Palpitation isn't traced

Голоса сливались в сплошную какофонию звуков, они накатывали волнами, отдаваясь пульсирующей болью где-то в области виска. В воздухе пахло вязкой, мокрой и холодной кровью. Была ли это кровь — его не интересовало. За то те чёрные точки на потолке были куда интереснее. Они бегали туда-сюда, из одного угла — в другой, и ему казалось, что он слышит топот их маленьких ножек. «Они обуты? — мысли были вязкие, они будто плавали в тумане из молока, а он продолжал всматриваться в расплывающиеся чёрные точки. Их было много — или мало — но он смог насчитать пятьдесят штук. Возможно их было куда меньше — Надеюсь что да, ведь бегать по потолку не легко, и ноги могут покрыться царапинами. Царапины часто болят. Надеюсь, они обуты» Точки всё не останавливались, а даже наоборот, ускорялись и множились — росли в геометрической прогрессии — заполняли собой весь обзор, отдаваясь неприятным покалыванием в глазах. Когда мальчик моргал, пытаясь отогнать лезущих отовсюду, наглых и невоспитанных (это их должны наказывать) чёрных точек, вместо ожидаемого облегчения, глаза ещё больше жгло, а голова — да и всё тело — наливалось свинцом и ныло, кричало и стонало, а разум был так далеко. Далеко, где-то вместе с теми милыми точками. Они сновали туда-сюда по потолку и мальчик чувствовал, как их нежные лапки скользят по его щекам, утирая слёзы, кровь и ту засохшую, неприятно пахнущую, липкую, вязкую жидкость. Он не хотел думать о том, чем могла быть эта жидкость. Шурх-шурх. Кажется, точки остановились. Шурх-шурх. Ан нет, показалось. <*^*^*^*^*> То утро пахло беконом, яичницей и сладким, душистым чаем с бергамотом. То утро было пасмурным, серым и хмурым, прямо как уличный кот по кличке Авокадо. Кто дал ему такую глупую кличку? Разве это должно волновать его? Вряд ли кот думает о том, как его зовут. По крайней мере, так считают его тётя и дядя. Мальчик спрашивает у них, можно ли ему выпить чаю, ведь чёрные точки не смогли согреть его этой ночью. Их тонкие, лёгкие тела, почти не источающие тепло, не помогли мальчику. Он очень замёрз этой ночью. Он за свою просьбу ловит затрещину, сминающую его кожу и рвущую наружу крик, что комом голода и невыплаканных слёз стоит в горле, заглушает всё, заставляет жалобно хрипеть и падать на колени, прижимая руки к глади собственной груди. Тонкие кости не спасают тело от удара. Носок фирменного сапога проходится по его рёбрам, бередит старые раны и наступает на лёгкие — кажется внутри него что-то оборвалось и хрустнуло — но кому какая разница? Ему смеются в лицо и плюют в глаза. Как ни странно, но попадают. Кажется, так и до конъюнктивита не далеко. Но мальчик не знает, что означает слово «конъюнктивит». Он так же не знает, как его зовут. Но кого это волнует? Если мальчик не знает значения слова, да и к тому же он никогда и не видел этого самого «конъюнктивита» в действии — то как его может это волновать? Ровным счётом так же никого не волнует и боль, и голод, и холод, который испытывает мальчик. Но, возможно, это волнует Авокадо. Авокадо жалобно мяукает, когда мальчика вышвыривают из дома на дорожку. Кажется, мальчик распорол себе щёку о камень. Тёмная, вязкая, густая как майская ночь — пропитанная ароматом корицы и морского бриза, наполненная звёздами и романтическими планами под аккомпанементы цикад — кровь тяжёлыми, обжигающими каплями спадала с подбородка на мощённую диким камнем дорожку. Мальчик часто думает о том, почему этот камень назвали диким. В детских книжках с картинками (которые мальчику удаётся утянуть из-под носа своего кузена, который подозрительно похож на свинку с фермы, которая говорит «хрю-хрю») дикие животные — это лисы, медведи и кляксы, оставшиеся после того, как «Дадличек» (мальчик думает, что возможно этот «Дадличек» — имя его кузена. Хотя этого свиноподобного ребёнка называют и по-другому) испачкал и порвал страницы книжки, а оставшиеся в живых животные перемазаны в варенье. Мальчик ещё не очень хорошо читает, но голова у него вроде как работает, так что он быстро смекает, что кляксы эти — вовсе не животные, и уж совсем не