Золотые мальчики

Овеянный сочными красками ночной клуб вселяется в легкие смрадным запахом обезумевшего веселья и диким отзвуком музыки, ядовитыми всполохами и развязными разговорами. Алкоголь прожигает горло сочащейся горечью, и каждая последующая стопка постепенно убивает всякое осознание человечности, топит в прогнившем бессознательном любые позывы рациональности. Безумный ритм и разгоряченные речи будоражат мозг, и всякое действие отдается дрожью в расслабленных мышцах, заведенное опьяненной решимостью. Полуголые дамы кокетливо улыбаются, обнажая ровные зубы, и белизна их улыбок контрастирует с сочной помадой. Они закидывают пышные кудри за плечи и покорно усаживаются на чужие колени, снабжая спутников помутнением в глазах и тяжестью внизу живота. Свет разъедает глаза, и перепонки лопаются от громких динамиков, мысли топятся в свежих бутылках, и атмосфера общей свободы действий и полностью развязанных рук окрыляет ложным всевластием. Небольшие убежища с ядовито-бордовыми шторами и тусклым отсветом ночников будоражат желания, и каждое прикосновение в ореоле приглушенной музыки и дымке шелковых простыней отдается хлестким предвкушением грязного увеселения и ядовитого удовольствия. Кожаные диваны отдают омерзительной пошлостью, и двуспальные кровати в углу этих импровизированных берлог посреди всеобщей вакханалии излучают распутство и похоть, сочатся по венам испачканной близостью. Небольшие столики у диванов усыпаны бокалами и бутылками, фруктами и десертами. Скопище вульгарных девиц, выстроенных в импровизированную шеренгу, призывно оголяют плечи и бедра. Перед глазами мигает и кружится, рвется на лоскуты этот смазанный мир, сжимаемый в кулаке и подчиняющийся диким желаниям. Его мир, в котором все подвластно и подметено под себя, покорно улыбается и голодно смотрит в рот, ожидая щедрой подачки. Его мир, в котором можно все, только потому что посчастливилось очутиться в утробе нужного человека и выползти на свет с громкой фамилией. Пьяный экстаз передергивает, дурманит пустую голову и давит на пах откровенным желанием, окрашенным острой улыбкой и призывными жестами. Черышев плотоядно ухмыляется, откидываясь на локтях на кровать, обводит жадным взглядом оглушающую доступность и жестом указывает на двух девиц, кивком вынуждая остальных скрыться за черной дверью, так что в небольшом убежище музыка приглушается окончательно и доносится до ленивого слуха приглушенными всплесками особенно громких аккордов. Денис осушает бокал, откидывается на спину, расставляя в стороны руки, и улыбается в потолок, томясь под умелыми руками и губами выбранных девушек. Сам стягивает с себя брюки с бельем, и когда девица наклоняется к члену, грубо дергает за волосы, остро насаживая и направляя, заходится ярким дурманом и свободной ладонью грубовато ласкает грудь второй дамы, за шею притягивает к себе и мокро целует, больно кусая в губу. Сочное колдовство их осязаемой похоти перемешивается с его собственной, и каждое действие оставляет на себе отпечаток всеобщей бесчувственной слабости, от которой, кажется, воздух вокруг пронизывается трупной отдушкой. Девушка покорно прогибается в пояснице, подставляясь под грубые проникновения, и Денис больно удерживает ее за бока, обрушаясь всей гаммой собственной вседозволенности. Грубо, пошло, с пронзительно омерзительными шлепками и влажными стонами, наполненными притворным лукавством, откровенно и похотливо — так, как всегда ему нравилось. Выскальзывает из податливого тела и подхватывает со стола смазку, лениво смачивает пальцы и без особого энтузиазма