Palpitation isn't traced

Дом пахнет сластями, белым хлебом и вкусным супом из морепродуктов. Воздух дома сотрясает гневная тирада, орошая отборными ругательствами уют. Кричат двое, — высокая, тощая блондинка с лошадиным лицом, обрамлённым, словно нимбом, ореолом пушистых золотых волос; и невысокий брюнет "в теле" ( как выразился бы любой вежливый человек, но попросту говоря он был толстым) с густыми усами, которые напоминали две щётки для обуви — и гнев их направлен на маленького мальчишку с тонкими руками и длинными, чёрными лохмами. У мальчика красивые глаза, словно два малахита, обрамлённые густыми чёрными ресницами. Позади троицы стоит, прижав к себе ведро с ванильным мороженным, прилизанный, круглый мальчишка с россыпью золотых, как у матери, кудряшек, которые, впрочем, ниже висков не опускались и вовсе не придавали шарма. Возможно, если бы Дадли Дурсль был чуть менее пухлым, он мог бы быть чудесным ребёнком. Таким, которые носят отцам почту, гоняют с друзьями на велосипедах до поздней ночи, дёргают одноклассниц за длинные косички и помогают мамам ковыряться в саду. По крайней мере, Петунья Дурсль считала примером идеального ребёнка исключительно вышеуказанный пример, на дух не перенося любые отклонения от нормы. Даже если её мнение существенно разнилось с общепринятым понятием чудесного ребёнка. Но Дадли – отдельный случай, которых в мире множество миллионов – он бы идеальным-чудесным ни за что не стал. Потому что чудесные дети не гоняются с палками за своими кузенами-сиротами, не травят в школе и не избивают, разрывая на мелкие кусочки плохонькие тетрадки и одежду. За неё (и за то, что поздно вернулся) Гарри и ругают; а позже и наказывают – а каждое наказание черноволосого придурка ложатся целебным бальзамом на мелочную душонку толстяка. На этот раз милосердные Дурсли (или сам Бог, который в фантазиях Гарри сидит на троне из кричащих в агонии тел на облаках, потрясая своим, свитым из терновника, скипетром, а на плече у него восседает ястреб с красивыми зелёными глазами) ограничились лишь выговором и лишением еды на два дня, и с Богом отправили его чистить зубы* и спать. Когда Гарри поднимался по лестнице, Дадли кинул ему в спину грязную ложечку от мороженого и гнусно заулюлюкал, поддерживаемый раскатистым басом отца и неуверенным смехом матери. Белая дверь ванной комнаты с белыми стенами закрылась. Жёсткая зубная щётка неприятно режет десны, но зато он буквально чувствует как становится немного чище. Гарри неприятно, он морщится, но это явно не хуже, чем боль, когда он был у стоматолога. Вырывать зубы - знаете ли - малоприятная процедура, тогда весь рот у него был в крови и губы, пухлые, неестественно бледные, обычно разбитые, тоже были в крови – алые – словно его губы и вовсе не его, а той бледнолицей, чернокудрой красавицы из доброй сказки о семи гномах и о принце, которым, как говорят девочки из его класса, он никогда не сможет стать. И сколько бы подарков, детской рассыпчатой косметики, пышных розовых платьев или красивой обуви он бы не принёс им, Гарри бы никогда и ни за что не стал бы их принцем. Даже полная, уже прыщавая, Кэйти Уоррен сказала ему, истерично тряся пухлым пальчиком, что она никогда и ни за что не сядет с ним. Их делили на пары мальчик-девочка, непонятно, право, почему, и рыжей, прыщавой Кейти пришлось сидеть с ним на уроках математики, чтобы помогать и объяснять темы, которые непутёвый брюнет понимал, но старательно делал вид, что это не так. Потому что за любые успехи его поощряли руганью. «кейти уоррен лицемерная лживая свинья её лицо всё покрыто красными пятнышками. так ей и надо»– за подобные мысли его могли побить. Кто бы что не говорил, но в глубине души Гарри считал себя невероятно красивым и несчастным, и когда выпадала возможность, он смотрел на себя в зеркало. Смотрел на свое отражение, рассматривая красивые зелёные глаза, длинные ресницы, касался языком разбитых губ и наслаждался видом синяков на бледной коже. Удивлялся, как что то такое красивое может быть таким болючим. Часто из-за того, что мальчик считал себя эталоном красоты, ему было сложно сходится со сверстниками, потому что в больших зелёных глазах было видно злорадство и ненависть, презрение и превосходство даже сквозь пелену той грусти плескавшейся на поверхности, и каждое