжая раз за разом что-то шептать, что-то делать и играться. Мальчик был для нее не больше, чем просто игрушкой, маленькой куколкой. Женщина начала водить ножом под одеждой и надавливать, чтобы оставались маленькие ранки. — Пап, ну сделай хоть что-нибудь! — Твоя мама больна, ты же знаешь, ей нужен отдых. И снова крошки полетели на пол, снова фургончик затрясло от холода. Подросток попытался отпихнуть от себя свою маму, но та крепко держала его, надавливая на еще не зажившие раны, на пах, на разбитые колени, надавливая и начиная резать его кожу снова и снова, нанося маленькие, но точные порезы. Мужчина открыл селедку, явно украденную в ближайшем супермаркете, начал пить и закусывать, забывая обо всем на свете. — Нужно быть добрыми с людьми, мой мальчик, тогда они к тебе потянутся, — сказал он, — вот будь добр со своей мамой, она тебя и полюбит. Слова его смешались с довольным причмокиванием в то время, как у его сына все тело болело и ныло, как его живот скручивался и поедал сам себя. Комнату заполнил мерзкий чад, но окна открывать никто не стал. И женщина вдруг снова схватила сына за волосы и начала бить его головой о столешницу, только теперь ее слова были отчетливо слышны, теперь Юнги мог услышать каждое и проглотить их значение, выплевывая кровь. — Сын насильника, чертов сын насильника! Я убью тебя! Я убью тебя, потому что ты тоже такой! Сын вора вором станет! А ты будешь насиловать бедных женщин! Я убью тебя. — Папа, ну пожалуйста, — мальчик вырвался из рук матери и попытался спрятаться за отцом, — пап, пожалуйста… — Сынок, не бери в голову, она ведь не в своем уме. — О, я в своем уме, — ответила она, начиная плакать и сжимая в руках нож, — это ты защищаешь его! Зачем?! Он не твой сын! Он сын насильника! — Что?.. Разорвалась вселенная, начиная ронять слезы на хрупкие плечи подростка. Он посмотрел на отца с надеждой, но тот лишь отвернулся, а женщина продолжила плакать и говорить, как ее изнасиловали, как ее чуть не убили и как ей чуть голову не отрезали, потому что этот маньяк хотел для себя ребенка, хотел вырастить такого же, но по случайности умер, поэтому все беды с младенцем пали на плечи этой несчастной семьи. Она орала, что Юнги — порождение чужого желания и похоти, а не человек, а лицо ее становилось все более и более страшным. И все затихло в тот момент, когда из глаз подростка полились слезы. — Думаешь, ты можешь плакать, уродец?! Ты сын маньяка! Ты такой же, как он! — Папа?.. — Ну что? Что ты хочешь от меня, Юнги? — вскинул он дрожащими руками, роняя хлеб. — Это правда? — Ну правда, что с того! Вот, хлеб уронил из-за тебя, видишь! Сейчас сам его есть будешь! — Это правда… Ноги подкосились, а внутри что-то точно сломалось, разрушилось. Его реальность лопнула в одну секунду, поэтому дышать стало почти невозможно: все эти гнилые слова и взгляды заполнили легкие — они стали тяжелыми мешками и повалили тело подростка вниз, но женщина вдруг заорала, как сумасшедшая, заорала и набросилась на сына, вставляя нож ему прямо в живот. Юнги смог лишь слегка ухватиться за ее платье, а после упал на пол и начал кашлять кровью, а мужчина тем временем наконец допил свою водку и просто завалился на кровать сына, тут же засыпая. Мать могла зверствовать и дальше: она ударила сына еще раз и еще раз, пока тот не закрыл глаза. — Так тебе и надо! Так тебе и надо, уродец! — Я… — прохрипел мальчик. — Я мало старался, да?.. Я недостоин даже… Я… — Заткнись! — крикнула она и полоснула лезвием по его губам. Джин, услышав странные крики, поднялся и пьяно потащился к дому соседей, заходя со второго входа и замирая на месте. Его катастрофа лежала среди ряс королей, дрожащими руками пытаясь остановить бушующую мать. Отрезвев, старший откинул ее в сторону, подхватил мальчика на руки и со всей дури побежал в ближайшую больницу, чувствуя, как тот, кому он так и не смог признаться по-настоящему, исчезает у него прямо на руках. Всему наступал конец. И миру тоже.