Palpitation isn't traced

Мельница – Master of the wind Sarah McLachlan – Gloomy Sunday Когда красивая белая дверь открывается перед ним, Гарри будто чувствует, что за его спиной появляются крылья – он отталкивается носками потёртых ярко-красных кед и – чудо! – летит на встречу выходу, будто обезумевшая от заточения канарейка. Мальчик вырывается из оков душного дома и сразу же – со старта в карьер – бросается по дорожке, вымощенной диким камнем, к сияющей в утреннем, ещё пока тусклом и дрожащем, розовом свете калитке, еле слышно скрипящей на неощутимом ветру. Мягкие солнечные лучи озорно блестят за толстыми стёклами старых очков, чудом лишь держащимися за хлипкую, единственную оставшуюся в живых, дужку. Вторая была безвозвратно утеряна, павшая в неравной схватке, в колючих парковых кустах. Проворно, уже отточеным движением Гарри захлопывает калитку, и, на сколько позволяет искалеченное тело, срывается на бег: он знает, что Авокадо последует за ним, поэтому даже не оборачивается, продолжая игнорировать ноющую, тупую боль, которая, казалось, уже стала полноценной частью жизни, такой же, как серый, хмурый кот. Гарри останавливается только тогда, когда дом номер четыре остаётся далеко позади, а впереди уродливыми салатовыми пятнами маячат колючие парковые кусты. Сердце нещадно бьется об грудную клетку, изрисованную, словно кистью горе-художника, бороздами старых шрамов и новых грязно-жёлтых синяков, мерзлотным пауком притаившихся на худенькой мальчишеской груди; мальчик прикладывает ладонь к нему, поглаживает трепещущее как пичужка в ладонях, сердце, через слой своей плоти. От мягких прикосновений износившийся орган начинает затихать, но его стук отдаётся шуршанием листьев в ушах – на это Гарри лишь закрывает глаза, так как гоняющий кровь агрегат начал барахлить ещё с прошлого года. Но никто не знает об этом, кроме самого сердца, зеленоглазого мальчика и уличного кота Авокадо, чёрной тенью скользящего за своим хозяином. Когда орган приходит в относительный порядок и перестаёт беспокоить владельца за зря, Гарри разворачивает зеленую бумажную салфетку в мелкий белый цветочек, чтобы достать оттуда четверть буханки чёрствого ржаного хлеба, и кусок сырого бекона для Авокадо. Кот еду встречает радостным попискиванием, и вылилизыванием шершавым розовым языком огрубевшие ладони мальчика, когда тот кладёт на землю немного мятую белую бумажную салфетку (предусмотрительно захваченную вместе с цветастой) а на неё – сырой бекон. Бродяжка смотрит на Гарри своими грустными ясными глазами – он ждёт приглашения начать трапезу – и мальчик в ласковом жесте указывает на еду, смотрит на кота и мягко проходится пальцами между его ушей. Получив своеобразное приглашение к началу трапезы, Авокадо накидывается на еду, словно голодающий, хотя к чему тут условности? – он и есть голодающий. Солнце поднимается из-за горизонта лениво, будто жирный, ленивый слизняк, который настолько потяжелел, что сама мысль о движении претит ему. Гарри переводит взгляд на маленький оранжевый шарик, стыдливо моргающий единственным янтарным глазом, закрываясь тёмными подолами косматых облаков. Мягкий, несмелый, смущенный собственной недолговечностью розовый свет пятится назад, вытесняемый красивыми оранжевыми лучами, пробивающимися через густую листву забытых парковых деревьев, их уже давно не стригут. Гарри забавно морщится, и отворачивается, когда весёлый, яркий солнечный зайчик падает ему на очки, мгновенно ослепляя чувствительные глаза растущего во тьме ребёнка. Мальчик снимает побитые со всех сторон, глупые, некрасивые очки-велосипеды в дешёвой, аляповатой ярко-зелёной оправе со сломанной, прогнутой в трёх местах дужкой и палкой, примотанной к грязному стеклу девчачьим розовым скотчем с котиками, заменяющей вторую дужку. Линзы треснули, поцарапались и стали чертовски грязными; протирать их – не иначе, как чистой воды самоубийство. Гарри проходится довольствоваться тем, что один раз в неделю (исключено за хорошее поведение и качественную уборку) ему дают возможность