появление дефекта внешности у его окружения воспринимал как маленькую личную победу. Будто бы он и был причиной высыпаний на коже; будто бы это он ломал нос Энни Макдональд, а не неудачное падение; будто бы это из-за него у Кейти Уоррен повылазили прыщи по всему лицу, а её кожа стала жирной, волосы — сальными. Теперь с Кейти не хотел никто сидеть, и это очень грело душу маленькому мальчику. Гарри часто думал, что радуется тому, что люди вокруг него становятся уродливыми. Словно по волшебству. Но как же всё-таки хорошо, что люди не читают мысли. А от тех, кто читает, можно защититься, напялив на голову шапочку из красивой, шуршащей фольги. Гарри знает, что это сработает, так говорил серьёзный, стройный, элегантный, словно лань, мужчина по телевизору. Черноволосый запомнил этот момент, так как, по глупости своей, он решил поделится своими соображениями с дядей, назвав мужчину «красивым». За подобные дерзкие высказывания Верон Дурсль, не принимающий ни малейшего отклонения от общепринятой нормы (гетеросексуальные отношения, некий сексизм и привитое с младенчества чувство собственного достоинства и превосходства над низшими, как считали его родственники, расами, у которых была, по их словам, «дурная кровь») не терпел в своём окружении, с его слов, «поганых гомиков» и «мужикобаб», дал ясно понять племяннику ( естественно в своей излюбленной манере - обидным пинком и визгом), что даже малейший намёк на его «ненатуральность» – и дядя самолично сделает из мальчишки девчонку. Гарри перспектива стать девочкой, мягко говоря, не прельщала, и он благоразумно отступил от своих слов, нацепив ярлык «ненормально неправильно мерзко» на весь спектр «радужных» мыслей. С тех пор любые высказывания о толерантности по отношению к людям нетрадиционной ориентации мальчишка воспринимал в штыки, заочно отправляя в самый дальний и тёмный уголок своего сознания все созревшие, созревающие и/или ещё не созревшие мысли о красоте мужчин. *** Он тонкий, робкий, невинный, он крадётся во тьме, подобно дикой кошке, что прыгает по облезлым симметричным мусорным бакам. Его глаза горят нездоровым огнём, в них, подобно яду в бутыльке, плескается азарт; он похож на маньяка, на помешанного, на фанатика – в своём мимолетном безумии; он тяжело дышит, тихо ступает, его руки трясутся, словно от холода, зубы стучат, а из груди рвутся сиплые вздохи: он вскрывает замок на аптечке. (гарри сегодня десять лет но ему никто ничего не подарил. поэтому гарри решил взять подарок самостоятельно) Дом, кажется, снова и снова дрожит, штукатурка сыплется, идеальные, симметричные кусочки кровли осыпаются зелёным дождём, они падают в водосток и исчезают в трубах; они стучат по ступенькам, пока флюгер бешено вращается, сходит с ума и скрипит, и скрип его – отчаянный крик, последняя попытка, шанс на спасение. И Гарри кричит вместе с ним, когда его уносит волна неконтролируемого ветра, поднимает в вихрь из черепиц, обломков стены, мебели, оконных рам и кровавых ошмётков, в которых можно признать Дурслей; внутренности самого Гарри выкручивает, сжимает и распыляет, его грудная клетка с влажным чавком открывается, он чувствует, как один за одним ломаются и выкручиваются рёбра, отрываются вместе с кровавым фаршем, отлетают от него всё дальше и дальше, он чувствует, как сердце вынимают из груди, сжимая в кулаке его трепещущий орган, и вырывают; он чувствует кровь, металлом отдающей во рту, фонтанирующей из груди грязным тёмно-бурым потоком, и видит, как сердце, поеденное червями, кровоточит и кашляет опарышами; он видит, как его маленький детский член сжимает, вырывает, ему кажется, что больнее быть уже не может. Он кричит. И крик его – вопль птицы подбитой, что летит вниз, опускается в бушующий поток реки, она захлёбывается водой и пытается бороться с потоком диким, но на дно тащат её бледные руки утопленников, они шевелят губами бешено вращают сгнившими глазами, из их ушей прорастали водоросли. У утопленников холодные, мокрые руки, покрытые илом. Гарри только сейчас замечает, что это вовсе не птица тонет в Темзе, а он сам, и это не птицу тащат утопленники со скользкими руками вглубь реки, а его самого, но он будто бы и и не он – птица, которую хотят сожрать, навеки превратив в ил на руках утопленников. И он был совершенно не против, поэтому