Пятый Факультет

Рон Уизли не мог. Не мог вымыть вкус грязи. Не мог избавиться от смеха Гилдартса в ушах, который эхом отдаётся в голове. Не мог поднять взгляд, потому что парни избавились от футболок, а девушки остались в спортивных топах, он бы и сам рад снять футболку. Не мог терпеть эту жару. Рон Уизли просто не мог понять, кому они продали душу, чтобы получить такую фигуру. И кому должен продать душу он, чтобы хотя бы перестать смущаться. Он уверял себя, что сделал бы как Гарри пятнадцать кругов, вместо шести, если бы… Ну, он мог бы, просто день тяжёлый, ну, знаете как это бывает. Уроков много было, да, и… Хорошо, что Гермиона не пошла. Ей было бы скучно. Да. Он просто заботиться о её досуге.  — Джинни, ты же хорошая сестра, да? — рыжий закинул руку на плечо сестры.  — Нет, — девушка пыталась сдержать улыбку, но это фиаско она не забудет. Она уже представляла, как расскажет об этом братьям. — Меньше, малыш Ронни, жрать надо, скоро на астрономическую башню не поднимешься.  — Шестнадцатый!  — Молодец Гарри! Я верю ты можешь ещё! — поддержала парня Джинни.  — Не волнуйся когда я только попала сюда, выдыхалась на третьем круге, — Люси отработала своё и сейчас с чистой душой валялась на траве. Вечернее небо ещё не потемнело, но закат близился, редкие облака, — остатки утренней непогоды, лениво проплывали мимо. Ей казалось, что именно сейчас она чувствует себя как никогда живой, хотя усталость скатывалась по телу волнами, будто уходила куда-то в землю. Рон лишь фыркнул, и отправился попробовать свои силы ещё раз. Он не может так просто сдаться.  — Когда попала сюда.? — Джинни опустилась рядом с ней, кутаясь в вязаную кофту.  — Да, многие тут с детства, но я присоединилась к ним только года четыре назад, если можно так считать. Нацу привёл меня. На самом деле, пускай это и стало началом опасных приключений, моя жизнь постоянно подвержена риску, и я уверена, что до старости не доживу, но это самое счастливое событие в моей жизни, — Джинни смотрела в карие глаза девушки, и видела в них вселенную, сами звёзды растворялись в радужке янтарными всполохами. Люси улыбалась. И улыбка её была наполнена какой-то неясной мудростью, блондинка не была намного старше Уизли, но от неё веяло умиротворением, которое обычно чувствуешь рядом со старшей сестрой. Когда хочется безоговорочно верить. — Я благодарна ему.  — Думаю, я примерно понимаю, что ты чувствуешь, — Люси заинтересовано повернула голову в её сторону. — На первом курсе я попала под действие чего-то вроде проклятия. Я не помню, что со мной происходило. Помню только как Гарри спас меня. С тех пор такое чувство… Будто, что бы со мной не происходило, где бы я не была, я всегда под защитой. Словно он всегда рядом, даже если далеко.  — Да… Всегда рядом, — Люси проследила взглядом за промчавшейся мимо розовой макушкой, парень словно почувствовав её взгляд обернулся, задорно улыбнувшись: «Иду на рекорд!». — Молодец! Люси наконец-то чувствовала спокойствие, угроза со стороны Арболеса и Акнологии, что долгие годы нависала сверху как неизбежный рок, была позади. Это вводило в ступор. Она здраво понимала, что приспешников Зерефа ещё великое множество, они ещё долго будут разбираться со всеми его жуткими изобретениями и людьми, чья жажда крови будет оправдываться желанием воскресить тёмного мага. То что они остались живы, для Люси, невероятное чудо. Они справились. Справились объединившись всеми гильдиями, но после школы будет только она и её команда, мало по сравнению с неуёмной фантазией Зерефа, чья бесконечность позволила ему не волноваться о времени на исследования. Эксперименты, из-за которых они уже несчётное количество чуть не сдохли. Люси знала, её друзья тоже это понимают, они все почувствовали тот упадок после битвы, когда каждый находился на грани, на волоске от гибели и только невероятная удача, следующая за ними уже долгое время, спасала их всех из передряг. Она видела это в их взглядах, горящих страхом и решимостью. Они опасались того, о чём забыл сам Зереф. Каких чудовищ погребло время, и что будет с ними когда какой-то непутёвый искатель сокровищ вскроет заброшенные лаборатории императора. А пока мир двигался дальше. Жизнь размеренно протекала, как облака, что ветер уносил за розовый горизонт заката.  — Заканчиваем! Давайте к финишу, и на ужин детвора. Кана, зайди ко мне, поговорим, — завершил урок мужчина.  — Хорошо Гилдартс, — ответила Кана, и подняв с земли сумку направилась ко входу в школу. А Джинни только и подумала, что странно для преподавателя звать к себе ученицу, но подошедший Гарри отвлёк её от зародившейся мысли.

