Золотые мальчики

Опрокинутый мир давит на Ваню ощутимой тоской, и какое-то навязчивое чувство тяжелой ноши стягивает внутренности в тугой узел. Тягуче медленное время крадется минутами и часами, обдувая плечи и спину длительностью каждого мига тяжелых допросов и изнурительных процессуальных действий. Следствие наступает на пятки агрессивными выпадами и недоверчивым слогом, наводящими вопросами и откровенной нервозностью. Суд тлеет в душе отвратительной гнусностью заученной лжи, и каждое смятое показание рассеивается по помещению осязаемым безразличием и откровенным желанием поскорее избавиться от проблемы. Потерпевшие не являются в связи с состоянием здоровья, и их показания, зафиксированные в точном соответствии, зачитываются без особого интереса. Свидетели выступают сухо и мало, адвокат умело обрубает любые наскоки со стороны прокурора, и мелкая ухмылка Черышева в момент оглашения судебного решения ранит Ваню по живому, обрушая на голову пожизненное клеймо опасного психопата. Короткий вечер того же дня красуется обилием праздника в закрытом ночном заведении, и на колени Облякову в качестве благодарности сажается самая откровенная девушка, которая беззастенчиво обвивает его талию бедрами и жмется ближе, обдавая шею влажным дыханием. Мягкий и продолжительный смех Дениса царапает легкие и заставляет чувствовать себя отвратительно гадко, когда он отвечает шуткой на чей-то выпад, и все снова мешается в кучу обугленной пьяной веселости. Максименко выглядит крайне измученным, опрокидывает стакан за стаканом, и когда общий уровень алкоголя в крови превышает бледное чувство вины, прежняя жизнерадостность проявляется на лице здоровым румянцем и похотливой забавой. Он соглашается на призыв, и через пару минут в кабинке тусклого туалета сам тянется к пряжке ремня, пока незнакомая спутница опускается на колени. Ахметов ловит короткие смс, и каждое пестрит гневным посылом отца, разъяренного отсутствием сына дома. Ильзат демонстрирует сообщения Денису, и тот, отвлекаясь от общения с несколькими девицами, давится смехом, заявляет мягко, с улыбкой хлопая по плечу: — Да забей ты. Быть с Денисом — значит быть оправданным им за любые проступки, будто закрываться от собственных мыслей и чувств его удивительным легкомыслием и ореолом вседозволенности, которая как вирусная болезнь переползает на всех, кого он касается. Быть с Денисом — значит быть темной стороной самого себя и не придавать этому значения, наслаждаться туманом собственного порока и дикого природного естества животных позывов, не обрамленных дымкой человеческой цивилизованности и моральной завесы. Светлую сторону будто вовсе становится незачем демонстрировать миру, и она вмиг теряет свою нужность и актуальность, сокрытая под натиском мягкого смеха Дениса и одобрительного похлопывания по плечу. Ваня давится воздухом, окутанный всеобщей веселостью, и чувство омерзительной неправильности и преступности этого праздника жизни пронизывает его до костей, обнажая на свет кислое выражение лица и абсолютную незаинтересованность предложенной дамой. Он избегает ее касаний, ворочает головой, спасаясь от поцелуев, и ее навязчивость постепенно сходит на нет, исчезает вместе с самой девушкой. Черышев выпутывается из девичьих касаний, жестом указывая всем отойти, и когда обиженные дамы исчезают из поля зрения, а за столик возвращается Максименко, Денис протягивает Облякову увесистый конверт с благодарностью. Время продолжает наступать Ване на пятки обугленным прошлым, дышать холодом в самую шею и забираться под кожу отголосками безвольного подчинения приятелям, которые так беззаботно и весело улетели в Испанию пересидеть последующие полгода. Каждый день взрывается в сердце откровенным бездельем и разливается по грудной клетке тягучей тоской, рассеивая рисованное в воображении прошлое под ногами мерцающей пылью. Облякова отчисляют с последнего курса, и