дикие. Мальчик знает немного диких животных, но ему кажется, что камни — это не животные, и уж тем более не дикие. Однажды он спросил дядю о том, почему камни на их дорожке называют дикими. Ответ не заставил его долго ждать: мальчику прилетело по черепушке тяжёлой рукой, и он повалился на дорожку, мощённую диким камнем. Дядя ударил его по голове ногой и плюнул. Попал прямо в глаз. Опять. В тот день мальчик понял, что у него много имён. Тётя звала его негодник, паршивец и ненормальный. Дядя звал его ублюдком, бастардом и уёбком. Кузен называл его полоумным, придурком и девчонкой. Авокадо мяукал, когда видел его. Все остальные звали его «Гарри» <*^*^*^*^*^*> — Поднимайся, ребёнок! Приготовь нам завтрак! — Визгливый, кажется, сухой, крик тёти неприятно резал слух, сродни гвоздю, которым юлозят по стеклу. Такой противный и высокий, что невольно закрываешь уши, сгибаешься в три погибели и кричишь не своим голосом молитву, бьешься челом об землю и скулишь — катаешься по полу, как подбитая в дворовой схватке собака, которой так осточертела коробка под балконом и жестокие дети, швыряющие в дырявую шкуру камни и палки. — Быстрее! Поторапливайся, негодник! Да смотри чтоб не дай Бог не подгорело! Сухая, ломкая как тростник, тонкая — облаченная в немного прозрачную кожу, что через неё просвечиваются вены — рука с силой тарабанит словно по крышке гроба, в дверь (проход?) в его скромную обитель два на два. Чёрные точки в панике разбегаются и прячутся по углам, сверкая агатовыми глазками изо всех щелей. Их рты, открытые в немом крике страдания, казалось, впитывали всю боль, и Гарри думал, что маленькие чёрные комочки не должны страдать за него. Мальчик поднялся с кровати, тихо охнув от боли в рёбрах, и медленно, еле перебирая ногами, посеменил (хотя куда семенить? Тут суровая каморка два на два — особо не походишь) к дверце. Металл обжег ставшую грубой из-за постоянного принудительного труда ладонь, и мальчик со свистом втянул в себя воздух. Ему нельзя кричать и чем-либо показывать свою неудовлетворительность предоставляемыми условиям жизни, хотя, скорее, тут больше подходит слово «существования», но это мало кого должно интересовать. Малыш открывает дверь, морщится, словно от зубной боли, и выходит в коридор. Утром в доме холодно, и мёрзлый воздух шлейфом стелется по полу, поднимаясь на двадцать сантиметров вверх, так, что нежно оглаживает бледные, стёртые в кровь пятки и лезет выше, прижимаясь всем своим эфемерным телом к икрам. Гарри осторожно ступает по полу, оглядываясь, как охотник за сокровищами из фильмов, которые ему украдкой удаётся подсмотреть из щели. Мальчик не помнит, когда эта щель появилась, но, видно, из-за того, что дядя не замечает (или не хочет замечать) её, то появляется робкое предположение, что Верон сам и сделал эту щель. Чтобы поиздеваться. Хотя, казалось, куда уж больше. Кухня встречает мальчика уютом, сравнимым с пыточной камерой. Глядя на все вещи, до куда доходит взгляд мутных бутылочных стекляшек, мальчику хочется кричать, плакать и убежать. Бежать так далеко и так быстро, чтобы никто и никогда не догнал. Даже дядя Верон на своей новой машине, и тот милый полисмен, предлагавший конфетку и подержать пистолет в руках, да даже Авокадо — чтобы никто не догнал ускользающую тень Гарри. Он хочет уйти отсюда. Из Англии тело, из души — Англию. И уехать жить за океан — неважно за что, неважно с кем — просто уехать. Может, во Флориду, а может — в Мичиган. А может вообще в Канаду. В Торонто. Да, так он и поступит. Но сначала — завтрак. Готовка всегда была проблемой насущной как для Гарри, так и для его тёти — высокой женщины с длинной шеей и лошадиным лицом, обрамлённым, словно нимбом, золотистыми волосами — так как оба они были вынуждены ютиться на одной кухне, явно не рассчитанной на двух человек. Изначально Петунья ещё пыталась помогать нерадивому племяннику с готовкой, но со временем она сдалась, полностью повесив завтрак-обед-ужин на Гарри, изредка лишь показывая ему новые блюда, которые следует приготовить. Сама же женщина предпочитала заниматься десертами, не доверяя