***

Драко Малфой уже пять минут прожигал взглядом стакан с молоком. Тёплый сосуд грел руки, успокаивал нервы, взбудораживал мысли. Он не знал, как спят герои. Он не знал, что видят в вечном сне погибшие. Он не знал, забирает ли Морфей пленённых в Азкабане. Но сам Драко спать не мог, закрывая глаза он как наяву видел подвешенную над столом профессора Бербидж, стонущую на полу в его доме Грейнджер, ровный ряд тел в Большом зале. А открывая, белую жидкость в стакане. И, Боже, как бы ему хотелось, чтобы вкус молока просто маскировал цианид. Но нет. Молоко это просто молоко. Жидкость богатая кальцием, магнием и калием. Кто-то ему говорил, кажется Пэнси вычитала в каком-то её странном журнале, где статьи про новые мантии чередуются с советами по убийству супруга, что потребление трёх стаканов молока в день опасно для жизни. Он лишь тяжело вздохнул и опрокинул в себя чудо средство от бессонницы. Не, если умирать, то быстро. Как жаль, что панацея не огневиски, но увы, Малфой был убеждён, пить в одиночку — верный путь к алкоголизму. Слегка сладковатый привкус, три глотка, лечь в постель. Закрыть глаза. Увидеть смерть. Открыть. Может способ Венди не работает на нём? Постараться ухватить светлую мысль. Венди Марвелл. Магия. Ему припомнился тот лёгкий холодок прошедший по телу, как тогда в детстве, когда он весь день играл с детской метлой. На дворе стояло лето, он летал по внутреннему саду наполненному лютиками. Ежегодно миссис Малфой экспериментировала с цветами, меняя их вид, цветовую гамму и композицию. Ему вспомнились её прохладные руки, пригладившие волосы, стакан лимонада. Холодного и кислого. Для маленького Драко, только пристрастившемуся тогда к шоколадным кексам, он казался невыносимым, а сейчас он бы многое отдал за стакан лимонада, только такого же, как в детстве. Он не знал, как написать матери письмо, а оттого внутренне пожирал себя, что он худший сын, какого только можно придумать. Эта женщина дала ему жизнь. Эта женщина спасла ему жизнь. Драко Малфой всю жизнь разрывался между категоричным и строгим отцом, что для любого мальчика есть главным человеком. Человеком на которого равняешься. Фигурой для подражания. Стать которой из всех сил пытаешься. И между матерью, его заботливой и ласковой матерью, чьи ожидания он хотел оправдать едва ли не больше, чем отцовские. Они лепили из него разное, наверное потому он такое протеворечивый. Ему казалось, что внутри него живёт два человека. Драко «Люциус» Малфой — преемник древнего рода, сильнейший и умнейший, хитрый слизеринец блюдущий чистоту крови, холодный и властный мужчина, с ледяной душой, не знающий пощады. Драко «Дорогой» — честный и добрый, стойкий защитник, противник убийств и пыток, человек заботящийся о семье и, что немаловажно, о себе, мальчик с серыми глаза и цветущим сердцем. Эти личности разрывали его, а когда, словно сюжет из сказки, «Дорогой» Драко поставил на колени Драко «Люциуса», он не понимал. Просто не знал, как жить той личностью, которую так лелеяла мама, в которую самая дорогая в его жизни женщина верила, той что она поила кислым лимонадом и кормила конфетами M&M's, о которых ни в коем случае нельзя было никому рассказывать. Драко «Люциус» Малфой так долго существовал в этом мире, так долго отравлял это тело, топил в тинистых болотах своей души окружающих, что просто не знал, как разбудить спящего в стеклянном гробу Драко «Дорогого», чтобы он набросал матери пару строк поддержки. Но он старается, сегодня же этот Малфой улыбнулся девочке, а значит и для матери он стряхнёт с льняной рубашки пыль и достанет из кармана улыбку, ту что он дарил ей в ответ на M&M's. Он перевернулся на другой бок. Воображая себе лютики, жёлтые, как любимое платье его матушки, и тёмно синие петунии, такие же насыщенные, как волосы его новой знакомой. Молоко и вправду помогает, прекрасно очищает чернь мыслей, своей белизной.

