Золотые мальчики

Дом задыхается пустотой. Джикия тяжело дышит, опираясь о подоконник, прислоняется лбом к стеклу и медленно выдыхает. На улице царит ноябрьский холод, давно зажгли фонари, а неторопливые трамваи громогласно и грузно скользят вдоль дождливой улицы. Георгий смаргивает, отирает глаза кулаком и вздрагивает, как только где-то из глубины квартиры доносится щелчок раскрытой двери. Джикия давится холодом, одиночеством и паническим страхом, как только остается один. Будто груз отрешенности сваливается ему на плечи и придавливает к земле, заставляя вспомнить то время, когда он никому не был нужен. После смерти дедушки ходил по обветшалым углам собственной кислой жизни и из последних сил поселял в голове образы близких. Это душит сильнее всего. Джикии требуется усилие, чтобы стряхнуть с себя этот ужас, он разворачивается и смотрит на Максименко как на глоток свежей воды, каждый раз сомневаясь. А живой он вообще, настоящий? Георгию кажется иногда, что жизнь вокруг него — та же фальшивка, что была с Ромой-Сашей, он постоянно ждет обрушения ветхого дома, каждый раз пригибается и боится, что шаткая крыша снова упадет ему на голову. Но дом пока держится. Мир пока держится, и живой, настоящий Саша снова стоит посреди его кухни, сжимая в руках полные пакеты еды. Живой, настоящий Саша встречает его на завтраке, вручая тарелку с заказанной из ресторана едой, по расписанию готовит его таблетки и возит на терапию, терпеливо дожидаясь у входа в частную клинику. Джикия покидает врача и с замиранием сердца, с волнением и неуверенностью идет к воротам по узкой аллее, в душе опасаясь, что Саша его не ждет. Но Саша по-прежнему рядом. Они толком не говорят. Максименко вообще не знает, имеет ли право начать разговор — о чем вообще им теперь разговаривать? — и каждая фраза, которая роется в голове, кажется глупой и неуместной. Саша боится сделать что-то не так, Джикия не знает, что делать, и они живут в омуте тишины, будто оба вдруг онемели. Георгий чувствует, как давит на него этот дом, как сжирают старые стены, этот город дышит в лицо отголоском его ненормальности, а каждый угол в квартире — отпечаток их с Ромой близости. Джикия ломается под градом воспоминаний. Они комом застревают в горле, огорошивая двумя ужасающими истинами, когда он переводит тяжелый взгляд на сидящего поодаль Максименко. Во-первых, это именно с ним Георгий был близок на этой постели. Это Саша целовал его по утрам, изучая каждую клеточку его тела. Максименко был близок к нему как никто на этих чертовых простынях в этой проклятой комнате. Это Саша завтракал с ним по утрам, угощая ягодным джемом, сажал себе на колени и в тени небольшого балкона слушал его откровения. Саша был с ним тем самым Ромой, и несмотря ни на что, Джикия до сих пор не может в это поверить. Максименко кажется отстраненным, но участливым, боязливым и скромным. Он будто ходит по минному полю и ни слова не говорит. Будто лишнее слово или глупое действие способно вызвать цунами и унести навсегда Джикию из его жизни. Саша падает в чувство вины, тонет в нем как в лавине и ломается пополам, пока Георгий не понимает, как этот робкий сейчас человек был его призрачным Ромой. Джикии кажется сюрреализмом каждое его слово, каждое касание и поцелуй — слишком они разнятся: Саша-Рома и истинный Саша. Во-вторых, Джикия лопается изнутри осознанием, что рая не повторится. Все эти фразы и действия, от которых сейчас стынет кровь, остались в фантомном прошлом. Человек рядом с ним все тот же, в то же время другой абсолютно. Георгию плохо от одной мысли, что больше он этого не почувствует: ни улыбки на голом плече, ни хриплого голоса у красного уха, ни мокрого тела в складках скомканных простыней. Он не познает любви, от которой разверзся мир. Иногда Джикии кажется, что он готов пожертвовать собственным разумом и рассудком, но повторить это снова. Потому что, черт возьми, лучшего с ним не случалось. Смотреть на Максименко изо дня в день, принимать из его рук лекарства, наблюдая, как тот прячет взгляд и боится сделать что-то неправильно — как ходить босиком по гвоздям. Джикия задыхается его близостью и достаточной отдаленностью, разрываемый пополам. Он мечется от желания прыгнуть туда же, где уже утонул, и сбежать восвояси — в мир без жизни и без надежд. Георгий наблюдает за ним во время готовки, сидя поодаль на табурете, подперев тяжелую голову огрубевшей ладонью, жадно смотрит по вечерам, как Саша разбирает ему постель и собирается уходить в соседнюю квартиру, чтоб наутро начать это заново. В комнате стынет запах его парфюма, Джикия долго не может уснуть, кутаясь в смятые простыни, и погибает в желании утонуть в Максименко как раньше — только лучше, по-настоящему. Спустя полгода их молчаливого взаимодействия Джикия так и не может себе толком сказать: он хочет