Что было правдою во сне, что было ложью?..

Камни потемнели и блестели от воды. В свете закатного солнца они казались залитыми багрянцем, и это тревожило. Камни были спокойны, им ничего не грозило – это Дикон чувствовал наверняка. Камням было все равно, сядет ли он на влажный валун, чтобы переждать тут ночь и дождаться рассвета, или пойдет вперед – их устраивали оба варианта, они уже получили свое, а чужое их не волновало. Все закончилось, Скалы признали его и больше не будут звать в себя слишком сильно. Эру Рокэ больше не придется думать о том, что Повелитель Скал заблудится в собственных мыслях, беседуя с камнями. Эру сейчас и вовсе не до него, они даже не поговорили ни о чем вечером в гостинице, даже ужинали молча, но и это не казалось теперь обидным. Все это такая ерунда по сравнению со Стихиями и грядущим Изломом… Повелитель скал теперь уже может справиться со всем сам, а от клятвы оруженосца он свободен по праву. Дикон провел пальцами по гладкому боку валуна и посмотрел в сторону заходящего солнца. На горизонте виднелась башня, та самая, из Варасты. Она стояла слишком далеко, разглядеть ее толком Дикон не мог, но знал, что это именно она. Идти туда страшно и очень не хочется, его там не ждут и вряд ли будут рады его появлению, камням же все равно. Но идти все же нужно – дело не в камнях, дело в нем самом. Камни могут советовать и говорить о своих желаниях, но решать все равно Повелителю. Решать и расплачиваться за свои решения. Он шел и шел по мокрым от недавней грозы камням, но башня все еще была очень далеко, и все острее было ощущение, что он не успевает, что время уходит вместе с закатным солнцем, а вместе с ним отступает и башня. Дикон ускорил шаг, но вскоре не выдержал и побежал на закат – даже если его не ждут, он должен успеть, а там уж как получится. Черный гранит, холодный и чужой. Ни окна, ни дверей, лишь сама башня с площадкой, к которой не ведет ничего – его не ждали, поэтому лестниц не будет. Дикон посмотрел наверх, на алое сердце над площадкой. Огромное сердце, подвешенное на четырех цепях и вопреки всему живое, бьющееся, трепетное. Сердце, в которое вонзили кинжал, алая кровь стекает в белую раковину, становясь черной, белые снежинки кружат в бархатной тьме. Гранит шероховатый и с выступами – можно взобраться по стене, по крайней мере попытаться, выбора все равно нет, отступать сейчас было бы малодушием, и он не отступит. Если думать о черной стене как об обычной скале, по которым он лазил в Надоре, все проще. Гранит тоже камень, а камни не лгут. Это его стихия и она не предаст, нужно только успокоиться и думать о каменных выступах, а не о бьющемся сердце. Еще немного и… «Сердце мое в руке моей» – старый девиз Раканов… Стена закончилась внезапно, Дикон вскарабкался на площадку и перевел дух. Сердца над площадкой не было, не было и самой площадки на вершине башни, лишь знакомый сумрачный коридор. Лабиринт Гальтары. Тот где… тот куда он попал после выстрела. Только теперь он был один. Еще не поздно повернуться, башня выпустит, камни не осудят. Еще не поздно. Там его не ждут. Дикон вытащил из-за пояса кинжал и пошел вперед, уже догадываясь, куда он выйдет через какое-то время. Небольшой зал, в центре которого было каменное возвышение – мраморная плита с вырезанными на ней узорами. Алва сидел на полу, прислонивший к ней спиной. Услышав шаги он поднял голову и с досадой посмотрел на Дикона. – Юноша, я был бы вам весьма признателен, если бы вы предоставили мне любоваться этим местом в одиночестве. Уйти. Сбежать пока не поздно. Алва сам сказал, что… Камни на полу рядом с Вороном такие же мокрые, как на равнине после грозы. Но в Лабиринте не может быть дождей. – Вы ранены? – Не ваше дело. Темная рубашка уже совсем промокла, нужно что-то сделать, хотя бы перевязать. Вытащить отсюда и найти врача. Как можно скорее. – Эр Рокэ, пойдемте, я… – Уходите. Я слишком устал и хочу, чтобы все закончилось, – Алва неожиданно улыбнулся, – все должно закончиться. Проклятие должно уйти в землю, я последний в роду и наследников