Золотые мальчики

Комната давится надоевшей жарой, знойный воздух липнет к коже, а в открытые окна влетают то сигналы машин, то грохот пустых трамваев. Тумбочка раздражает скрипом сломанной дверцы, кровать неприятно проминается под спиной, старые шторы тяжело развеваются над грязным и пыльным полом, а уныние, царящее здесь, обгладывает Джикию до костей, поминутно испепеляя. Он ходит побитым зверем по узкому коридору, меряет шагами ставший пустынным зал, понуро бродит по кухне, с трудом дышит в этой квартире и распыляется по обшарпанным стенам грузом тяжелой тоски. Быть здесь — еще труднее, чем он себе представлял. Возвращаться спустя столько времени терапии — как окунуться в покинутый ад, с головой, на самое дно ослепившего ужаса. Он сжимает руки в кулак, топчется из угла в угол и как загнанный зверь педантично листает в уме кадры пережитого здесь умиротворения, счастья, единения и любви — как бы скорбно и глупо спустя время это все ни звучало. Все здесь — следы его прошлого — их совместного прошлого с Ромой, Сашей, — он запутался, ему надоело постоянно их различать, негодовать, плавиться в злобе и бессилии, не имея возможности ни вытравить из головы память, ни начать ее игнорировать. Разоренная кровать проникает в нутро их близостью, разъедает органы остывшим теплом и закопанной похотью. Джикия то избегает ее, то садится на самый край, долго водя ладонью по смятым простыням, не в силах уйти от себя, и десятки воспоминаний стреляют в сознание безжалостной пулеметной очередью. Здесь они были. Здесь Рома, Саша — какая теперь уже разница, — брал его на матрасе, аккуратно целуя шею, зализывал шрамы одинокого детства и собирал по частицам желание жить, аккуратно вводя в эйфорию прикосновениями, поцелуями, шепотом. На кровати — его любили, и от этого хочется умереть, распластаться по новым простыням и, закрыв глаза, никогда не очнуться. Кухня — та же история. Все такое же остро невзрачное, умерщвленное, без души. Джикия ставит чайник на плитку, наблюдая, как синяя дымка обрамляет конфорку, садится на корточки и долго теребит в руках полотенце, которым когда-то кто-то из них вытирал вымытую посуду. Он ловит ртом здешний воздух, грузно и тяжело вспоминая, как за этим самым столом они завтракали после ночи в той самой кровати, пьет из тех самых чашек и не может унять в себе дрожь. Ванная от кухни и зала мало чем отличается. Там — их крайние близости, до нелепости жадные, одуряюще жаркие и так остро застывшие в памяти, что ни вытравить, ни убрать. Джикия трогает кончиками пальцев оставшийся здесь после него гель для душа, его шампунь, бережливо моется средствами и купается в этих запахах, доводя себя до конца. В коридоре не лучше. Здесь он ждал у двери, здесь просил, умолял остаться, прижимая к себе Рому… Сашу? Каждый раз впадал в первобытный ужас от мысли, что однажды этот самый гибрид Саша-Рома не вернется к нему. Все слепилось в единое месиво. Иногда Георгий ловит себя на мысли, что настолько запутался в собственной памяти, так склеились меж собой реальность и вымысел, что спустя много времени уже трудно сказать наверняка, где действительно он был с Сашей, принимая того за фантом, а где все же был… с воздухом, с плодом собственного воображения. Этот дом его давит к земле, потому что хранит слишком многое. Джикия понял здесь — пусть абсурдно и нездорово, — но прочувствовал нужность, он здесь жил для кого-то, кто-то жил для него. А сейчас этот дом — пепелище, будто выжженная земля под ногами, разоренный рай, от которого мало толку. Он давится опустелостью, беспорядком, следами близости, честно пытаясь переключиться, но снова и снова возвращается к их моментам, от которых трясет все тело и не хочется просыпаться. На балконе совсем все плохо. Тут они познакомились с Максименко, а потом по иронии судьбы здесь же, сидя у него на коленях, Джикия делился с Ромой… Сашей мечтой о поездке на море. А потом… это чертово море. Джикия опускается с головой в наполненную ванну, выныривает из воды, собирая в ладони пышные комья пены, тяжело выдыхает и долго вглядывается в сливочный потолок, блаженно прикрывает глаза и листает ленту их путешествия как обрывок немого кино: слишком больно и нереально. Там — бассейн на балконе, убаюканный разноцветными лампочками, море как на ладони, шум прибоя и их отель — их постель посреди темной комнаты, посиделки в прибрежных кафе, редкие фото у водопадов и отпечаток близости на посеревшей коже. Джикия до сих пор иногда фантомно чувствует его прикосновения на плече или мазки утренних поцелуев. Он медленно поднимается из остывшей ванны, включает душ и долго стоит под струями, елозя пальцами в отросших вихрях черных волос, снова моется его шампунем, скользит по плечам его гелем и купается в его запахе, снова и снова самолично загоняет себя в тупик, из которого трудно выбраться. Георгий медленно босыми ногами бредет на кухню, неуклюже возится с помытой посудой и ставит чайник на газ, усаживается на угол стола и