быть с Максименко или снова с фантомной копией своей необузданной страсти? Хочет ли он вернуть того самого Рому, или в этот раз его тянет к реальному, настоящему человеку? Джикия давится этим вопросом изо дня в день, наблюдая, как Саша меняет постельное белье, заполняет холодильник свежими фруктами, варит кофе у старой плиты и заполняет собой весь дом: запахом, забытыми мелочами, дыханием. Георгий плавится его близостью и думает вдруг, что он скучает не по продукту больного воображения. Он скучает по разговорам в полутемной кухне за чашкой чая, по откровениям на балконе, по их близости на смятой постели, по дыханию на своей коже. Он тоскует по его голосу, по его мягким прикосновениям, по шуму прибоя за окном далекого номера на морском побережье. Он скучает по его улыбке, по каждому «Я люблю», по каждой ложке варенья, которую Саша — не Рома — подносил к его рту. Он скучает по длинной дороге на юг, по пыльной и загазованной трассе, по музыке из динамика и ночевке под Богом забытым мостом. Джикия до ломоты в костях скучает по… Максименко? Если все это время это, и правда, был Саша, если был с ним, и правда, искренне, то Георгий скучает по Максименко, окунаясь в чужой парфюм, застрявший в понурой спальне. Ему требуется еще около месяца, чтобы свыкнуться с этой мыслью. За окном крупные хлопья снега опадают на влажную улицу, трамваи шумно плетутся по рельсам, а с улицы доносятся отдаленные голоса активных подростков. Саша привычно уже протягивают ему вечернюю дозу таблеток, Георгий послушно берет лекарства из его рук, мимолетно чувствует тепло кожи и зажмуривается в напряжении. Всего накопилось слишком, прошло много времени, и молчать стало просто невыносимо. Джикия отставляет стакан воды, которой запил таблетки, отирает губы ладонью и вдруг смотрит Саше прямо в глаза — за все время он еще ни разу не позволял себе встретиться снова взглядами. Максименко вздрагивает как ошпаренный, будто Дамоклов меч, так долго висевший над ним, сделал замах и теперь норовит упасть на голову. Это конец — проносится в голове, и Саша грузно оседает на табурет, в волнении теребя пальцами влажный фартук. Джикия медлит. Он отворачивается к двери, будто ищет путь отступления, но перспектива оставить все как есть и мучиться дальше, роняя себя в бездну тоски и ностальгии по их общей близости, заставляет посмотреть на Максименко и начать тихим, уставшим голосом. Саша вздрагивает, когда впервые за долгое время слышит его сбитую речь. — Что будет дальше? — о, это совсем не то, с чего нужно бы было начать. Это не то, что он хотел выразить, но Георгий неумело, испуганно и в отчаянии оголяет перед Сашей нутро, давится безысходностью и не может толком выразить, чего хочет. Он снова отдает ему руль и разрешает везти, потому что сам ни разу в жизни не смог справиться с управлением. — А чего ты хочешь? — вопрос застает врасплох. Джикия покрывается холодным потом, ему трудно дышать. Он чувствует, как вся неуверенность, все страхи и ужасы сейчас хватают его за горло, как леденит сердце паника, как он боится остаться один или потерять Сашу — это вроде как равноценные, но абсолютно разные вещи. — Скажи, чего хочешь ты? — Джикия переводит стрелки и побито смотрит в глаза, думая вдруг, что если ничего не получится, жить будет попросту незачем. Он не сможет быть тут один: в этой Богом забытой квартире на окраине города, которая хранит тонну их общего прошлого. Саша закрывает лицо ладонями, Джикия видит его взъерошенный светлый затылок. Максименко давится воздухом и вдруг смотрит на Георгия прямо, уверенно, будто на что-то решился. Все или ничего — проносится в голове. Потому что вялые дни в немоте, недосказанности и скорби по их близости и любви разъедают как серная кислота и травят жизнь без остатка. — Я хочу быть с тобой, — Джикия чувствует зуд в грудной клетке, сжимает губы и боится разрыдаться от переизбытка чувств. Саша говорит это, смотрит в глаза и мягко, но испугано улыбается. — Знаю, что не имею право так говорить после всего, что случилось. Но и врать я тоже больше тебе не могу и не буду. Я с ума схожу каждый день, когда вижу тебя, а не могу дотронуться, поговорить с тобой, спросить тебя, как ты. Я заслужил это, сто процентов. Но раз ты спросил. Знаешь, я бы хотел любить тебя. По-настоящему, понимаешь? Джикия отирает холодный пот со лба, кудряшки липнут к коже, он неосознанно пригибается, будто тянется к Саше всем телом и, отвернувшись к окну, говорит, наконец: — Тогда забери меня отсюда. Этот дом хранит слишком многое. Он запечатывает в себе тоску, одиночество, пережитую потерю дедушки. В этом доме развеялся миф о Роме, и из этой квартиры Джикию увезли санитары. В этих комнатах он умирал, долго, мучительно и болезненно оседая на пол от безысходности. И в этом доме, конечно, он не видит надежды на будущее.