такое важное дело подкидышу, так как именно сласти были в почете в её семье. Порой Гарри перепадали лишние кусочки десерта, которые просто не вписывались в общую картину, или выходили не так, как хотелось миссис Дурсль. Хотя, временами, мальчику отдавались сладости за, как привыкла говорить Петунья, хорошую работу. Но это явление имело место быть чрезвычайно редко, как и то, что тётя хвалила своего племянника. — Продукты в холодильнике, приготовишь сегодня яичницу с беконом. — Сказала тётя с другого угла комнаты, не отрываясь от протирания стёкол за красивыми занавесками, (жаль, что только занавески на окнах тут красивые) и чуть погодя, добавила: — да смотри, чтоб не подгорело. Мальчик смиренно кивает головой, и нетвёрдой походкой идёт к холодильнику, пестрящему множеством карточек и напоминаний, написанных на цветной бумаге цветными ручками и фломастерами, прикреплённые многочисленными магнитиками, стоящими в своём немом наблюдении в маленькой коробочке на полке, возле коробочек с сахаром, солью и другими специями. Гарри тянется к ручке, и медленно её поворачивает. В тот же миг ему в лицо ударяет поток морозного воздуха, и яркий свет люминесцентной лампы. В холодильнике почти не было места от обилия и разнообразия еды, качество которой никогда не отставало от количества. Тут уж расстарался Верон, знаток торговли и, как он временами выражался, накручивая на толстый палец жёсткие и плотные, как щетка для обуви, усы, правильных мест. Изначально Гарри было ещё интересно, что же эти «правильные места» из себя представляют, но дни сменялись днями, и интерес быстро поутих, оставляя лишь сонные вопросы, которые, выныривая из вечной сладкой дрёмы, отзывались и требовали что-то невнятное, возможно, ответов, но никогда не дожидаясь их, вновь проваливались в приятное небытие. А Гарри, как бы, даже не настаивал, да и кто он такой, чтобы настаивать? Мальчик мог бы попробовать выяснить это, но желания подставляться под горячую руку (а он был уверен, что рука будет горячей) желания не было вовсе никакого. За недолгими размышлениями, в которые погрузился маленький разум Гарри, его тело успело выудить из холодильника довольно увесистые ингредиенты, сложить их на столешнице приятного кремового цвета, достать сковородку и дощечку для разделки мяса. Только вот зачем последнее — непонятно, но тятя Петунья обычно ругается, если её племянник не достаёт эту гладкую деревяшку в форме груши, поэтому, даже если ему кажется это глупым — у мальчика есть действительная отговорка, так нужно. В готовке он не видит особой потребности, но не смеет сказать об этом тёте, которая за своё любимое дело может запереть в чулане на неделю, и запретить видеться с Авокадо. А так как серый, хмурый, как английское небо, и худой уличный кот стал настоящим другом для такого же серого, бесконечно печального и несчастного худого мальчика, Гарри просто не мог позволить себе пройти мимо животного, которое показательно избегало жирных комков шерсти мисс Фигг, полоумной соседки, и подобно самому мальчику, с трудом выживало. Зеленоглазый совсем недавно подружился с Авокадо, но с самой первой встречи мальчик отчаянно захотел, чтобы кот жил вместе с ним. Гарри даже был не против делить с животным еду и постель, только чтобы серый бродяжка остался с ним. Однажды мальчика заперли на неделю, и тот уже потерял надежду на то, что Авокадо будет его ждать на их обычном месте. Но кот ждал. С тех самых пор Гарри припрятывал лакомые кусочки мяса (или чего-то такого же вкусного) с завтрака, и подкармливал животину. Где-то на улице завыла сирена, завыли коты и зарычали собаки. Часы с кукушкой в гостиной пробили несколько раз — сколько — он не считал. За окном, на дорожке показалось знакомое серое пятно, которое буквально срослось с серостью асфальта своей грязной, пахнущей тухлой рыбой, всклокоченной шерстью. Авокадо ждёт Гарри возле дома, за калиткой, смотрит своими грустными ясными синими глазами в ставни, мяукает и неловко переминается с лапы на лапу. Гарри слабо улыбается, и возвращается к готовке, гонимый мыслями о скорой встрече с другом.