у меня нет. Лучше закончить этот фарс как можно быстрее. – Эр Рокэ, вы потеряли слишком много крови, вы сами не понимаете, что говорите. Давайте я… – Давайте вы хоть раз попробуете выполнить приказ. Я слишком хорошо знаю, о чем говорю. Проклятие Ринальди должно оборваться до этого Излома. Все тянется уже слишком много кругов, и кто-то должен положить этому конец, пока не стало слишком поздно. Уходите отсюда. Дикон растерянно смотрел на Ворона, не зная, что возразить. На какой-то миг закралась мысль, что можно попытаться увести его силой, но Дикон ее отбросил – такого Ворон ему не простит. – Гибнет все, что дорого потомкам Эридани, – произнес Ворон глухо. – Гибнет или оборачивается предательством. Проклятие разрушает этот мир, поэтому оно должно оборваться. Я и так слишком долго тянул, пытаясь отрицать очевидное – только смерть может остановить тот обвал, что начал Ринальди. – Но… Но вы же уже умерли! – выдохнул Дикон. – Неужели? Я не заметил. Он еще и язвит. Хотя наверняка помнит. Может, не поверил рассказу? Но он же и сам что-то вспомнил после того, как выпил вино со слезой Оставленной… И здесь-то должен поверить – в Лабиринте солгать невозможно! – Тогда, эр Рокэ. Я вам рассказывал. Это было именно здесь. На этой гранитной плите. Два надреза, по одному на каждую руку. Этим клинком. Кровь уходила в камень почти мгновенно и… Тогда хотелось плакать, но слез не было. Тогда пустота накатила отчаяньем и гасила один за одним факелы, и выхода не было, пока не появилась она. Но как объяснить это Алве, как убедить его?.. – Потомок Лита прав. Ты уже умер тут однажды. Все закончилось, ты просто не успел понять и почувствовать это. Но когда почувствуешь и поймешь, это закончится и для тебя самого. Она была точно такая, как в тот раз. Точно такая, как на иконе в домовой церкви Алвы. Синеглазая сестра смерти, идущая между смертью и жизнью. Алва молчал. – У потомков Эридани больше нет долгов перед прошлым, но есть долги перед настоящим. Ты должен уйти. Вам обоим тут пока еще не место. Вы слишком живые для него. Пока – живые, - Синеглазая направилась к выходу из зала, не дожидаясь ответа. Она все сказала, и ее услышали. Ворон прикрыл глаза. – Эр Рокэ, она сказала, что нам нужно уйти. – Ну так уходите. Дикон ошарашено смотрел на Ворона и пытался сообразить, в чем же дело. Алва не поверил даже Синеглазой? Но почему?! Нет, он поверил. Просто считает, что уже слишком поздно – не может подняться сам и почему-то не хочет просить о помощи. – Эр Рокэ, она сказала, что нам нужно уйти. И мы уйдем. Если не можете идти – вытащу. Но вы должны подсказать, что мне делать, чтобы я не напортил еще хуже. Я даже понять не могу, куда вы ранены. Ворон не отвечал так долго, что Дикон успел испугаться – неужели тот потерял сознание или… – Дайте руку. Дикон сжал горячую ладонь Алвы, наклонился, чтобы помочь ему встать, и проснулся. Потолок казался бледно-розовым от рассветного солнца, окна были покрыты причудливыми узорами инея, камни в каминной кладке видели предутренние сны. Дикон осторожно сел на кровати, стараясь не разбудить Ворона, и тут же столкнулся с ним взглядами. Алва не спал, сидел на своей кровати и напряженно смотрел на него, и теперь Дикон готов был поклясться – Алва тоже проснулся только что. И видел прежде тот же самый сон. – Вам это тоже снилось? Эр Рокэ, я… Ворон чуть усмехнулся и резко встал: – Вы, Ричард, сейчас умоетесь и спуститесь вниз. Не стоит оплетать пустыми словами все то, что мы оба и так понимаем. И раз уж вы решили остаться при мне офицером для особых поручений, я хочу заранее знать, в какой вы форме. К вечеру мы доберемся до армии, и несколько дней мне будет уже не до того, а рассвет – самое время возобновить тренировки, – он на мгновенье замолчал и добавил с легкой иронией: – Орстон. Дикон радостно улыбнулся – Ракан абсолютно прав! Рассвет – самое время. Для нового начала, для жизни, для всего. Излом канет в прошлое, начнется новый Круг, и все будет так, как и должно быть – правильно и честно. – Мэратон, монсеньор. Мэратон.