растягивает узкий вход, принося массу неприятных и болезненных ощущений. Берет ее сзади резко и глубоко, вбивается, рвано дыша, и каждый толчок скользит по комнате отчаянно болезненным вскриком. Вторая девица целует-кусает шею, обрушиваясь на влажное тело колкими прикосновениями острых ногтей, и с каждым жестким проникновением их общее одурение превращается в кульминацию. Черышев брезгливо отбрасывает в сторону использованный презерватив и нацепляет одежду. Кидает на столик несколько купюр и выходит на свет, пропитанный разноцветными всполохами ядовитых и раздражающих красок. За столиком шумно и бестолково. Слова теряются в громкости музыки, и каждая фраза рассеивается сгущенной кашицей разрозненных мыслей, съедаемых залпами алкоголя. Мир дышит в лицо несуразной веселостью, разноцветными вспышками ярких людей и игристым вином, от которого кровь ударяет в голову пошлыми шутками и глупыми жестикуляциями. Максименко пьет из горла, расслабленно откидываясь на уютном диване, и особенно смелая девушка через плечо протягивает ему смартфон, разъедая пах откровенным вырезом. Саша довольно кивает и проводит ладонью по ее предплечью, гладит плечо и ключицы, проскальзывает в ложбинку между грудей, и дама жмется сильнее, садясь на спинку дивана, призывно облизывает сочные губы и показательно смотрит на собственный телефон в его руках, вопрошая. Тот вбивает свой номер в список ее контактов и протягивает гаджет незнакомке, откровенно оценивающе скользя по оголенным участкам тела, тут же отворачивается к приятелям, и девушка исчезает, облитая внезапным безразличием к своей персоне. Мир скользит по их лицам, мягко оглаживает щеки доступностью и легкостью мнимого счастья, и каждый присутствующий в этом ночном заведении так или иначе чувствует собственное превосходство над теми, кого никогда не пропустит сюда мрачная и неразговорчивая охрана. Ахметов тянется к очередному напитку, и Обляков с готовностью вручает ему небольшую бутылку, сам снова берется за сок и на привычные взгляды товарищей снисходительно ухмыляется, потягивая жидкость из черной тоненькой трубочки. Мир гладит по спине вальяжной удобностью, и каждый день, прожитый в откровенном безделье и желаемом благополучии, не напрягает похожестью и однородностью увеселений и пьяных иллюзий, а снабжает убедительной верой в должность и нужность такого существования. Черышев восседает сытым котом, тяжело выдыхает разморенную усталость и задушенную деятельность, осушает последний бокал и поднимается на ноги, уводя за собой и друзей, попутно кидает на столик щедрые чаевые. Улица встречает вечерним холодом и колючим дождем, взмокшей парковкой и всеобщей неспособностью трезво руководить управлением автомобиля. Впрочем, особенно никого это не беспокоит. Как по жребию выбирается одна из трех машин, уютно оставленных рядом друг с другом на платной стоянке, и все четверо неуклюже пробираются в дорогой салон, громко хлопая дверями. Обляков усаживается последним, поудобнее размещаясь на заднем сидении. Дождь усиливается с каждой минутой, и лобовые стекла щедро смачиваются природной влагой. Крупные капли окрашиваются отсветом уличных фонарей, и активные дворники не справляются с обилием природной стихии, размывая по стеклам назойливый слой холодной воды. В салоне пахнет омерзительным послевкусием всеобщего пьянства, и пары алкоголя взрываются в висках отчаянным смехом и острыми шутками, пьяными жестами и глупыми наскоками без причины. Смешливые речи разъедают тишину, и один из парней громко включает популярную композицию, разносящуюся из машины и бьющую по