не может не вспомнить, как когда-то на этом месте он кормил Рому… Сашу блинами с малиновым джемом, как жарил ему омлет, как ждал его пробуждения. Не выдерживает. Отирает лицо руками и резко встает, отставляет табурет подальше — словно так он может сбежать — сидит у распахнутой фрамуги и долго вслушивается в грохот трамваев, маленькими глотками осушая стакан с крепким кофе. Его таблетки ждут на полке навесного шкафа, на столе — собственноручно сделанные инструкции, в смартфоне — приложение с оповещениями о необходимости принять дозу, а в голове — все та же болезненная ненужность, отчужденность, укоренившиеся и мутировавшие в нечто большее после времени, проведенного с ним. Джикия уже не может понять, что мучает его больше. Остервенелая ярость за пережитое или осознание, что история кончилась. Разрушился образ, посерели будние дни, и нет уже ни Саши, ни Ромы — никого нет вообще в этой богом забытой квартирке на окраине города. Он слоняется из угла в угол потерянным облаком, медленно плывет из комнаты в коридор, елозит ступнями по кухне и не находит причин продолжать просыпаться. Все кажется пустым, нелепым и абсолютно чужим, теряет всякие смыслы и топит его в одиночестве, от которого он так долго, разрушительно и болезненно всеми силами пытался бежать. Георгий давится воздухом. Медленно опускается на корточки посреди коридора. Настенные часы монотонно чеканят вечер, а ему… невозможно, опостылело, надоело. Безыдейно, уныло. Он чувствует себя так, будто остался один в городе после бурного маскарада. Еще секунду назад улицы полыхали огнями и фейерверками, кипела жизнь, не угасало веселье, а сейчас все застыло, обрушилось на голову и опустело. Джикия будто стоит посреди брошенных улиц, кладбища недавнего чуда и не знает, куда себя деть. Как заставить себя жить в разоренном мире, пустом омуте из тоски. Как утратить воспоминания, разъедающие нутро, всплывающие в голове болезненными обломками. Он не может вытравить из себя Сашу-Рому. Не в силах стереть из памяти, забыть все как страшный сон. Скорее всего, потому что этот сон никогда для него не был страшным. Джикия дико смеется, хватаясь за голову, вцепляется пальцами в смоляные волосы и с ужасом понимает, что именно так — с чужим человеком, обманом поселившемся в его доме, — он единственный раз за всю жизнь был по-настоящему жив. Был по-настоящему счастлив. Это обескураживает. В это трудно поверить, и конечно же, трудно принять. Георгия простреливает жалость к себе, он бродит по серым комнатам, овеянным пылью и запустением, заламывает руки и с ужасом думает, что вот так будет коротать свою жизнь — греясь осколками прошлого, ничего не имея сейчас и ничто не помыслив на будущее. Он тяжело оседает на кресло, трет влажными ладонями широкие брюки и устало прикрывает глаза. Ему больно до спазма тошноты, страшно до исступления, горько до изнеможения. Выжженная земля, оставшаяся после Ромы… Саши, делает его слабым, неспособным идти вперед и отбирает надежды на лучшее. Так — больше не будет. Не будет утренней нежности, голодных прикосновений, страстного забытья и трепета на этой самой постели. Не будет признаний в бреду под тяжестью его тела, ощущения взмокшей кожи и звука его надрывного шепота в минуты блаженства, от которого даже сейчас кружится голова. О, как он был счастлив в этом обмане, а сейчас чувствует себя изгнанным из рая невежей. Судьба будто посмеялась над ним: показала трейлер счастливой жизни, а потом вдруг отменила выход полнометражного фильма, осев в голове невозможностью просто забыть и пойти дальше. Во-первых, идти дальше некуда. Во-вторых, это можно забыть?! Он тянет пальцами кончики черных волос и судорожно выдыхает под натиском их общих воспоминаний. Он уже узнал, что значит жить по-другому, просыпаться в объятиях и быть кем-то желанным, востребованным… любимым? А теперь дальше жить, вдруг лишившись всего и сразу, — немыслимо, невозможно. Джикия медленно и неохотно плетется по пыльным улицам, окутанным несусветной жарой. Воздух обнимает за плечи, липнет к взмокшему телу, нечем дышать. За спиной — вдалеке — размеренные шаги, чужой взгляд голодно лижет спину, и Джикии кажется, что он чувствует его кожей. Саша следует за ним по пятам. Ненавязчиво, боязливо, украдкой. Он каждый день, куда бы Георгий ни направлялся, тенью следует за ним по солнечным улицам, скрываясь от его уставшего взора за зарослями или углами домов, меряет шагами остывший вечерний город, когда Джикия выходит из дома после заката солнца, чтобы остыть, проветрить голову и… услышать его шаги? Господи, он не знает. Джикия только с уверенностью может сказать, что чувствует странное, необъяснимое и дикое спокойствие каждый раз, когда убеждается, что Саша здесь, в непосредственной близости. Вся ситуация разъедает его, Георгию трудно осмыслить, почему он так взволнован и рад тому факту, что этот Лже-Рома ходит за ним по пятам. Он не знает его. Они мимолетно знакомы как соседи по лестничной клетке. Георгий