Выжить

— Гэви-и-ин… — Молчи. — Бра-а-а-атец Гэви-и-ин! — Ещё одно слово и… — Бра-а… — Есть! Тонкие кисти накрепко ухватились за жирную шею птицы. Сизый голубь то и дело норовил клюнуть парня то ли в глаз, то ли раздробить ему ту самую руку, но как бы ни пытался, ничего не выходило. И всё, что оставалось пропавшей птице — безвольно махать крыльями в бесполезной попытке удрать от смерти. Вот только это глупо…       Уже ничто не поможет.

***

Погружённый во тьму, город потихоньку засыпал, оставляя после очередного дня неприятный осадок. Нет, все всё же радовались очередным прожитым суткам, однако, стоило ли это тех мучений? Сейчас было около полуночи, пусть Гэвин и не ложился так рано, но спать хотелось катастрофически. В последнее время раздобыть хоть какое-то пропитание — уже счастье. А найти более-менее удобное место для сна — сокровище. В какой-то мере, малец хотел стать пиратом. Усмехнувшись дурной мысли, он ткнул тушку палкой, устало зевнув. Словно яркие звёзды, синяки под глазами указывали путь если не мореплавателям, то остальным ребятам в округе. Все знали Гэвина. И Гэвин тоже всех знал. Это был такой себе баланс, который ещё никто не нарушил. Карие глаза напротив внимательно изучали «повара», сейчас преодолевавшего огромнейшее желание не уснуть на собственных двоих. Ребёнок мотал ножками вперёд-назад, не унимаясь от сегодняшних впечатлений. Вот только желудок громко заурчал, напоминая о не самых приятных вещах и жестокой реальности, что заставляла до сих пор находиться здесь. — Братец? Тонкий детский голосок выводит Гэвина из оцепенения, из-за чего тот слегка ёжится, всё же чувствуя холодные лапы хищного Холода, даже сквозь потрёпанную временем ветровку. — М? — наконец задаёт немой вопрос тот, продолжая своё дело в качестве кормильца. Даже слепой бы понял, что ребёнок волнуется. Пальчики последнего сжали влажные углы картонной коробки, служившей довольно неудобным, но седалищем. Взгляд его бегал, а голос дрожал. И это можно было бы списать на голод, если бы не… — А когда… — Гэвин переводит всё внимание на мальчика, застывая. — Когда… Когда вернётся мама?.. Как бы тот ни старался, его глаза уже начинали ронять слёзы одна за другой, пока лёгкая дрожь одолевала всё тело. Пусть Гэвин и не понимал этого порыва, но всё же подошёл и обнял мальчонку, поглаживая по спине. Нет, он не был сентиментальным. Но и скалой не был. Тем более, плачущий ребёнок… Это было последнее, чего ему сейчас хотелось. Уже поздно. Проводится караул. — Скоро, — уверяет Гэвин. И он врёт. — Совсем скоро. Твоя мама уже ищет тебя, — заставляет не сомневаться пацанёнка, — не плачь. Тонкая рука ведёт по взмокшей щеке, вытирает омерзительно холодные капли воды с покрасневшей кожи и с волнением в собственном голосе, совсем неубедительно, спрашивает:  — Ты мне веришь? Мальчик, ещё совсем ребёнок. Он не понимает, насколько мир жесток. Почему его мать больше не вернётся и зачем Гэвин его успокаивает. Везде есть корысть, везде есть дрожь, без этого никак. И лишь из-за этого всего они до сих пор сидят здесь. Меж домов. Слушая будоражащее кровь завывание псов. Без малейшей возможности на спасение. Они… Здесь.