***

Гермиона хотела большего. И в их отношениях этого хотела только она. Грейнджер осознала это, когда прогуливаясь со своим парнем по коридорам Хогвартса затащила его в пустующий класс, припёрла его к подоконнику, что же делать если он такой нерешительный, и поцеловала. Нет, так бы Гермиона это не назвала. Засосала. Как бы ей не претило это слово, по другому она этот жест не могла назвать. Уже собиралась приласкать причинное место, как Лаванда рассказывала… А он её остановил. И не просто остановил, ну знаете, обнял, посадил на подоконник, легко поцеловал в лоб, взял за руку и сказал, как он её любит, томно вдохнул запах её волос, ну… Знаете, как в любовных романах Парвати? Где он накачанный альфа, а она скромная заучка с невероятным телом под мешковатым свитером, и вместе они быть не могут, потому что у них разный круг общения. А оттолкнул, отодвинулся, как-то виновато улыбнулся, заправил волосы за уши, словно младшей сестре, она видела он так делал так Джинни, похлопал по плечу, она видела он делал так Гарри, взял её за руку, и отвёл в гостиную, она видела он проводил так потерявшуюся первокурсницу. И всё. Она осталась стоять рядом с красным креслом в жёлтую полоску, пока он присоединился к игре в Плюй-Камни. В шестой раз Гермиона прокручивала в голове этот, в изначальном плане «инновационный» для их отношений вечер, который по сути оказался позорным, вечер. Мерила шагами гостиную старост, под тяжкие вздохи Пейдж Холливер — старосты Хафлпаффа, с которой она делила башню, и Джинни Уизли. Вторая правда её слабо слушала, всё время уходя куда-то в свои мысли, а оттого стабильно вздрагивала на особо экспрессивных моментах.  — Я просто не понимаю, что не так? — Гермиона устало опустилась на диван, тут же получая в руки стакан апельсинового сока с водкой, которую студенты жёлтого факультета, как оказалось, стабильно принимают для успокоения нервов.  — Не думаю, что мы можем тебе помочь. Ты должна с ним поговорить. На мой взгляд, так да, надо уже что-то предпринимать, может вы что-то не так поняли, когда начинали отношения. Всё же время было неспокойное, тогда мало кто воспринимал окружающее адекватно, — поделилась мыслями Пейдж, гордо состоящая в отношениях уже два года, а оттого негласно считалась самой опытной и мудрой на этот счёт.  — Ну… Я же вроде люблю его, что может быть не так? — вскинулась Гермиона, до этого грозно поджимающая губы и хмурящая лоб.  — Для начала то, что ты используешь слово «вроде», говоря о любви, — очнулась Джинни, она отставила в сторону стакан, почувствовав как немеют губы и старалсь сосредоточиться на разговоре. — Любовь — она либо есть, либо нет. Какой бы неопытной ты не была, ты почувствуешь это. И поймёшь. Сразу же осознаешь, потому что тебе станет либо небывало хорошо, либо небывало больно. Гермиона молчала. Ей было сложно признать, что она могла ошибиться в такой тонкой материи, как её чувства. Она вообще не любила допускать ошибки, чаще всего она была права, а это невероятно греет самолюбие, начинаешь думать, что отныне всегда знаешь, что в этом мире, да как. И пускай… Пускай она уже давно чувствовала, что что-то в их отношениях не так, какое-то неясное ощущение неверности всего происходящего отталкивало, сегодня она ясно осознала, что не одна она это чувствует. Но лишь она этому сопротивляется, Рон же просто принял и, похоже, решил ждать. Чего, Гермиона, не знала, но определённо не того, что у него неожиданно встанет на его девушку. Разве он когда-то желал её? Или хотя бы просто воспринимал, как девушку? Она правда не знала, что ответить на свои же вопросы, а книги с подсказками ей найти не удасться. Она никогда не думала, что ощущение желанности, это так важно, ей всегда хотелось, чтобы с ней было интересно, а секс это второстепенное, абсолютно неважное для неё. Умницы и отличницы Гермионы Джин Грейнджер. Она подавила нервный смешок. Самообман — фундамент личности успешного человека. Не смогла остановить тяжёлый вздох, после которого и поднялась.  — Я спать, — короткий взмах рукой, игнорирование ответов. Гермиона всё думала, не пытается ли она цепляясь за свои иллюзорно важные проблемы в отношениях, которые на самом деле, никогда «До» не волновали, прикрыть более глобальные. Она опустилась на кровать. У неё было столько долгосрочных задание в еженедельнике, но она никак не могла взяться ни за одно. Они все приносили боль. Начиная от пункта «1. Разобраться со старыми вещами Живоглота» и заканчивая «11. Разобраться, как вернуть родителям память». Как же она ненавидела этот блокнот обёрнутый тиснённой кожей. Каждое слово в нём, пером по израненной душе. Гермиона Джин Грейнджер старается быть сильной, как её учили, но даже будучи окружённой друзьями она чувствует себя бесконечно одиноко. Поэтому она просто залезет под одеяло, слишком тёплое для сентября, но идеальное для вечно мёрзнущей в стенах Хогвартса её, обнимает злосчастный блокнот и позволяет себе немного слабости. Комната же никому не расскажет, какая мямля. Четырём стенам можно доверять, в отличии от людей. Главное про себя вспомнить несколько имён, тех, что прямо сейчас не рядом, но кто бы обязательно помог. И она шепчет в темноту. Мама. Папа. Гарри. Трёх достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, кто бы как к ней не относился, как бы не поступал, она как мантру прошепчет себе три слова. А завтра попросит Гарри помочь с поиском контрзаклятия к Обливейту, а Рон пускай ждёт. Ждёт пока она решит всё без него.