Вся Власть Астартес 5 (Кракен)

Рюрик в сопровождении Свена и Рёкина вернулся на свой КП. Группа из семи десятков Волков под его командованием ходила на очередной забой тараканов. Железный уже потерял счёт количеству боевых выходов. Пройдя дезактивацию, которая не только смыла всё органику с брони, но и уничтожила все вирусы и бактерии тиранидов, Рюрик наконец-то снял доспехи, его примеру последовали Рёкин и Свен Копилка. Три дня сплошной мясорубки утомили Железного, однако он прибывал в отличном настроении и, завалившись на топчан, выразительно почесал кадык, глядя на Свена. — Ща, командир, всё нарисуем! — глаза Свена засияли. Сервиторы по команде Свена бросились накрывать на стол, а Волки сразу же опрокинули в себя по паре кубков. А причина хорошего настроения Рюрика была в том, что в войне произошёл окончательный и бесповоротный перелом. Штурмовые группы космодесанта, ланцеров, скватов а также кшатриев при поддержке техники эльдар смогли перемолоть большую часть хитинового роя. А вот у самих эльдар дела обстояли гораздо хуже — лишённые возможности манёвра внутри помещений мира-корабля, они несли огромные потери. Дошло даже до того, что пришлось поднимать мёртвых. Рюрику пару раз доводилось видеть «атаку мертвецов», когда Призрачные Стражи в гробовой тишине в эфире неумолимо, как автоматы (либо некроны), шли в бой. Наблюдать эти шагоходы, в которые поместили души умерших, было чем-то запредельным даже для Астартес. Однако, войска эльдар подняв мёртвых истребили огромное количество тиранидов, и теперь союзники наступали, очищая от тварей подземные уровни Йандена. Некоторые рои пытались вырваться на поверхность, и тогда их встречала авиация и сухопутные войска Союза. Когда только начались отправки штурмовых групп вовнутрь Йандена, Рюрик предложил Вэгану возглавить группировку (так как сам управлял действиями штурмовых групп), на что лорд-генерал Вэган сразу же послал его "в жопу", заявив, что как-нибудь проживёт без такой сомнительной чести, как командование всем этим скучающим дурдомом. Пришлось Рюрику ставить на эту должность командующего 2-й Ударной Армии генерал-лейтенанта Ипатьева, который уже не мог отказаться. А на должность самого командарма Рюрик поставил де Кастельмора. Однако, помимо успехов сухопутных войск, был и гораздо больший успех флота. Всё-таки не зря Скальд говорил о колоссальном опыте эльдар в борьбе с тиранидами. Пустотная война была тому доказательством — это была стихия эльдар. Флоты Йандена, Иль-Кайта и Мрачных Рейдеров после высадки сухопутной составляющей улья получили свободу действий, так как больше не надо было защищать мир-корабль от высадки десанта и показали мон’кей, как надо воевать в космосе. Эльдары не стали давать тиранидам генеральное сражение, а вместо этого, сформировав небольшие летучие эскадры, начали охоту за кораблями-матками. Двое суток шла дикая, лихая охота — быстроходные корабли, словно молнии, сновали среди флота-улья, сея смерть, а когда все корабли-матки были уничтожены — началась бойня, в которой принял участие и флот Союза. По-сути, война была уже выиграна. Осталось лишь добить остатки флота, да окончательно вырезать хитиновый рой. С последним было сложнее, так как особей было ещё очень много — приблизительно треть, если не больше. Теперь, война стала напоминать зачистку от вредителей, где талант полководца и владение оперативным искусством стали бесполезны. Всё что нужно было на этой войне — это стрелять и рубить. Управлять такой войной мог и сержант, и Рюрик, чтобы не поддаваться хандре, брал меч и плазменный пистолет и шёл громить тварей. — Товарищ командующий! — взревел Свен (у Рюрика округлились глаза — Копилка впервые так его назвал, видимо случилось, что-то из ряда вон…), — литера «Воздух»! — Усраться! Что там? — Рюрик вскочил с топчана. — Сообщение от Аун’Ва! Командующий Светлый Меч самовольно атаковал миры Империума и устроил там геноцид. На место трагедии отправился Аун’Хош’Мин. А командующий Светлый Меч бежал, предположительно к националистам Зоркого Взгляда. — Вот тварь, а?! Ну, Старый Лис должен разобраться. Матёрый старикан! Блядство, нам только с Империумом ещё войны не хватало! Особенно, когда у них такие силы в кулак собраны! — Рюрик разразился трёхэтажным матом. — Ещё, Толль передаёт, что Старый Лис взял с собой бригаду из корпуса «Писькина», кстати, сам «Вася» намылился с ними, а ещё Аун’Хош’Мин выпросил с собой батальон пластунов есаула Оселедца, и вместе с ними отправился на Нимбозу — это столица атакованного тау региона. — Не нравится мне всё это, ребята… Совсем не нравится… * * * Через три дня пришло сообщение, от которого у Свена Копилки чуть глаза не вылезли из орбит… — Командир, там это! Того… — Свен хватал ртом воздух. — Чего того, тормоз? — Рюрику совсем не понравилась реакция Свена. — Сообщение от Оселедца: на Нимбозе погиб 9-й Востроянский! — Твою мать… — у Рюрика не нашлось слов. — Помнишь Гурзон? — Свен, мать твою, я что склерозный? Конечно помню… Проклятие… Как жалко парней… — Проклятые синемордые твари, — зло прошипел Свен. — Знаешь, что я думаю, друг Богатая Попочка? Да сношайся оно всё… Погнали туда! Почтим