***

— Вот. Как бы ни хотел, но Гэвин отламывает большой кусок мяса, передавая своему спутнику. Ребёнок недоверчиво глядит на непонятного происхождения плоть, опасаясь. Хотя нет. Вполне известного. Только вчера эта дрянь собиралась выцарапать братцу глаза. А вот сейчас… Лежит в его руках, не подавая никак признаков жизни. — Не бойся. Я сделал всё, как нужно. — Вполне можно верить. — Это съедобно. Ничего не сказав, даже не выказав никаких признаков на сомнения, тот отрывает маленький кусочек белого мяса, заглатывая. — Это… Как курица… — Да. — Кивает Гэвин, протягивая ещё кусок побольше. — Ты ещё маленький. Тебе нужно хорошо кушать. Ребёнок улыбается, глядя своими большими карими глазами, немного смущая Гэвина. Он не осознавал, когда стал такой заботливой мамочкой. Однако прекрасно помнил этого малого, зашуганного, сидящего между лавкой и мусорным баком, в надежде спастись от летающих боеприпасов и громких криков революционеров. Это был маленький загнанный зверёк, что и лапы боялся протянуть, глядя своим запуганным взглядом прямо в твои собственные. — Я вспомнил. — Вдруг выдаёт мальчонка, откусывая уже побольше. Гэвин переводит взгляд со своего пайка на того, кивая, словно спрашивая. — Как меня звать. Коннор. Мама звала меня Коннор. Гэвин внимательно изучает мокрый асфальт — ночью был дождь, — словно пытаясь понять, что в его жизни изменилось с знанием этой информации. Но поняв, что разум всё также пуст, желудок изморён ожиданием, а руки до сих пор невыносимо ноют, как и ноги, в ожидании спокойствия, парень лишь сдвигает плечами. — Хорошо, Коннор. Ешь давай. Скоро выдвигаемся. Ничего нового. А, впрочем…