это режет по сердцу жгучей обидой, заставляет немо поджать губы и выйти из кабинета декана побитой собакой, ловя на щеках капли немого дождя. Красивые цифры на банковском счете отдаются отсутствием необходимости в скорой работе, и недели тянутся понурыми кляксами, перемежаясь обязательными визитами к психиатру и редкими походами в магазин. Ваня бродит вечерами по обшарпанной квартирке, бесцветно осматривая нехитрое убранство и обветшалую мебель, касается пальцами рваных обоев и часто спотыкается о лоскуты свалявшегося линолеума. Заваливается на прожженный диван и без интереса вглядывается в ток-шоу на стареньком телевизоре. Непролазное одиночество пожирает заживо, будто день за днем разрывает на части и топчет огромными лапами, хватает за горло и лишает возможности захватить кислород. Оно мучает, врезаясь в кожу резиновыми пулями и выбивая воздух из легких, стягивает голову обветшалой унылостью и отсутствием перспектив и мотивов двигаться дальше. Одиночество варит заживо в громадной кастрюле зацветшей воды, опрокидывает навзничь пасмурным небом и расщепляет на атомы чудовищно медленно, растягивая дни и недели в бесконечные вереницы бесцельных хождений по кругу в непролазном омуте устрашающей пустоты. Обляков ворочается ночами на несвежей постели, сминая во вспотевших руках помятую простынь, всматривается в темнеющий потолок и ловит ртом спертый воздух, изредка поднимается и раскрывает окно, впуская в комнату морозную улицу. Беспокойство никуда не уходит, и чувство вины отвратительной тяжестью оседает на плечи, разрушая последние нотки спокойствия и настраивая мысли на минорный лад. Ваня ходит по улицам, объятым промерзлым холодом и грузной серостью обветшалого города, стучит по льду теплыми сапогами и временами хватается за голову от острой необходимости свернуть в нужную сторону. Контраст омертвевшей опустошенности и красочных снимков приятелей с отдыха отдает острой горечью, и все их посты в социальных сетях Обляков поливает ухмылкой, бездумно листая ленту. Приходит к больнице, где лежат потерпевшие, на третий месяц, грузно прохаживается кругами вдоль небольшого забора и давит в карманах остатки помятых чеков, не решаясь зайти. В психиатрическом диспансере сидит понуро, всматриваясь без интереса в обветшалые стены, и когда наступает его очередь, покорно вслушивается в голос врача, который и сам особенно не проявляет инициативы купировать рецидив, которого вовсе и не было. Больница притягивает его все чаще и чаще, словно громадный магнит манит к себе с чудовищной силой, и Ваня снова и снова выходит из дома, накидывая капюшон до упора и пряча замерзшие руки в карманы, подходит к воротам и снует из стороны в сторону, гаснет в своей нерешительности. Через пару недель не выдерживает и робко проходит к стойке регистратуры, выстаивает галдящую очередь и нерешительно вопрошает о состоянии двух человек, которые должны были поступить после автомобильной аварии. Узнает часы приема и правила посещения, приходит практически каждый день и по несколько часов обхаживает злосчастное помещение, несколько раз проходит к палатам и выстаивает у каждой минут по десять, вертя в руках телефон, тяжело выдыхает и сбегает, не в силах перебороть боязнь перед тем, что они натворили. Встретиться с этим лицом к лицу оказывается крайне тяжело и до онемения страшно. Встретиться с приятелями оказывается не менее болезненно и неестественно неприятно, и мир меняется в тот же вечер, перемещаясь из однокомнатного убежища, пропахшего одиночеством и безысходностью, в очередное заведение с подвыпившими девушками и вульгарными разговорами, громкой музыкой и такой же назойливой безнадегой. Ваня улыбается, сидя за их общим столиком, и впервые за полгода имеет возможность провести вечер в подобном месте, потому что без приятелей охрана меняет по отношению к нему выражение лиц и тон голоса. Парни выглядят… отдохнувшими. Ваня