промыть очки водой с мылом, и вытереть кончиком собственной футболки с каким-то дурацким принтом. Но когда мальчику случается надраивать до ослепительного блеска светлые дубовые полы в доме, то очки купаются в пока ещё чистой воде, в которую в сумасшедших количествах выливается моющее средство. Так же, когда дядя Верон намыливается вымыть свою красивую, чёрную, блестящую под косыми солнечными лучами машину, Гарри часто перепадает мыльная вода, в которой тоже купаются его очки. В противовес чистеньким, после процедур, очков, попадает маленький грязный заморыш – их голодный хозяин. Мальчик тоскливо вздыхает, и отламывает себе кусочек хлеба, ожидая конца трапезы Авокадо. Когда кот насыщается, кажется, что его спутанная, пахнущая тухлой рыбой, серая шерсть немного разглаживается, морда перестаёт быть настолько постной, а взгляд – грустный обычно – приобретает толики счастья, которые, впрочем, очень быстро тонут в ясном омуте синих глаз Авокадо. После трапезы бродяжка всегда благодарит хозяина, вылизывая тому руки и щёки, трется мордой о тыльную сторону его потрескавшихся ладоней и мурлычет, словно домашний. А Гарри гладит ласкового друга, проходится по области между серых, порванных в уличных схватках, ушей, перебирает пальцами остатки шерсти на загривке и лопатках, пытается не касаться заживающих ран и клещей – беда и страшный сон всех бродяжек – в мирном жесте проходится вдоль позвоночника и оглаживает некогда бывший пушистым, но теперь облезлый и слипшийся от грязи, хвост в серую полоску. Авокадо, будь он чуть ухоженнее, был бы чудесным большим, пушистым серым котом с грустными глазами и чуть приплюснутой мордой. А будь Гарри чуть более ухоженным – то был бы чудесным, послушным ребёнком, который бы ни за что не стал швырять камни в птиц и палки в собак. По парку крысой пробегает слабый утренний ветерок, он пахнет краской и морозной свежестью холодильника. Крысиный ветерок приносит с собой охапку сухих листьев, он задорно смеётся, его смех отдаётся воем в высоких кронах деревьев, и кидает свою ношу в двух бродяжек за колючими кустами неухоженных, диких, мелких, как пробка от пивной бутылки, бледно-жёлтых роз. Гарри неосознанно начинает сравнивать эти весьма довольные жизнью, хоть и не самой сладкой, розы, и изнеженных гигантов пастельных расцветок тёти Петунии (и гиганты – вовсе не преувеличение! Временами Гарри задумывается о том, чем нужно кормить розы, чтобы те вымахали до размеров среднестатистического человеческого кулака). Пока мальчик пребывает в раздумьях о странных удобрениях тётки, листья успевают шуршащей кучей упасть на него и кота, увлечённого поглощением куска чёрствого хлеба, и слетев, с лёгкой руки крысиного ветерка, ложатся ровной дорожкой, призывая следовать за ними. Гарри переводит обессмысленный взгляд на образовавшуюся конструкцию, и в его малахитовых глазах плещется всепоглощающая грусть, однако за секунду до потопа, где-то в глубине его тёмных омутов, жалкой лужицей разливается тщетно скрываемое нездоровое веселье, какое бывает только у отчаявшихся людей. У тех, у кого уже нечего терять. Авокадо отрывается от поедания своего куска хлеба, и вопросительно склонив голову, смотрит на Гарри своими безумно грустными, ясными синими глазами. В них, словно вода в мутном стакане, плещется любопытство и немой вопрос, можно ли ему пойти по дорожке, устланной листьями. Мальчик смотрит сначала на дорожку, созданную непризнанным гением крысиного ветерка, потом на кота, и медленно, будто не веря самому себе, кивает. После окончания трапезы маленький Гарри и небольшой Авокадо пускаются в пляску за листочками, они играют и бегают, валяются на жёлтой, колючей траве, и смеются в унисон с крысиным ветерком, пока просыпается маленький, холодный и полностью скучный, до последней улочки, Литтл Уингинг. В Литтл Уингинге просыпаются люди, автобусы, домашние цветы (вот как те жуткие розы – думает Гарри) поднимают тяжёлые головки, толстые одомашненные коты мерзко мяукают, просят еды, собаки воют не хуже полицейских