***

Гэвин любил одиночество. Ещё с того момента, как на пятки стали наступать обязанности перед остальными, долг перед страной и чьи-то там указания на счёт того «как правильно существовать». Однако, когда никого вокруг нет — всё это испаряется. Остаётся лишь желание жить. И его уже ничто не заглушит. Невмоготу было существовать без пропитания, в холоде и голоде. А вот находиться в окружении тишины и без какого-либо намёка на конструктивный разговор — это уже намного легче. И, если бы Гэвин выбирал, от чего он умер бы скорее всего, то это был бы далеко не второй вариант. Не многие знают, сколько Гэвину лет. Ну живёт он на улице. Ну не первую неделю, даже не месяц. Всем всё равно. Да, были у него когда-то друзья, «братья» и «сёстры». Вот только пришло понимание, что они лишь утяжеляют и без того непосильную ношу, что каждый день Гэвин еле волок на своём горбу. Было сложно. И они это прекрасно знали. Да как-бы не так. В итоге опять наступил на те же грабли. Кареглазые и лучезарные. Малыш Ах, Коннор… Коннор шёл молча, разглядывая обсыпавшуюся кирпичную кладку. Здание и без того хлипкое, издавало мёртвые звуки при каждом дуновении ветра. И Гэвин не понимал, то ли это его организм пытается вывернуться наружу, либо же этот домища хочет приобнять их. Ни единая перспектива не нравилась парню. Оставалось лишь ускорить шаг. Грязь под ногами неприятно хлюпала, словно оставляя свои серовато-коричневые мазки на внутренней стороне ботинок. Гэвин морщился лишь от моросящего дождя, а тут ещё и это. Брезгливо отшвыривая ошмётки влажного пенопласта, парень стал осматриваться. Где-то вдалеке мелькали тени полисменов. Длинные ноги тех ещё долго тянулись в их сторону. И это слегка напрягало и без того озадаченного поиском пристанища Гэвина. — Скоро дождь… До того сосредоточенный, парень слышит всё сквозь вату. Да и слова этого мелкого до него доходят с невероятным усилием. Погодные условия никогда ему не сопутствовали, но это уже пятый дождь за эту неделю. И если он сомневался на счёт того, сухой ли будет осень, сейчас поводов для каких-либо колебаний не было. Эта золотая тварь решила сгнобить его. Однако это будет не так просто. — Уже капает… — как бы напоминает о своём присутствии ребёнок. Одним движением ноги Гэвин выбивает прогнившую насквозь дверь. Переведя взгляд на маленького соратника, заметил гордость. Ну, такую, как за старшего брата. Было достаточно приятно, пусть об этом говорить он и не спешил. Черноватые доски валялись чуть поодаль входа, когда Гэвин рукой пытался протолкнуть Коннора вперёд. — Давай… Ещё чуть-чуть… Ещё… Ка-а-апельку! Весь напрягшийся, Гэвин упёрся мозолистыми пальцами в чужие ляжки, толкая малыша в образовавшуюся из-за его собственной ноги дыру. Та была слишком мала для него, однако впору для этого малого. Ну… Почти. В общем, огромными усилиями, нескончаемым потом и вереском Коннора, но последний всё же смог залезть внутрь старого здания. Ветхий пол скрипел от каждого движения и это не могло не пугать его. А вот продрогший до костей Гэвин ещё и успевал громко материться, забывая об их положении. — Смотри на дверь, — просит-приказывает парень по ту сторону. — Смотрю. — Что ты там видишь? — Чёрные доски… — Ещё? — выжидающе спрашивает тот, поддёргивая края рукавов и натягивая по самое не хочу. — Тут ещё такая коричневая штука. Как… — Замок? Щеколда? Задвижка? — пытается подобрать нужное знакомое слово взбудоражившейся парень. — Ще… Щекода, да. — Неуверенно соглашается ребёнок, кивая. — Слушай, Коннор, внимательно. Бери эту штучку за… — Хвостик? — За… Хвостик, — слегка дрогнув, соглашается Гэвин, — и двигай влево. Проходит некоторое время. Малыш не отвечает и это уже беспокоит парня. Утренний караул вот-вот будет здесь. И у них просто нет времени на это мешканье. Да вот детский голосок информирует его о том, что… — Братец, он слишком высоко… В данном положении Гэвин может лишь беспомощно выть. И этой возможностью он наслаждается сполна. Соседские собаки даже подпевали ему, что было вовсе некстати. А вот жест «рука-лицо» тоже пригодился. — Что ты видишь? — заново начинает парень. — Дверь… — Вокруг, ещё. Посмотри внимательно! Может там есть что-то, что поможет тебе добраться до щеко… Хвостика? Коннор смотрит везде. Сзади, спереди, слева и справа. Ничего такого нет. Хотя… Что-то в соседней комнате, похожее на ведро, внимательно следит за ним. И, не долго раздумывая, малыш ускоряется, шевеля ножками на полную. — Малой? — нерешительно зовёт Гэвин после длительного отсутствия хоть каких-то звуков по ту сторону. Никто не отвечает. А вот где-то там, вдалеке, он прекрасно слышит приближение шагов. Беседа каких-то андроидов мало интересует, однако парень вслушивается, стараясь понять, в его ли сторону они идут. И, блядь, как неудачно-то всё складывалось! — Коннор! — приглушенно шипит Гэвин, сжимая зубы. Естественно, он нервничает. Это открытая местность — никаких заборов. Пару песочных глыб, да всё. Прекрасное место для пряток от подобного режима, однако, если ты — внутри. А в этой ситуации, местоположение парня весьма невыгодное. Те всё ближе надвигаются, уже хлюпая башмаками по той же грязюке. Гэвин буквально ощущает их присутствие. Вжимается в стенку, словно та может его поглотить и помочь спрятаться. Одна секунда. Одно мгновение. Андроиды уже в паре шагов от поворота. Гэвин слышит щелчок. И, словно следуя какому-то неясному порыву, движется в сторону, буквально запрыгивая внутрь, и моментально закрывая дверь. Намного тише задвигает щеколду. Ждёт. Еле дышит. Грудная клетка, кажется, и вовсе не движется. Коннор с непониманием смотрит на застывшего «братика», в непонятках дёргая того за рукав. Парень лишь переводит взгляд на ребёнка, махая головой из стороны в сторону. А после голоса. Один. Два. Всего двое. — Брати… — Тш-ш-ш… — прикладывает палец к губам Гэвин. По ту сторону отчётливо шагают два человека. Оба мужского пола, похоже, взрослые. Нет. Всё же, андроиды. В какой-то момент Гэвин стал их хорошо различать. Иногда это помогало и работало, иногда же даже самый приятный человек оказывался машиной. Вот такой вот парадокс. — К чему правительству очередные военные реформы? — невозмутимо осведомляется первый андроид. — Бить уже некого, вот и пытается хоть что-то изменить… — фыркает в ответ второй, полностью соглашаясь с неприязнью «друга». — Не имею ничего против комендантского часа, однако это мешает нашей работе в департаменте. Мне кажется, мы были бы полезнее на горячих точках и помогали бы остальным наш… Дальше Гэвин уже не смог разобрать, да и не пытался. Сердце слегка успокоилось, а сам он напряженно выдохнул, вытирая пару капель пота со лба. Взгляд упал на рядом стоящего ребёнка. Тот искренне недоумевал, почему парень не двигался пару минут, словно статуя, слушал каких-то людей и не попросил у них помощи. А теперь стоял, чуть дрожа, и улыбаясь ему самой беззаботной своей улыбкой. — Всё хорошо, — уверяет Гэвин. И не понимает, кому это больше нужно? Кого эти слова должны успокоить? Потому что лично Коннор стоит полностью в самоконтроле, в то время как он сам еле держится на ногах. Это было близко. Очень. Ещё бы чуть-чуть и его бы поймали. Ещё бы чуть-чуть и что-то бы ужасное с ним случилось. Он бы больше не вернулся.