смеется, когда надо смеяться, поддакивает в нужных моментах и снова пытается выкрасить перья в подобающий цвет, поскорее замазав белые всполохи собственной отчужденности. Максименко демонстрирует Ване красивый загар, и Ильзат делится не попавшими в Интернет фотографиями, задорными видео и смешными историями, перемежая блеклую пустоту Облякова пустотой пестрящей и яркой. Денис разрушает все вокруг неестественно добрым и искренним смехом, и Ваня теряется в самом себе, чувствуя себя здесь одновременно и хорошо, и плохо, отчего фееричный сумбур отдает в голову необходимостью отвлечения. Он отвечает на колкий призывный взгляд, и неумелый танец, кажется, совсем не смущает красивую спутницу, которая щедро дарит ему интимные прикосновения посреди всеобщего праздника, и Ваня пользуется ее тягой к надуманным богатствам одного из тех, кто приходит сюда неслучайно. Правда, девушка излишне придирчиво обвивает изучающим взглядом его одежду, даже в полумраке мерцающего безумия улавливая откровенную дешевизну обычного свитера, и Обляков тушуется под ее взглядом, уворачиваясь от следующего танца, возвращается за столик к остальным. Деньги Черышева все эти полгода он тратил исключительно на еду и коммунальные нужды, совершенно не заботясь о новом костюме или новой квартире (хотя финансов хватило бы сполна и на то, и на то). Каждый день прожигал в пучине сиротской бедности, испытывая нужду не в богатом антураже, а в необходимой наполненности зияющей дыры в грудной клетке. Черышев подмигивает новой официантке, еще не опробованной, и та с удовольствием отвечает на его намеки, принося очередной заказ, кокетливо улыбается и незаметно вручает ему записку с номером телефона. Обляков обводит взглядом приятелей, откидывается на спинку мягкого кресла, поднимая глаза к потолку, жмурясь от яркого света, и на секунду вдруг кажется, что этих полгода и не было вовсе. Снова изучающе вглядывается в парней, и те сыто живут, не утеряв ярких улыбок и похотливых желаний, откровенно обсуждают свою интимную жизнь и обрушивают тонну грязи из собственных ртов, заходясь ленивыми порциями дорого вина. Ваня улыбается на шутку Максименко, ерошит волосы и понимает, что для них этих его личных полгода не было и не будет никогда. А была… — Испания хороша, правда, — резюмирует Ахметов, отвечая на очередной рассказ Саши, довольно назначает в директе инстаграма встречу привлекательной девушке и осушает очередную стопку напитка, сжигающего человеческое достоинство. Обляков чуть хмурится, проводит ладонями по бокам головы и вдруг подается вперед, перекрикивая очередной танцевальный трек: — Вы интересовались ими? Потерпевшими? Денис устало закатывает глаза и отставляет початую бутылку, наигранно грубовато указывает: — Вань, не порть праздник, зануда, — и исчезает под веселые подбадривания в привычном убежище за пошло-бордовыми шторами. Обляков вглядывается в лица Ильзата и Саши, и Максименко тут же утыкается в телефон, с наигранной заинтересованностью листает уже просмотренную ленту новостей, пока Ахметов в напряжении бегает глазами перед собой и теряется между собственными эмоциями. Наклоняется к столику и лихорадочно водит рукой, мучаясь под пронзительным взглядом, протягивает Ване бутылку шампанского и предлагает, неловко улыбнувшись: — Выпьешь? Обляков показательно морщится, выразительно выказывая недовольство, и Ильзат несколько тушуется от собственной опрометчивости, вспоминая, что Ваня под препаратами. — Прости, забыл, — он неловко отставляет напиток и откидывается на спинку кресла, тут же с охотой вступает в диалог с Максименко, когда тот решает показать ему особенно интересный пост, и Обляков чувствует здесь себя впервые настолько неловко, будто на ослепительно ярком полотне выступила темная краска. Вечер бурлит пестрыми кляксами нетрезвой веселости, и каждодневные однообразия растирают прожитые полгода Вани в нелепую