прыскает ядовитой усмешкой, как только всерьез задумывается об этом. Этот парень играл перед ним роль другого человека. Джикия не знает его настоящего, не знаком с его характером, образом мыслей, с его прошлым и настоящим. Саша был для него плодом его же воображения и никогда не был собой. Или был собой все это время? Только называл себя другим именем. Как все запутано, сложно и нездорово. Георгий тужится, тужится, но не может осмыслить свои желания, мысли и однозначное отношение к тому, что происходило с ним до и происходит сейчас. Он натыкается на обломки своего я, режется об их острые израненные края, кажется, просто хочет быть так же счастлив, как был в этом омуте, в котором в конце концов и утонул окончательно. Джикия останавливается посреди пустого двора. Один из фонарей освещает дорожку, другой мигает поодаль, кидая сиюминутный свет на кроны темных деревьев. Шаги за спиной удивительно знакомые и родные — от этого коробит, прошибает холодным потом, Джикия не понимает, почему в груди столько трепета и предвкушения. Господи, он, и правда, совсем ненормальный. Саша — оазис, парадоксально тихая гавань, в которую хочешь вернуться. После случившегося он — не злобный обманщик, а странный парень, который его полюбил? Который хотел быть с ним любым из возможных способов? Как же Джикии хочется в это верить! Такой же отчаянной верой, которой когда-то он преображал Максименко в своего же фантомного Рому. Джикия не справляется с одиночеством, с жизнью без этой странной, нездоровой любви, с существованием без этого человека. Георгий давится домом, ставшим пустынной клеткой, улицей, лишенной красок, миром, застрявшим в горле. Все не так, как было когда-то, до Ромы-Саши. Но сейчас вернуться в то время, узнав, что может быть по-другому, и правда, уже невозможно. Максименко чувствует, что Георгий не просто так стоит посреди двора, овеянного прохладой летнего вечера. Он медленно ворочает головой, желая обернуться, но сдерживает себя, сжимая руки в кулак, Саша лижет взглядом его отросшие волосы, сутулую спину и подрагивающие пальцы. Он медленно приближается, внутри дрожь и волнение, страх липкими лапами обхватывает за шею и не дает сделать вдох. Джикия его поджидает? Зачем? Сказать, чтоб Саша не смел преследовать его, жить с ним поблизости и попадаться тому на глаза? О, Максименко сделает это — не имеет морального права ослушаться, — но переживет ли, сможет ли существовать в отдалении и не видеть его лица? Вряд ли. Для этого Саша слишком влюблен, слишком привязан, слишком виновен. Ожидание страшнее всего. Каждый шаг отдается в ушах выстрелом посреди тишины. Саша останавливается в нескольких сантиметрах и выдыхает, дрожит и не знает, куда себя деть. Джикия стоит неподвижно. Георгий плавится под его взглядом, купается в близость и до сих пор не может в полной мере поверить, что это все он. Что это правда. Он делает над собой усилие, чтобы обернуться, но не сразу решается заглянуть Максименко в глаза, изнурительно долго изучая его кроссовки. Джикии трудно поверить, что этот незнакомый ему человек на время стал самым близким, что с ним он готовил, пил чай и душевно беседовал, его целовал, слышал от него нежности и — Господи — всецело принадлежал ему. И физически, и духовно. Джикия поднимает взгляд и врезается в Максименко всей мощью своей тоски и отчаянием одиночества. Он не может начать говорить — сейчас воспоминания особенно свежие, сочные и живые. Был ли Саша и правда с ним искренним? Хоть немного, хоть иногда? Максименко выглядит… жалким. Джикия вздрагивает от вида его бледной кожи, синяков под глазами, осунувшегося лица. Кажется, при их встрече в больнице посреди холода и зимы Саша был куда здоровее. Он походит на смертельно больного, нежели на какого-то обманщика или подонка. Саша красивый. Даже сейчас. Джикия давится им как болезненным прошлым, несуразно тянется взмокшими пальцами и безвольно опускает руки по швам. Все кажется сюрреализмом. Саша так мучается из-за него? Он и правда страдает? Он живет до сих пор по соседству, ходит за Джикией по пятам и оставляет деньги в конверте, продукты и дорогостоящие медикаменты у входной двери… потому что чувствует разрушающую вину? Боится возмездия, наказания? Джикия давится каждым вопросом, они месяцами не выходили из его головы, ранили, прожигали. И сейчас, стоя перед этим странным, знакомым ближе некуда и одновременно совершенно чужим человеком, Георгий вдруг решает выплеснуть из себя каждый из этих злополучных вопросов. Потому что иначе не выдержит, лопнет и рассыплется себе под ноги. Его голос тихий, замученный, уставший и сломанный. Саше больно, до ломоты грустно и страшно его потерять. Они стоят напротив друг друга каменными изваяниями и чувствуют себя страшно измотанными, безжизненными ходячими мертвецами. — Зачем ты тут? — голос Джикии надломленный, но тихий и неторопливый. Он чувствует себя наполненным до краев сосудом, жидкость в котором, достигнув предела, начала выливаться