Никогда.

***

— Братец… Гэвин приподнимает веки, не в силах противиться сну. Но и проигнорировать малого он также не мог. — А уже осень? — тихо интересуется мальчик. Старые газеты скоро кончатся — огонь потухнет. Нужно пойти и искать топливо, пока ещё не очень поздно и вечерний караул не дежурит. Пока хоть что-то греет в этой провонявшей гнилью халупе. Пока Гэвин ещё может подняться. Однако он еле держит глаза открытыми, не то что… — Да, уже второй месяц осени — октябрь. Вставать с нагретого места не хотелось. Вот только дело само собой не сделается. — Это хорошо… Коврик уже остывает, также не чувствуя тепла огня. Гэвин понимает, что если сейчас ничего не сделает, то на следующее утро может получить суперприз в виде насморка у этого ребёнка, либо же болей в собственном горле. — У меня скоро День Рождение. Мама придёт… — мечтательно тянет малыш. Парень чуть приподнимается, заглядывая на тлеющие угольки бумаги. В камине совсем пусто и сероватый дым всё тоншей струёй тянется из дымохода. В самую высь. К небу. Гэвин бы тоже хотел так. Стать свободным. Лететь куда вздумается. Вот только сейчас он идёт к лесопосадке. И это совсем не круто.

***

Уже светлеет. Поленья слишком тяжёлые для такого ослабленного отсутствием хоть самых примитивных нужд Гэвина. Хотя это совсем не причина. В итоге он всё же как-то, но донёс. Ибо как-никак, но мёрзнуть — не вариант. Тем более, Коннор — ещё совсем маленький. Протяжно зевнув, парень опускает на пол серую мешковатую сумку, доверху наполненную деревянными обрубками. Он не лесник, да и всё равно, чему гореть. Ноги уже посинели от холода, а кожа на пальцах, стёршаяся до крови из-за попыток удержать тяжёлый мешок, всё ярче вспыхивала болью. Единственное, на что хватило Гэвина — бросить пару поленьев в камин и поджечь несколько оставшихся листов бумаги, в надежде, что чуть влажные брёвна всё же загорятся. Иначе он уснёт в холоде. Вот только уснёт он в любом случае. Энергии нужно восстанавливаться. С утра опять идти на улицу, размышлять над очередным планом завоевания еды. А сейчас… Он просто хочет спать…