пыль, которая, осев непомерным грузом в душе, тормошит совесть. Ночь приобретает новые оттенки, опоясанная привычной активностью Черышева, и его появление за столом после продолжительного уединения с несколькими подругами падает на присутствующих легкостью свежих идей. Улица встречает промерзлым холодом, и затянувшаяся зима снабжает легкие мерзлым воздухом, колет щеки порывами ветра. Денис нетвердой походкой подходит к машине и приобнимет Ахметова за плечо, по-доброму улыбается и вертит перед носом друзей ключами от автомобиля. — Устроим гонки по городу? Ваня буреет на глазах, заходится мелкой дрожью и приоткрывает рот в удивлении, наступая и заходясь порывами явственной злости и откровенного непонимания. Слова рвутся наружу бессвязными волнами, но Максименко обрушивается на Черышева первым залпом нужного здравомыслия: — Мы же пьяные в хлам. Уже забыл, чем закончилось в прошлый раз? Обляков энергично кивает и тянется за ключами, но Денис ловко одергивает руку и разблокирует машину, устраиваясь на водительском кресле, обводит мутным взглядом приятелей и цедит недовольно, не попадая в цель, сучит указательным пальцем: — Скучные вы. Так и будете теперь всего бояться? — Ахметов ухмыляется, поддакивая, и Черышев находит точку опоры, предлагает более примирительно. — Тогда с тобой, Ильза. А Саша, раз такой скучный, будет стоять тут с Ваней и ждать нашего возвращения. Ваня снует от машины к машине, уговаривая, чуть ли не плачет, обуянный страхом и осведомленный о том, что они уже сделали с теми, кому не посчастливилось в прошлый раз стать жертвами их веселости. Смотрит беспомощно на Максименко, который лишь разводит руками и шмыгает носом, топя в горле рвотный рефлекс. Обляков выуживает телефон из кармана, когда автомобили все же срываются с места, и Саша резко мотает головой, силясь выхватить гаджет, но Ваня смотрит на него безапелляционно, набирая нужный номер, и прежде чем приложить смартфон к уху, выпаливает в сердцах: — Они совсем пьяные, Саш. А что, если снова что-то случится? — Максименко оставляет попытки вырвать телефон, замирает на месте, и Ваня заканчивает уже ему в спину. — Двух таких Обляковых у них нет. Часа через три Саша пытается отдышаться после очередного приступа рвоты, кутаясь в теплый плед, и шикарные апартаменты особняка Черышева навевают воспоминания о вечере полугодовалой давности, проникая в самую душу громогласными возгласами разъяренных отцов. Черышев и Ахметов сидят побитыми псами, грузными взглядами всматриваются в гладкую поверхность журнального столика, и Денис все же спрашивает, помятуя о недавнем перехвате на пустой трассе и грубом доставлении домой чуть ли не за шкирку: — Как ты узнал? Отец оборачивается к нему, и его лицо озаряет багровый румянец, пальцы сводит судорогой, и все слова смешиваются в единую субстанцию праведным скопищем режущих слов: — Меня это достало, — резюмирует он, отирает вспотевший лоб аккуратным платком и отходит к дивану напротив, грузно падает, утопая в обивке, и уже старший Ахметов заходится порывом искрящихся слов: — У вас сердца нет — ясно, но мозги-то. Мозги! Вы двое, — он тычет пальцем в Дениса и Ахметова, перекатывая на языке резкие выражения, — с вами мы придумаем, что делать. Переводит взгляд на Максименко и Облякова, жестом указывая на них, и Черышев-старший выговаривает за него, вставая с дивана: — У них хоть ума хватило не садиться с вами за руль. Короткое совещание родителей за тяжелой дверью длится тягуче медленно, громкие голоса перемежаются сигналами телефонов, и атмосфера грядущего послевкусия недавних развлечений витает в воздухе особенно ощутимо. Напряжение растет, когда старший Ахметов кидает на столик перед Ильзатом и Денисом две тонкие папки с вложенными в каждую документами. Черышев приподнимает бровь, закидывает ногу на ногу и вопросительно, испытующе вглядывается в отца, заходясь праздным любопытством, смешанным