ночным улицам неприличной оглушительностью мощных колонок. Автомобиль виляет из стороны в сторону, срываемый с места неосторожным управлением и откровенной неспособностью водителя контролировать движение транспортного средства. Пропитанная влагой трасса проходится по колесам дополнительным разрушением, и сочащаяся из салона попса приглушает явственный вскрик, когда вблизи троллейбусной остановки, посреди пешеходного перехода, автомобиль на огромной скорости налетает на двух пешеходов, переходящих дорогу на положенный свет. Водитель выскальзывает первым, грузно, чуть подрагивая, плетется по смазанной влагой дороге в сторону пострадавших, наклоняется над щуплым пареньком, неестественно раскинувшим руки на грязном асфальте, и в свете ослепляющих фар его взгляд кажется совершенно пустым и абсолютно невидящим. Через пару минут уже четыре человека, вылезшие из автомобиля, склоняются над двумя людьми, распластавшимися посреди безлюдной ночной улицы без сознания. Дождь стучит по вискам назойливо и навязчиво, отрезвляя дуреющий мозг, и картинка полуживых людей под ногами раскрашивает все вокруг в черные оттенки гнетущего отчаяния и беспросветного ужаса перед боязнью попасться. Страх окутывает липкими лапами, въедается в шею противным мазком, и каждая секунда отображается на их лицах гнетущим незнанием, что делать дальше. Ваня прыгает у пострадавших, оглядывает парнишку, неестественно распластавшегося на дороге, переводит взгляд на второго. Тянется к мужчине руками, обезумевши, смотрит на кровь, сочащуюся из-под его затылка, и короткий всхлип горькой ошибки теряется во всеобщих ругательствах и быстрых шагах по кругу. — Надо в скорую позвонить, — Обляков начинает первым поток обрывчатых фраз, выуживает телефон из кармана и дрожащими пальцами набирает короткий номер, тут же застывает на месте, когда Черышев грубо выхватывает гаджет из его рук и сбрасывает звонок. — Ты чего? Денис хватает его за грудки и въедается в легкие смрадным испугом, цедит в самые губы, встряхивая и больно врезаясь пальцами в плечи, отшвыривая от себя: — С ума сошел? Хочешь, чтоб всех нас закрыли? Ахметов вертится, мечется из стороны в сторону, теребя в руке собственный телефон, разблокирует и снова отключает, умывая лицо обрушенной небом влагой, давится воздухом и бросает испуганный взгляд на пострадавших людей, все также в неестественных позах распластавшихся под ногами. Максименко хватается за голову и больно одергивает светлые волосы, сбрасывая капюшон с затылка, матерится себе под нос и переводит взгляд с жертв аварии на приятелей, тлея в облаке откровенного хаоса собственных чувств, опоясанный животным ужасом оказаться в местах не столь отдаленных. Хмель давит на головы тяжестью молота, но ситуация отрезвляет, сыплет пакость отчаяния и иллюзию нереальности, и все внутри клокочет фейерверком осязаемого безумия. Омерзительно страшно оказаться там, откуда долго потом не вернуться. — А если они умрут сейчас? — щебечет Ильзат, отворачиваясь от бездыханных людей и давя глаза дрожащими пальцами. — Думаете, тогда нас по головке погладят? Черышев жестом приказывает молчать, с силой стучит кулаком по капоту и всматривается в лицо каждого приятеля, отмечая неподдельный страх Максименко, яркое отчаяние Облякова и злое напряжение Ахметова. — Рот закройте, — вертит в руке чужим телефоном, поднимает лицо к стреляющему залпами влаги небу и передергивается от переизбытка адреналина. — Хватит истерить. Выуживает из машины собственный телефон и набирает необходимый номер, через пару гудков слыша в трубке голос разбуженного отца.