вовне. Вопрос пространный, но Саша его понимает. Сначала он молчит, потрясенный, что вообще спустя столько времени снова слышит голос Георгия, стоит в непосредственной близости и чувствует запах его тела, перемешанный с его собственным ароматом: Джикия пользуется его парфюмом? — Потому что тут ты, — ответ звучит как само собой разумеющееся. Голос Саши дрожит, он дергается, будто ожидает пощечины, а Джикия не сразу соображает и понимает, что именно ему говорят. — Не могу быть вдалеке. Кажется, если не буду видеть тебя хоть изредка, сойду с ума от горя. Саша голодно ухмыляется, прыскает и зачесывает назад светлые волосы. Джикия вдруг совершенно не вовремя вспоминает, как во время экстаза вцеплялся пальцами эти самые волосы — не черные, как ему тогда виделось, — а именно в эти — блестящие, белые, чуть отросшие. Неужели, и правда? Ему трудно поверить. Георгий до сих пор сомневается. — Ты… относился ко мне искренне? Ну, ты признавался мне, — ты кутал меня в себя, отогревал после стольких лет тоски и нежелания жить, ты топил меня в этой неге, и мне было потрясающе хорошо. — Ты говорил, что любишь меня. Ты был моим первым. Наверно, ты был и последним. Потому что после тебя разве возможно посмотреть на кого-то другого? Разве кто-то посмотрит так на меня? Скажет мне то, что говорил ты, окунет в океаны нежности? Кто-то будет также трепетно дарить мне чувственность и мягкую страсть, а потом так страдать от разлуки? — Я отношусь к тебе искренне. Я признаюсь тебе, я говорю тебе, что люблю тебя. Тогда и сейчас. Без сомнения, без всяких «но». Господи, Гео, — он прикрывает лицо ладонью, сутулится и дрожит, а Джикию пробирает озноб при таком сокращении его имени. Так говорил только он — его Рома… Саша. Только он так обращался к нему сначала в постели, а потом и всюду, где они были вместе. Где они были счастливы. — Гео, мне так жаль. Я просто не знаю… Он, и правда? Все это время? Все это — он? Искренне, по любви? Без подвоха и третьих мыслей? Обманом, притворяясь другим, но искренне, искренне, искренне. Его кто-то любил. И любит? Его — Георгия Джикию? Георгий давится воздухом. Легкий июльский ветер ласкает лицо, вплетается в волосы и лезет за воротник, приятно холодя кожу. Он отирает шею, испарина остается на дрожащей ладони, а губы, бледные сейчас от волнения, то размыкаются, то смыкаются вновь. Он нервно теребит края чуть влажной футболки, переминается с ноги на ногу и не хочет прекращать разговор, возвращаться в пустую квартиру и жить свою одинокую жизнь, от которой тошнит по утрам. Он вглядывается в чужие круги под глазами, бледное измученное лицо и пытается сопоставить его и Рому, усвоив для себя раз и навсегда, что это — один человек. — Что ты хочешь? — звучит снова пространно, нечетко и сухо, будто Джикия — одна бескрайняя и иссохшая до предела пустыня, уставшая жариться под грузом немого солнца и вечного безлюдного небытия. Саша снова его понимает, он будто чувствует его кожей, проникает под ребра и залпом поглощает слова, интонации, его мимику, его близость. От Джикии пахнет Сашиным парфюмом, он, кажется, даже улавливает нотки своего же шампуня или геля для душа, и от этого кружится голова. Максименко долго не решается отвечать. Ему кажется, что если он озвучит эту эгоистичную и непозволительную сейчас правду, то небеса тотчас обрушатся на его грешную голову. Впрочем, Саша готов провалиться сквозь землю, чтобы не чувствовать себя таким виноватым, ничтожным, подлым и обесточенным. — Я хочу по возможности хотя бы иногда видеть тебя. Помогать тебе чем угодно. Хочу, чтобы ты улыбался, как тогда, — он осекается, прикусывает губу и замолкает на пару минут, но не жалеет о сказанном. Это чистая правда, а Саша уже давно исчерпал возможность его обманывать. Дальше — нельзя, дальше он просто не сможет. — Я хочу, чтобы ты оправился. Я не смею просить о том, чтоб быть рядом. Но хотя бы иногда вот так видеть тебя и иметь возможность поговорить мне бы очень хотелось. Мне бы хотелось помочь тебе всем, на что я буду способен… Если тебе это нужно, я приложу все усилия. Джикия смотрит на него очень внимательно, будто пытается уловить след неправды, но в Саше ни грамма лукавства. Не может человек врать с таким измученным и убитым выражением лица, тусклыми и потерянными глазами, убитым и севшим голосом. Он желает Джикии оправиться и хочет иметь возможность быть рядом? Никогда и никто, кроме дедушки, не проявлял раньше по отношению к нему такого участия и желания, никто не хотел быть в его жизни и, конечно, никто так искренне и с такой болью не желал, чтобы он… улыбался. Георгий теряется в его тихом измученном голосе, он утопает в Саше медленно и мучительно, как когда-то утопал в Роме — Господи, в том же Саше! — и медленно бредет в сторону дома, оставив Максименко так и стоять неподвижно у себя за спиной. Квартира встречает его затхлым воздухом, окна он не открывал, комнаты пропахли жаром, зноем и пылью. Этот дом убивает его, с порога режет по сердцу, когда