мертвецы сопротивления от Гарри не встретили, они тянули и тянули его, речная вода отдавалась мерзким привкусом тины и ила во рту, на основании языка, в носу, в лёгких. Казалось, вода была и в крови (вместо крови) и гонялась сердцем по жилам. В принципе перспектива провести следующую сотню лет на дне Темзы — довольно приятна. Гарри она нравится. Но утро встречает его помятыми простынями, пахнущими сырой землёй, пылью, призраком стелящейся по стенам и громким криком о том, что его, Гарри, ждут неприятности, если он не поторопится сделать завтрак. Вообще, по крикам тётушки он обычно и ориентируется в датах: если она голосит с утра пораньше, восхваляя чудные выходные, то наступил понедельник; если же Петунья злобно стучит ему в дверцу, причитая о его бесполезности – это четверг, день, когда ей приходится присутствовать на сборище важных мадам в маленьких шляпках, обсуждающих всех, кого не лень; а когда тётя боится опоздать – это воскресенье, день, когда семья Дурслей наряжается как на парад, и прихватив заморыша-Гарри, двигают в церковь. Церковь малыш не любил: там всегда неприятно пахло воском и благовониями, там постоянно плакали, зажигали свечи просто так, слушали тощего, как палка, светловолосого мужчину с прозрачными серыми глазами, сверкающими из под толстых стёкол очков. Там пахло грустью, безысходностью и капельку – безумием. В церкви всегда было душно, сухо и очень-очень тихо, настолько, что звук дыхания раздавался под высокими стенами словно раскаты грома, а колкие, пропитанные ненавистью и жгучим желанием убить, взгляды были вместо молний. Гарри обычно жался поближе к дверям, где его не достали бы пронзительные взгляды тёмных глаз на ликах святых, которые из раза в раз смотрели лишь на него, словно пытаясь прожечь дыру. Церемонии в церкви были долгими и скучными, а портреты никогда не существующих людей смотрели и смотрели, нагнетая обстановку. А ещё проповедник говорил, много, долго, и он говорил, казалось, исключительно ради тощей Петунии с лошадиным лицом, обрамлённым, словно нимбом, россыпью светлых пушистых кудряшек. — Негодный мальчишка, — обращается шипением портовой кошки с дырявыми ушами и ворохом котят в нише под лестницей Петунья, облаченная в дорогие одежды, отдёргивает его вниз и заставляет сдавленно скулить. — смотри на посланника господнего, он очистит твою мерзкую душу. И вновь её восхищённый взгляд приковывает мужчина, вещающий истерическим тоном что-то о рождении какого-то мальчика, ради которого убили множество других мальчиков. Гарри честно пытается вслушаться в срывающуюся речь мужчины, одетого в чёрное, будто бы он справляет траур. Если бы мальчик Гарри знал, что такое траур, он бы обязательно посочувствовал проповеднику. Но Гарри ни сном, ни духом о том, что такое этот самый траур, поэтому он продолжит смотреть на расплывающийся силуэт мужчины расфокусированным взглядом, витая где-то в своих мыслях, где серый уличный кот Авокадо становится красивым пушистым домашним котом (от этого Гарри становится немного больно), а в дом к тёте с дядей приходит его дальний родственник и забирает Гарри вместе с Авокадо. Потому что без Авокадо мальчик не согласен. Он чувствует, что если вдруг оставит Авокадо одного, то случится что-то страшное. О том что случится, Гарри предпочитает не думать. В этот момент Петуния вновь отдёргивает его. — Мальчишка! Покайся, и, возможно, твоя душа станет чище! — фанатично причитает тётка, смотрит на него безумными, большими глазами и сжимает пальцы на его предплечье. Гарри не имеет права издать звука, поэтому лишь беззвучно шевелит губами: — если я покаюсь, тетушка, Вы будете меня любить? Петуния теряется с ответом и лишь шипит что-то невнятное, чувствуя , как к щекам приливает кровь. Она немного грубо, но по-своему нежно дернула мальчишку, и снова уставилась на служителя Божьего. Мысли женщины улетели в другое русло, к зелёным глазам племянника, сына ее сестры. Да, Петуния всегда завидовала сестре, но и любила, по-своему, как умела. И к этому маленькому недоразумению часто испытывала щемящее сожаление и жалость, которое заглушала собственным криком и руганью. Она не могла, просто не могла испортить свою жизнь тем, что приглядывала за чужим ребенком чуть лучше, ведь на идеально блевотных уличках ее мира этого бы не понял никто.