***

Шум морского прибоя приятно ласкает слух, к вечеру жара спала, и красивый пейзаж радует глаз покрасневшим закатом. Волны лениво искрятся где-то внизу, пока на веранде небольшого отеля играет тихая музыка. — Здорово все-таки, что ты наконец-то собрал нас всех вместе. А то отец тебе полгода назад уже отель подарил, а ты после переезда даже не написал ни разу, — Ильзат крутит в руке бокалом вина, положа ногу на ногу. Лучи закатного солнца лижут его по лицу, и он с удовольствием делает глоток, наслаждаясь прохладой ветра. — Осваивались. Плюс дела в порядок приводил, — отвечает Максименко, встав с кресла и подойдя к перилам. С настояния матери отец, и правда, отказал ему небольшой отель на морском побережье при условии, что тот как можно реже будет заявляться домой. Несмотря на уговоры и увещевания мамы, Максименко-старший привязанность сына к Георгию принять так и не смог. Саша облокачивается ладонями о деревянные перегородки и кладет руку Черышеву на плечо. Денис рассеянно кивает на его жест, оправляя прическу, поворачивается спиной к морю и делает глоток из собственного бокала. — Ты как? — наконец решается спросить его Ваня, подойдя с другой стороны. После смерти бабушки Черышева прошло три месяца, и они впервые за это время решили снова затронуть эту больную тему, потому что Денис, кажется, потихоньку начал возвращаться в нормальную жизнь. Денис некоторое время молчит, оправляя воротник белоснежной рубашки. Черчесов в отдалении напрягается, наблюдая за ним и попутно отвечая на вопросы по их общему бизнесу, который остался от бабушки, и который все же удалось отсудить у отца Дениса. — Она умерла рядом со мной. В хорошем доме, в спокойствии. Поэтому я в порядке. Да. Наверно, теперь я в порядке, — он делает глоток и отставляет бокал на столик неподалеку, обращаясь к Ильзату. — Как у тебя с Кириллом? Слышал, он пишет для крупного издания. Натыкался на несколько его статей. Очень даже недурно. Ахметов улыбается, подходя к перилам, облокачивается и наблюдает, как внизу у моря Кирилл перелистывает газету, а Джикия ныряет в бассейн при отеле. — Все хорошо, — Ильзат давится этой фразой, а потом будто чувствует ее вкус, смакует, прикрывая глаза, и повторяет на выдохе. Размеренно и с наслаждением. — Правда. Все хорошо. Ваня подходит к ним ближе, отвечая Виктору на очередное сообщение, что планирует вылетать домой уже завтра, замирает в шаге от приятелей, любуясь красотами моря, и с упоением думает о том, как же эта тихая гавань разительно отличается от их прошлого мира темно-бордовых штор. Виктор ждет его дома с очередным кулинарным шедевром. Несмотря на сильную занятость, он успевает готовить и помогать Ване с учебой, попутно переводя студенческий пыл в пылкие поцелуи. Внизу Кирилл машет Ильзату, давая понять, что возвращается в их общий номер, и Ахметов, кивнув друзьям, с улыбкой спешит к нему, предвкушая, как тот и завтра, и послезавтра, и всегда — он надеется, — назовет его имя утром и привычно уткнется носом в плечо. Джикия ловит взгляд Максименко, и Саша так отчаянно нежно ему улыбается, плавным жестом приглашая к себе, что кажется невозможным оставаться тут дольше и разрушать их идиллию. Поэтому Станислав Саламович и Денис спешат тоже откланяться и вернуться в отель. Завтра им обоим предстоит самолет и много работы. А где-то на другом конце России Головин открывает дверь матери и впускает ее в квартиру, принимая из ее рук неумело слепленный торт. И мысль о том, что женщина приготовила его сама, заставляет его улыбнуться.