***

Шикарно обставленные апартаменты облепляют иллюзией убаюкивающего спокойствия, и сильный дождь за окном теперь кажется чем-то далеким и чуждым, мешающим жить, обдавая стекла порывами залпов водяного безумия. Приглушенный свет усыпляет взбудораженный мозг, и царящая в комнате тишина являет всеобщее оцепенение перед неизвестными новостями, ждущими всех за дверью. Максименко вертит в руках полупустой стакан с виски, то и дело кидая взгляд на покоящийся на столике телефон, не издавший ни звука после недавнего звонка разъяренного отца-бизнесмена, от известия о проделках сына пришедшего в лютую ярость. Ахметов жмется к холодному стеклу, сидя на широком подоконнике, всматривается в промерзшую темень и чуть подрагивает от накатившего чувства скорой расправы. Опаленный проклятиями отца-полицейского, первым прибывшего на место происшествия, он теряется в догадках и предположениях, что ожидает в скором времени его самого. Черышев облокачивается о спинку уютного кресла, лениво перебирает пуговицы на свежей рубашке и без интереса оглядывает гостиную собственного особняка. Закидывает ногу на ногу и терпеливо ждет положительных новостей, потому что отец-адвокат явно сделает все как положено. Обляков прохаживается кругами по комнате, больно врезается дрожащими пальцами в волосы и изредка всхлипывает, обдаваемый волнами липкого страха за тех, кто остался лежать на дороге, пока всех четверых виновников случившегося в спешке увозили на тонированном автомобиле. — А что если они погибнут? — зачем-то выдыхает вслух, и все трое тут же врезаются в него жесткими взглядами, прожигая насквозь смесью злобы и испуга. — Да успокойся ты, — грубовато цедит Черышев, опустошая стакан и отставляя его на тумбочку. — Нормально все с нами будет при любом раскладе. Ваня ежится от ответа, кутается в необъятный пуловер и усаживается на корточки в углу, спрятав лицо в ладонях. Он загнано дышит и тлеет в своем отчаянном омерзении, потому что быть с ними всегда означало быть вдали от себя самого, зачерпывая из грязной лужи добрую порцию свежих отходов, обмазываться ими с головы до ног и чувствовать таким образом свою принадлежность к миру золотых мальчиков. Обляков прикусывает кулак, сдерживая порыв новых вздохов отчаянных опасений, и каждая мысль мельтешит вокруг образов незнакомых людей, ставших жертвами ночного угара, проходится по волосам влажной ладонью и сильно зажмуривает глаза, заходясь парами спертого одиночества и насущной необходимости оставаться здесь, даже если крайне не хочется. Больше оставаться попросту негде, и только эти сильные мира сего почему-то приняли его в свои сети, опутав узами странного и нездорового приятельства, вселив еще на первом курсе университета мысль, что он, обычный сирота из дешевой квартирки, может быть интересен тем, кто ворочает людьми у себя под ногами. Омерзительная тишина давит на желудок приступом боли, и голая отрешенность присутствующих к судьбам других людей рисуется грязной закономерностью, которой снова и снова Обляков пачкается, разглядывая на итак истерзанной коже очередные кляксы тупого желания быть с ними и быть как они. Потому что больше быть не с кем, и мир в другом случае повернется к нему той стороной, которой и поворачивается к слабым сиротам из небольших городков необъятной России. — И все-таки, неужели вас не волнует, что там с ними? — зачем-то снова долбится в их сознание, выуживая на свет раздражение и негодование, снова зарывается в собственные ладони и теряется в углу, приглушенный всеобщим натиском откровенного наплевательства. — Просто замолкни и жди, — отвечает, наконец, Максименко, в который раз проверяя собственный телефон, смотрит без интереса на диалоговое окно, и от отца по-прежнему не поступает ни единого слова, когда с грохотом раскрывается дверь, и на пороге показываются все трое родителей. Максименко не издает ни звука, сидит в кресле, поджав под себя ноги, вглядывается из-под опущенных ресниц в мужчин, снующих по комнате и ярко обсуждающих сложившуюся ситуацию, изредка кидает взгляд на Дениса и поражается его внешней невозмутимости и даже некой расслабленности, словно вся их проблема — не сданный зачет или проваленный важный экзамен. Ахметов отстраняется от стекла и сползает на пол, бредет медленно на диван и притягивает к себе большую подушку, пряча голову в мягкой ткани временного убежища, пока Ваня в углу вообще не подает признаков жизни. Мужчины, кажется, будто не