ключ поворачивается в замке, будто запирается на засов его вечная тусклая клетка. Он долго и неподвижно сидит на углу кухонного стола, а в голову непрошено лезут обломки воспоминаний. Вот Георгий облизывает ложку с малиновым джемом, вот Рома... Саша кормит его оладьями, нежно и трепетно отирая с уголка губ алую сладость. Вот они моют посуду, а Джикия отирает тарелки кухонным полотенцем. Вот Георгий готовит ему омлет, встав пораньше и все время мучаясь опасением, что Рома… Саша исчезнет с их общей постели как призрак или фантом. Джикия ползет по стене коридора, царапая пальцами ворс пыльного коврика. Здесь он ждал его вечерами, голодно отсчитывая часы и минуты до скорой встречи, вздрагивал, как только слышал стук в дверь или трель звонка, а потом обрушивался Роме… Саше на шею, врезаясь в его тело и запахи. Георгий знает, что он инфантильный, слабый и искалеченный одиночеством, неспособный взять себя в руки и… оправиться. Да, подходящее слово. Он медленно поднимается и листает недели как заезженные пластинки, дни клейкой субстанцией неприятно липнут к рукам. Георгий не видит сил двигаться дальше, он будто висит над бездной и не может справиться с этим в одиночку, как и всегда. Сначала помогал дедушка, потом воображаемые родители и друзья, позже — злосчастный Рома. А сейчас, кажется, впервые за много лет появился кто-то из плоти и крови — не воздушная масса и плод больного воображения — тот, кто желает помочь и приложить все усилия. Когда Джикия звонит в его дверь, он чувствует, как потеют ладони. Осознает, что хочет выбраться, не быть заложником одиночества и этого дома на окраине города — пустого, в каждой из комнат которого забальзамированы воспоминания о Саше-Роме и возможности жить по-другому. Когда Саша растворяет перед ним дверь, Джикия замирает, будто еще раз обдумывает, лихорадочно крутит в голове иные возможные варианты. Но их попросту нет, и в принципе он сейчас ничего не теряет. Хуже не может быть — в этом он убежден на все сто процентов. Георгий медлит пару минут, вглядываясь в худое и измождённое лицо Максименко, а потом произносит на удивление спокойным и тихим голосом: — Возьми ответственность за мою жизнь, — он сам не знает, чего именно просит, будто сдает себя с потрохами, бери, мол, и властвуй, я с собой справиться не могу, моя жизнь мне противна, и сам я себя не спасу. Саша с трудом соображает, до него долго доходит значение слов, и он ошалело отходит от входа, освобождая пространство. Джикия медленно проходит в чужую квартиру и слышит, как за спиной на замок закрывается дверь.

***

Мир облачается в осень, улицы утопают в залпах немого дождя, понурые деревья кренятся к земле, осыпая на мокрый асфальт крупные желтые листья. Ахметов чувствует, что в последнее время ему легче дышится, под воротник охотно заползает прохлада, а их встречи — как пилюля от прошлого: откровенно и исцеляюще. В первый раз он получает сообщение от Кирилла, когда город овеян холодом, крупный снег оседает на плечи и навязчиво колет лицо. В смс — пара строк. Как само собой разумеющееся, будто они — не те самые жертва и пьяный мудак за рулем, а знакомые, которые недавно невзначай встретились, обменялись номерами и решили продолжить общение. Для Ильзата это так же нелепо, как и жизненно важно. Одна только мысль о том, что Кириллу это, и правда, нужно, что их история, полная трагизма, тяжести и тоски по упущенному времени, имеет продолжение и не остановилась на кухне загородного особняка, опаляет Ильзата надеждой. Он хранит это сообщение как нечто особенно ценное. Пара строк, без которых нет жизни: «Встретимся в том баре в восемь часов?» О, и правда, не нужно указывать адрес. Тот самый бар рисуется в памяти слишком отчетливо, ярко и плотно заполняя сознание, а понимание, что Кирилл это помнит и хочет увидеться там, будто перекрыть грузное прошлое новым совместным вечером, и вовсе сводит с ума. В баре полутемно. Кажется, за стойкой протирает стаканы тот самый бармен, который в тот злополучный вечер подливал Кириллу спиртное. В уборной все то же. Ильзат помнит все, что происходило какое-то время назад в этом Богом забытом месте. Ахметов помнит свое отчаяние и страх. Помнит убитого и потерянного Кирилла, его горечь, боязнь оказаться тем, кто каждый вечер в пылу забытья и агонии ищет в подобных местах развлечение на одну ночь. О, это стало бы для него ударом, этого Кирилл бы не пережил. Ахметов помнит, как утешал его здесь, пресекал эти глупости и тонул в этом самом Кирилле. Кажется, в этом баре Ильзат впервые подумал, что они оба способны друг другу нравиться, парадоксально и остро чувствовать притяжение и необъяснимо болезненно сожалеть, что завтра для них не настанет. Он чувствует себя пьяным, когда сидит за той самой стойкой и ждет его, уверенный, что на этот раз Кирилл его не забыл. Набабин сам его сюда пригласил, и от этого что-то сладкое и тягучее разливается на душе. Ахметов пропускает выдох, когда Кирилл тихо садится