сирен. Над Англией восходит Солнце, знаменуя начало нового дня. **{#}** Гарри, в сопровождении Авокадо, возвращается в дом номер четыре на Тисовой улице ближе к обеду, когда августовское солнце, уже стоящее в зените, старается спалить своим теплом всех тех неудачников, решивших прогуляться по до чёртиков скучным улочкам Литтл Уингинга. Мальчик и кот идут медленно, стараясь насладится каждым моментом уходящего лета, хотя в много раз избитую тёмную голову приходит мысль о том, что гулять под палящими лучами – не лучшая идея. Но Гарри отмахивается от этой здравой мысли, как от назойливой мухи. Авокадо напряжённо вглядывается в пыльную дорогу, безвозвратно потерявшую свою утреннюю свежесть. Кот явно чем-то недоволен или встревожен, но не спешит делится этим с хозяином (а хозяином ли?), так что Гарри вздыхает спокойно, предпочитая отдавать бремя заботы о безопастности в дороге своему дорогому серому другу. В уютной тишине прогулке мелькают деревья, подстриженные настолько симметрично и идеально, что Гарри становится грустно от того, насколько они с Авокадо не вписываются в узкие рамки нормальности и красоты этого места. Литтл Уингинг был красив, бесспорно, но его красота была холодной, чопорной и слишком напускной, богатой; такой красотой хотелось любоваться издалека, желательно, с другого полушария, без мечты уехать и поселится. Мальчик думает, что лучше быть такими уродами как он и Авокадо, чем болеть чопорной, ненастоящей, красотой Литтл Уингинга. Гарри думает, что лучше умереть, чем родится таким же, как городок. Но, «слава Богу» – молится зачастую мальчик, он никогда не был городком, и городком становится не намерен– и в этом Авокадо полностью разделяет взгляды Гарри. Когда мальчик видит знакомую, абсолютно симметричную улочку, он печально вздыхает, его тёмные брови сходятся на переносице, а малахитовая зелень глаз, словно глубины лесов, опасно темнеет. Кот, будто чувствуя нарастающий гнев друга-хозяина, ласково мурлычет, потираясь, истерзанной в уличных схватках, мордой, об икры Гарри, заточенные в плен слишком больших для них штанов. Улочка лукаво моргает окнами, приветливо шуршит листьями и молчит, погружённая в сонную тишину. Мальчик вздыхает раз, другой – и сводит свой гнев, фениксом взлетающий над холодным океаном отрешенного спокойствия, он сжигает его и хоронит пепел в глубине снежных вершин своего сердца. Настолько высоко, что воздуха там нет, орлы не летают и не слышно вообще ничего. На душе вновь становится спокойно, и Гарри временами пугается этого спокойствия: кто знает, что оно ему может сулить, такое... неправильное, будто бы уже давно мёртвое. Шаги по ровному асфальту мягкие, невесомые и тихие, Гарри не смеет нарушать такую жаркую, пыльную, душную тишину улочки, поэтому его грязные кеды, будто бы повинуясь невербальный команде, перестают хлюпать росой, оставлять грязные следы на дорожке и белом-белом бордюре. По мере продвижения по Тисовой, Гарри начинает понимать, что те тёмные желания смерти всем её обитателям вновь не исполнились: кусты мисс Дебош, сухопарой брюнетки с костлявыми руками и полным лицом, шевелятся по мере того, как вода касается их; дом мистера и миссис Хопкинс моргает окнами, в которых мелькают их дети с мышиным цветом волос, этот дом самый шумный; а на лужайке миссис Фигг развалилось не меньше дюжины, котов. Они грели на солнце свои толстые бока, жмурились и своими каркающими голосами переговаривались, медленно расплываясь по газону, словно мохнатые куски масла на сковородке. Мальчик поводит плечами, будто от холода, закусывает губу и хмурится, мысленно сравнивая Авокадо и котов мисс Фигг. Пока Авокадо безоговорочно лидировал. Возле знакомой белой калитки друзьям приходится разделиться: Гарри неловко переминается с ноги на ногу, и шепчет что-то похожее на прощание, в ответ на это Авокадо лишь удивлённо поднимает свою кошачью бровь, а выражение, застывшее на его морде, можно понять как «ты что, идиот?». Потом мальчик скрывается в белой двери, а кот – в замусоренных подворотнях.