замечают присутствия сыновей. Возятся с документами, обрывают телефоны и жарко дискутируют на тему того, как выйти сухими из воды и не замарать честь громких фамилий. Ругательства и упреки в отношении детей отходят на второй план, и вся энергия пускается на поиски разумного выхода, при котором ни одна из семей не пострадала бы из-за непутевых отпрысков, год за годом отравляющих жизнь успешным родителям. Золотые мальчики не оправдывают ожиданий, и это почему-то уже кажется чем-то привычно обыденным и нормальным. — За рулем был Обляков, — начинает Черышев-старший, окидывая присутствующих безапелляционным взглядом, изучающе всматривается в лицо самого Вани и нервно разъясняет суть предложенного обмана, вертя в руке небольшой карандаш и пару помятых бумаг. — Все мы знаем, что у него психическое расстройство, не исключающее вменяемости. Врачи дадут заключение, что он был за рулем в состоянии невменяемости, и с учетом смягчающих обстоятельств, а они будут, назначит принудительные меры медицинского характера. К психиатру походишь, Ваня, и останешься на свободе. Никто тебя не посадит. За рулем ты был один, а все остальные уехали из клуба на такси. Этому мы тоже найдем подтверждение. Присутствующие ухмыляются, безжизненно смотрят то друг на друга, то на потерянного Облякова, который беспомощно хлопает глазами и давится воздухом, обескураженный внезапным монологом, теряется в ощущениях и слабо бурчит себе под нос, разносясь по комнате оборванным недоверием: — Но у меня даже прав нет. Я на машине катался всего несколько раз за городом: Денис учил в шутку. Максименко-старший затыкает его волевым жестом, проходится по комнате, придвигает стул к Облякову и грузно садится, надвигаясь на него мрачной тенью. Смягчается и говорит вкрадчиво, тише обычного, словно пытается убаюкать пеленой видимого спокойствия: — Вот ты и поехал в таком состоянии. Ребятам сказал, что тоже вызовешь такси, и когда они заказали машины, чтобы пьяными не садиться за руль, у тебя внезапно случился приступ. Не отдавая себе отчет в том, что прав нет, что ездишь плохо, ты сел в машину приятеля (ключи тебе дали накануне для сохранности, потому что ты из компании один не пил). Еще и погода такая, слякоть, дождь… Ахметов всматривается в присутствующих, ерошит волосы, руша прическу, давится воздухом и прокашливается, привлекая к себе внимание. Тушуется и неуверенно возражает: — А как же камеры? Свидетели? Отец смотрит на него с презрением, с ярким и острым озлобленным желанием хорошо пройтись по лицу кулаком, но вместо этого терпеливо отвечает, заходясь мелкой и нервной дрожью: — Камеры я почищу, у клуба тоже договорюсь, свидетели подтвердят, что вы разъезжались на такси. Кого-то купим, кого-то припугнем. Обляков жмется ближе к углу, глотает смазанный страх, погружаясь в омут оцепенения, выдыхает тихо себе под нос, кутаясь в необъятном одеянии: — А как же потерпевшие? Черышев устало закатывает глаза, и отец смотрит на него с чувством явного омерзения. Отвечает Ване, сжимая руки в кулак: — Все решим. Еще неизвестно, очнутся ли они вообще. Ты только на суде дай правильные показания. Денис выдыхает с облегчением, лениво поднимается с дивана и отпивает из бутылки с виски несколько глотков, произносит с явной расслабленностью в голосе, отчего у Вани царапает сердце: — Раз все решили, можно идти отдыхать. Максименко вздрагивает, когда Черышев-старший с силой толкает сына обратно и режет по лицу увесистым кулаком, кричит в лицо, обращаясь ко всем троим: — Я не закончил, — чуть успокаивается, отстраняясь, обводит тяжелым взглядом Максименко, Ахметова и Дениса, отходит на пару шагов и уже тише резюмирует, сжимая в руке вибрирующий телефон. — Если все пройдет гладко, уедете из страны где-то на полгода и отсидитесь, пока все не затихнет. Лишние скандалы в прессе нам ни к чему. У нас не Москва: городок небольшой, а языков много. Обляков проводит по влажному лбу и поднимается на ватных ногах, обводя помещение тяжелым, замученным взглядом. Его облепляет снова и снова, кляксами усеивая кожу, гадкое послевкусие напускного приятельства. Ваня впервые думает, что с такими, как он, золотым мальчикам удобно дружить, потому что после каждой веселой попойки все можно списать на одинокого Ванечку, который, по сути-то, никому совершенно не нужен. Его просят, и он обещает, томясь беспокойством за жертв, навсегда сохранить в секрете, кто же на самом деле находился за рулем злосчастной машины.