рядом, заказывает то же самое, что и в тот злополучный раз. Он будто делает работу над ошибками: зачеркивает неправильное решение и переписывает все заново, нанося на лист новые, лучшие данные. Они повторяют маршруты. Те же самые кофейни близ проезжей части, в которых когда-то Ильзат приводил Кирилла в чувства, те же самые улицы, те же мосты над рекой. Те же кинотеатры, Макдональдс и разговоры без умолку. Постепенно, с упоением, не спеша они ходят по их местам и запоминают каждую мелочь, заполняют пробелы и медленно узнают друг друга поближе. Сейчас же, когда осень дождями и непогодой настойчиво стучится в окно, они сидят в ресторане отеля, где когда-то играли в фифу, завтракали и думали, что завтра для них не наступит. Кирилл забудет и день, и ночь, и Ильзата, а сам Ахметов наутро снова безнадежно и отчаянно будет вторгаться в жизнь этого прекрасного человека, в сотый, казалось, раз произнося ему свое имя. Сейчас все совсем по-другому. Ильзат тонет в нем как в лавине, не в силах удержаться, не видит смысла вообще останавливаться на половине пути. Кирилл интересно рассказывает. Он любит и умеет хорошо говорить о жизни, делиться историями и опытом, разбавляет атмосферу шутками, сводит Ильзата с ума своей эрудированностью и простотой, красноречием и уютом. Кирилл умный, знающий, интересный. Общение с ним как чтение книги, от которой трудно оторваться и вернуться в реальную жизнь. Набабкин умеет и слушать. Сложив пальцы в замок, ласково, заинтересованно смотрит, чуть наклонив голову вправо, и спустя столько месяцев их общения Ильзат с упоением понимает, как безвозвратно и навсегда пропал в этом потрясающем человеке. Со временем пропадает неловкость, чувство вины притупляется, скомканное прощением и трепетным ожиданием чего-то хорошего, выстраданного и жизненно важного. Ильзат отчаянно хочет быть с ним, ощущать его запах, чувствовать дыхание и слушать размеренный голос, наутро каждый раз убеждаясь, что Набабкин помнит его. Что Кирилл также этого хочет. Они снимают тот самый номер и до полуночи играют в фифу. Дежавю окрыляет. Ильзат снова проигрывает, Кирилл хитро подмигивает ему, с задором и детской веселостью произносит: — Это, конечно, не тринадцать — ноль, но тоже разгром, я считаю. От этой реплики у Ильзата в груди теплеет. Он медленно поворачивается к Кириллу и утопает в его улыбке, в его нежности, доброте. В эти минуты он особенно ощущает весь трепет их времяпрепровождения и с ужасом думает, что просто не смог бы жить дальше без этого человека. Они засыпают вместе, лежа на двуспальной кровати. В воцарившейся темноте мерцает экран включенного телевизора, дождь уныло и томно барабанит по подоконнику, а Ильзат остро, с упоением и жадностью чувствует, как чужое плечо касается его собственного. Ему неописуемо хорошо. И он хочет, чтобы это самое «хорошо» никогда не заканчивалось. Наутро Кирилл встречает его сонным приветствием, по-детски трет заспанные глаза кулаками и так красиво смотрится на смятой постели, что Ильзат невольно прикрывает глаза и не может сдержать улыбку. В прошлый раз в этом номере Кирилл испуганно не помнил, как здесь очутился, и Ильзат сгорал в чувстве вины, ненависти к себе и безнадежных попытках вернуть ему память. Сейчас все совсем не так. Они спускаются на том самом лифте в тот самый, их, ресторан, и Ахметов чувствует себя окрыленным, легким и впервые за долгое время умиротворенно счастливым. Прощание с Кириллом больше не причиняет боли, которая мешает вдохнуть, потому что расставание временное, он останется в памяти, а при следующей встрече Набабкин — О Боже! — посмотрит на него с узнаванием и назовет по имени. От этого Ильзат чувствует себя приятно опустошенным, будто та тяжесть, что поедала его долгое время, осыпалась к ногам и растворилась под грузом принятия, исцеления и симпатии. Когда Ахметов проходит через калитку, его встречает заспанный осенний сад загородного коттеджа. Тяжелые кроны деревьев под тяжестью ливня клонятся к влажной земле, в воздухе застывает привкус чистой прохлады и осенней гармонии. Чуть поодаль от дома небольшой пруд, покатый берег усеян мощеными дорожками, лавочками и несколькими беседками. Ильзат тихо шагает навстречу давнему другу и замирает у него за спиной. Черышев стоит неподвижно, облокотившись ладонями о перила, вглядывается в гладь небольшого пруда и наблюдает, как крупные капли дождя нарушают спокойствие водоема. Он лишь кивает, потирает глаза и вдыхает прохладный воздух, когда Ильзат становится вровень с ним и тоже облокачивается о перила. Денис выглядит по-домашнему. Впервые он кажется Ахметову настолько уютным, тихим и сдержанным. Его лицо давно не излучает озлобленности, грузной небрежности и надменности, глаза не блестят притворством, а губы не складываются в хищной и гадкой ухмылке. Ильзату вообще потребовалось несколько месяцев, чтобы привыкнуть к такому Денису: тихому, спокойному и неспешному. Раньше Черышев будто все время куда-то бежал, гнался за тенями