с легким испугом. Ахметов нервно потирает нос и старается не пересекаться с отцом взглядами, пока Максименко, кажется, пытается не дышать, лишившись к себе пристального внимания. — Будете волонтерами у тех, кого покалечили. Их двое, вас двое, — безапелляционно заявляет старший Черышев и повелительно указывает приятелям на папки, продолжая, — выбирайте. Денис ухмыляется, прыскает и дергает головой, всплескивает руками и театрально выговаривает, заходясь явным пренебрежением, обводит надменным взглядом журнальный столик: — Лотерея какая-то. Только призы хиленькие. Отец в два шага преодолевает расстояние между ними и грозной тенью нависает сверху, бьет в грудь и с силой откидывает назад, рычит в лицо, опоясанный злостью: — Лучше не выводи меня окончательно. И сядь нормально. Черышев выставляет руки перед собой в примирительном жесте, скидывает ногу с ноги и недовольно цокает, наклоняясь над столиком, когда отец отходит чуть в сторону, и берет в руки ближнюю папку, тут же выуживая на свет документ. — Александр Головин, — пробегая глазами по тексту, читает вслух, поднимает взгляд на родителя и спрашивает снова, пока Ахметов с опаской берет свою папку, — и что мне с ним делать? Ахметов-старший подходит к сыну вплотную и больно проходится по его затылку, вынуждая читать вслед за Черышевым: — Кирилл Набабкин. — Головину нужна сиделка, — начинает Черышев-старший, вновь нависая над сыном и ухмыляясь ему в лицо, — он ослеп в результате аварии, никого к себе надолго не подпускает, хотя сам совершенно не приспособился к новой жизни. Я присылаю к нему новых работников чуть ли не каждую неделю, и всех он отваживает, вынуждая уйти. Черышев скользит по листку, без особого интереса вчитываясь в сложные медицинские термины, смотрит на отца хмуро и неодобрительно, скучающе зевает, и тот бьет его по руке, заходясь позывом и вовсе сломать сыну челюсть: — Будешь горшки за ним выносить, если потребуется, понял? Кормить с ложечки и умывать, и не дай Бог ты хоть раз пропустишь. Отныне твое рабочее время с восьми утра до десяти вечера семь дней в неделю: сказки ему будешь на ночь читать, чтоб уснул, и только попробуй уйти до того момента, — отец вцепляется пальцами в плечи Дениса, обхватывает щеки тяжелыми ладонями и шипит в лицо, — я лично буду все контролировать. Если что-то пойдет не так… ты меня знаешь. Ильзат следующий. Сидит, опустив голову, и отец уже встряхивает его за плечо, вынуждая поднять понурый взгляд и безжизненно обвести комнату. — Твой подопечный забывает каждый день благодаря тебе, — ударяет сына в район солнечного сплетения, и тот болезненно вскрикивает, прижимая ладонь к пострадавшему месту. — Так вот сделай так, чтобы каждый его новый день перестал быть унылой кашей. Посмотрим, каково тебе будет налаживать с ним контакт постоянно, тем более, что в сиделке он не нуждается, и во всем придется импровизировать. Максименко-старший выхватывает из рук Саши телефон, с горькой ухмылкой всматривается в яркие снимки на экране и со всей силы ударяет гаджет о стену, так что все присутствующие дергаются от неожиданности. — Нелюди, вы хоть раз за это время вообще поинтересовались, что с теми, кого вы уничтожили тогда? Саша уворачивается от тычка, и отец с отвращением плюет в его сторону, отходит на пару шагов и заявляет, кидая ему на колени связку ключей: — С завтрашнего дня переезжаешь в городскую квартиру. Машину оставишь в загородном доме. Хватит жить королем, — окидывает взглядом присутствующих и добавляет, жестко ухмыляясь и смотря будто сквозь Максименко. — И еще. Поработаешь-ка дворником. А что? По совместительству еще и уборщиком своего же подъезда. А то вы только и умеете, что гадить людям. Теперь сами за ними будете убирать. Атмосфера горького послевкусия сворачивает в узел прежнюю одурманенную веселость, и Ваня, опустив голову, медленно плетется за спинами Ильзата и Саши в сторону выхода.