прошлого, грузом обид или химерами настоящего — было не разобрать. Но он был отбеливателем их совести, способным загладить и заглушить любое чувство вины, свести на нет панику от любого проступка. Он, вечно мечущийся как загнанный зверь, добровольно купавшийся в омуте из бордового цвета, сейчас кажется абсолютно другим: спокойным, без прежней ярости. Позже, уже в уютной гостиной, Ильзат отмечает огромное количество книг на чисто убранных полках. Приглушенный свет лампы приятно ударяет в глаза, а большой стол накрыт старинным сервизом, по комнате разбредается аромат зернового кофе. По стеклам огромных окон плывут крупные капли дождя, мир содрогается под аккомпанементы сильного ливня, а в этом огромном доме царит атмосфера уюта, семейной идиллии и тишины, нарушаемой разговорами. За столом Ильзат наблюдает, с каким трепетом и желанием Денис ухаживает за бабушкой. Женщина, сидя в инвалидной коляске, нежно улыбается внуку, принимая из его рук блюдце с аккуратно отрезанным тортом. Она опрятна, нарядно одета и излучает такую безграничную теплоту, что даже Ильзат греется ее светом. Черчесов сидит во главе стола, маленькими глотками осушает чашку ароматного кофе и изредка вставляет короткие фразы в развернувшийся разговор. Все по-домашнему мило, уютно и трепетно. Черышев неторопливо поедает десерт, подкладывая Ильзату вторую порцию, и это так ярко контрастирует с прежним домом Дениса, пропахшим ненавистью и злобой, с прошлой жизнью Дениса в коконе бордового ужаса, что Ильзат каждый раз невольно теряется, пребывая у них в гостях. Обрубив связи с прошлым, Денис будто выкарабкался из гнилого болота, которое изнурительно долго тянуло его на дно. Лицо его просветлело, голос, и так бывший мягким, стал бархатным, убаюкивающим. Ахметов, глядя на него исподлобья, в который раз с удивлением отмечает, какая добрая и лучезарная, оказывается, у Дениса улыбка. — Еще не строил планов на будущее? — спрашивает Ильзат уже вечером, когда они остаются наедине. Ахметов бережно листает библиотеку Черышева, а тот, сложив ногу на ногу, окунается в кресло, задумчиво глядя в окно. — Пока нет. Хочу просто пожить. Это Ильзат понимает. Он даже кивает с улыбкой, ощущая себя точно также. Все они, будто пережив бурю и оставшись живыми, хотят для начала прийти в себя и просто попробовать жить. Без искрящего света ночных заведений, игристых напитков, без намека на подлости и бордовую пошлость. Ахметов еще раз кивает, подходя ближе, кладет ладонь Черышеву на плечо и вглядывается в дождливую осень. — Понимаю. Я тоже. Дождь немного стихает, но влага, царящая в воздухе, охлаждает и без того прохладный октябрь, делая футбольный матч команд не самой престижной лиги чуть замедленным, но не менее интересным. Маленький провинциальный городок бушует, охваченный лихорадкой игры и острыми моментами тайма. Трибуны ревут, в воздухе развеваются над головами фанатов цветастые шарфы, и Головин с картой пресс-службы одной из команд тонет в празднике спорта, с упоением и интересом вбивая заметки для поста в социальной сети. Любимый вид спорта и работа, связанная с ведением аккаунта футбольного клуба — две вещи, которые так не любила мать, так, по ее словам, мешавшие Саше на пути к вожделенному будущему, сейчас, после нескольких месяцев поисков себя делают его счастливым. Какая ирония. Все эти заметки в школьных газетах, его сырые тогда статьи и увлечение журналистикой, футбольная лихорадка сейчас сплелись в единое целое и всему вопреки дали почувствовать, что Головин впервые, наверно, в жизни находится на своем месте. Его команда отличается голом. Трибуны ликуют, он сам плавится в этом чуде забытого чувства, спешно набирая замерзшими пальцами текст новостного поста. Глубже кутаясь в куртку, Головин с благодарностью берет из рук коллеги, милой девушки лет двадцати, стакан горячего кофе. Греется, поглощая напиток маленькими глотками, а в перерыве прячется под крышу трибун. Становится тише. Болельщики разбредаются по стадиону кто покурить, кто отогреться кофе. Сашка сначала чувствует, а потом убеждается, слыша до боли знакомую поступь, даже не оборачиваясь, догадывается и замирает, когда мать останавливается в паре шагов у него за спиной. Они стоят неподвижно, долго молчат, Головин все время чувствует онемение, странное напряжение и волнение, но не начинает первым. Весь второй тайм он не может сосредоточиться, вернувшись на свое место, а уже после сам подходит к трибуне и замирает перед ней, так не проронив ни слова. Женщина как всегда хороша. Алый костюм красиво подчеркивает фигуру, яркие губы контрастируют с бледным лицом, волосы убраны в высокий пучок, который всегда ей шел, а дорогое пальто небрежно накинуто на хрупкие плечи. Длинные золотые сережки красиво струятся вдоль шеи, маленькое колье аккуратно лежит на ключицах, а тонкие пальцы с классическим маникюром сжимают в руке стаканчик с горячим кофе. Но в ней нет надменности. Несмотря на свою красоту, стать и грацию, она кажется необычно потерянной, опустошенной и грустной. Женщина в волнении убирает за ухо прядку волнистых волос, прикусывает губы и прикрывает глаза, прежде чем все же прервать тишину, виновато опустив голову: — Я все знаю. Про аварию, операцию. Про твое здоровье. Все знаю, Саша, — нет привычных упреков. Голос тонок и тих. Никаких командных мотивов или ноток пренебрежения. Перед Сашкой все та же мать, но как будто совсем другая. Сашка даже теряется, переступает ногами и отирает лицо, наблюдая за тем, как, пожалуй, впервые в жизни его мать купается в чувстве вины, разрушается сожалением. Женщина не спрашивает, почему он ей не сказал. Это было бы глупо — она сама прекрасно все понимает. После стольких месяцев поисков сына, пережив все стадии принятия неизбежного, пройдя через отрицание, гнев, торг и депрессию, сейчас просто радуется, что поиски Саши увенчались успехом, и она отыскала его в этом Богом забытом городе. Не спрашивает она его и о резкой смене жизни, об отъезде из области и уходе из университета. Не задает вопросов об этой работе — всегда для нее такой глупой и ничего не значащей, — потому что все это за месяцы поисков, после обрушившейся на нее правды о страшной трагедии, после которой Саша лишился хорошего зрения, стало неважным, отошло на второй план. Когда Саша, так ничего не сказав, делает шаг в сторону выхода с трибуны, она лишь вздрагивает и испуганно привстает, тянет к нему дрожащую руку. Пальто соскальзывает с ее плеча и оседает на сидении. — Саша, я не хочу тебя потерять. Головин чувствует, как в этот момент что-то лопается у него в грудной клетке. Какое-то давящее, щемящее чувство беснуется в районе солнечного сплетения, он оборачивается, тягуче долго и остро всматривается в ее напуганное лицо. А потом подходит вплотную, кутаясь в аромат ее дорогого парфюма, и поправляет пальто, окуная ее в кашемир. — Если не будешь пытаться ломать меня и лепить что-то себе угодное… не потеряешь.

***

Обляков обожает возвращаться домой. Если бы кто-то сказал ему несколько лет назад, что так будет, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. А сейчас дом больше не пахнет смрадом обшарпанных комнат, тупым одиночеством и пустотой, от которой ломает кости. Квартира встречает его светом горящих окон, запахом свежей еды и уютом, от которого каждый раз неизменно кружится голова. Ваня обожает каждый день, каждый миг, что проводит с Виктором. Он утопает в будни без намека на прежнюю грусть, тоскливость и пасмурность. Сливочный свет обновленных комнат баюкает его неуверенность, Обляков каждый раз оживает, как только Гончаренко обнимает его со спины, утыкаясь носом в нежную шею. Кожа покрывается мурашками, Ваня обожает поворачиваться в его объятиях и обвивать руками за плечи, чувствуя на лице его теплое размеренное дыхание. Этот дом баюкает его страхи и опостылевшие болезни. В ненавистном психиатрическом диспансере Семак с удовлетворением отмечает ремиссию, и вся жизнь будто начинается заново. Ваня постепенно, несмело, без спешки пробует на вкус обоюдное счастье, тихое, размеренное удовлетворение друг от друга и сладкую тягучую негу. Они оба пережили довольно много, что их надломило, лишило спокойствия и окунуло в тоску. Виктор лишился жены, состояния, а после потерял и себя, провалившись в обманную секту. Ваня был нелюдим, одинок и не нужен, по сути, никому в этом мире. Он барахтался в этой квартире как в тусклом скопище ада, иногда выползая под свет бордовых светил, оживал в человеческой подлости и тоскливом веселье в окружении золотых мальчиков. А теперь они будто излечивается, медленно отогревают друг друга чарующей нежностью и теплотой, окунают в заботу и неторопливо пробуют жить, оставив позади былой холод, горе и тоскливое одиночество. Ваня любит его до безумия. Каждый их день как сладкая вата или нежный бисквитный десерт. Они вместе готовят пищу, убираются дома, смотрят фильмы и сериалы, играют в настольные игры, читают книги по очереди или гуляет в парке по вечерам — Ване нравится все, что бы они ни делали. Ему доставляет какое-то дьявольское неподкупное удовольствие каждый раз отвечать на его звонки. Даже в пылу работы и продвижения своего нового бизнеса Виктор скучает, помнит о нем и мечтает приблизить вечер. Восстановившись в университете и сидя на парах, Ваня строчит Гончаренко трогательные и длинные сообщения, с трепетом и переполняющей до краев нежностью мечтая приблизить момент, когда они оба снова окажутся дома. Облякову нравится возвращаться с вечерних пар и заставать Виктора дома. Гончаренко каждый раз неизменно встречает его на пороге, столовое полотенце висит у него на плече, с кухни доносится запах жаркого. И таким Виктор родным кажется в эти моменты, таким любимым и обожаемым, что Обляков с радостью вовлекает его в поцелуй, нежно ласкает податливый рот и с восторгом, триумфом каждый раз думает, что вот он — его мужчина. Такой близкий, родной, заботливый, нежный и замечательный — только его — Гончаренко.