память! — Рюрик рубанул рукой, как отрезал. — Командир, я только «за»! — Так, Свен, собирай всех кто был на Гурзоне. А здесь и без нас управятся. На следующий день ударный крейсер «Железный Коготь» и корвет «Пламя-13» ушли в варп. Вместо себя, Рюрик оставил Ящера, место Гаюка занял Рагнар, а управлять штурмовыми группами был назначен Ба’кел Драака. * * * — Володя, что там на верху? — прокашлявшись спросил майор Уханов — Метель вроде кончается, командир, — ответил вахмистр Владимир Белов. Пластуны погибшего хорунжего Тарасова ещё во время боёв за Крепость Тощенко установили и замаскировали множество мини-видеокамер, чтобы находясь под землёй, отслеживать обстановку на поверхности. Большая часть этих видеокамер не пережило страшные бои за промышленный район, однако были такие, которые уцелели, и теперь востроянцы получали изображения с поверхности на три инфопланшета, за одним из которых следил вахмистр Белов. За другими планшетами были: сержант Шведов и младший урядник Окуневич. — Что, Ваня, так вздыхаешь? — поинтересовался Уханов у сотника Плиева. — Погано на душе, командир… — У всех погано… — Парни там, — сотник указал глазами на верх, — а мы здесь. — Считаешь — правильнее было сдохнуть вместе со всеми? — Уханов перешёл на шёпот. — Угу… — Я тоже так считаю, Ваня, — майор указал глазами в сторону Белова, — только не вздумай такое при пластунах ляпнуть. Парни гибли, чтоб нас спасти. Тарасов погиб, чтоб нас спасти. Тогда получится, что их смерти напрасны… — Эх… — Я вот что думаю, Ваня, а не Его ли это воля? — Уханов сделал Аквилу (Плиев машинально повторил его жест). — Командир, я вот раньше к тебе присматривался — ведь не верил ты в Него, а сейчас что — поверил? — Ты прав, Ваня, не верил… Ни душа, ни разум не принимали… Ну жил такой… Ну великий — согласен. Ну почему боженька-то? А сейчас… — Уханов закурил и продолжил, — понимаешь, Ваня, мы все должны были сгореть в этом пекле. Ведь мы же о жизни уже не думали. В последний бой шли. И от смерти — ни ты, ни я не прятались. Мы шли к ней. А в результате, мы живы… Вот я и думал, Ваня, а не Его ли это воля? Чтоб мы выжили, чтоб полк выжил, чтоб Знамя и Святыня сохранились, а? Может это и не Он вовсе, а какая-то другая Высшая Сила? Либо Высшая Правда. Какой прок-то от нас от дохлых? А так… Раз живы — значит ещё можем послужить. Можем драться. — А может ты и прав, Алексей Петрович, может и прав… — Плиев переваривал услышанное. Уханов, докурив до половины, передал сигарету сотнику. — Табун! — голос Белова сорвался. Казаки бросились к планшетам, густо облепив наблюдателей. Сквозь метель показались полтора десятка боевых востроянских коней (в последствии, идея создания специальных генетически модифицированных боевых коней была заимствована у востроянцев криговцами). И вот теперь, эти сильно исхудавшие и потерявшие своих седоков несчастные животные бродили по заводам в поисках пропитания. Кони подошли к месту последней битвы востроянцев, и стояли склонив головой, словно поминали павших. Затем, закинув головы, кричали. Звука не было, однако, было видно как кони открывают рты глядя на небо — словно требуя ответа у кого-то там наверху. Затем, кони начали искать пищу. Поначалу, изголодавшиеся животные что-то копытили на занесённых снегом газонах, а потом один из коней увидел кустарник и подал сигнал остальным. Табун кинулся жадно обгладывать замёрзшие ветки. — Бурушка… Бурушка?! Бурушка! — взревел младший урядник Окуневич и рванул к выходу. Двое сапёров тут же повисли у него на руках. — Бурушка! Пустите, суки! Там Бурушка, Бурушка!!! — плачущий казак пытался вырваться. Сапёры держащие его, сами еле сдерживались. Тоже ведь не из железа. Понимали боль несчастного кавалериста, увидевшего своего страдающего от голода и тоски друга, и не могущего ничем ему помочь. — Медицина, не спи! Наливай! — рванул командир. Майор медицинской службы Сергеев грохнул канистрой и толкнул её в сторону пластунов, которые тут же наполнили кружки спиртом. Уханов понимал, что если сейчас не упоить казаков вусмерть, то они бросятся спасать своих «Бурушек» да «Орликов», и в результате и сами погибнут и лошадей не спасут, да ещё и всю контору спалят. Лёхе Уханову самому до боли в сердце было жалко бедных животных, а точнее не просто животных, а своих боевых товарищей, с которыми прошли сквозь пламя ада. Именно поэтому и надо было пить. Пить и петь, иначе не удержать казаков. Выпили молча. Уханов хотел было сам затянуть песню, однако его опередил пластунский командир. Вахмистр Белов, не отрываясь смотрел на планшет, по его щекам градом текли слёзы. Пластун запел: Ходят кони над рекою, Ищут кони водопою, Ой, да к речке не идут — Больно берег крут… Казаки поддержали пластунского командира: Ни ложбиночки глубокой, Ни тропиночки убогой Как же коням быть? Кони хочут пить… Уханову казалось, что сейчас разорвётся сердце — с такой болью и тоской пели казаки. Слышать эту боль было невыносимо, и он запел сам, а вместе с ним и все востроянцы: Вот и прыгнул конь буланый, С этой кручи окаянной, Ох, черная река, Как ты глубока… Ходят кони над рекою, Ищут кони водопою, Ой, да к речке не идут — Больно берег крут… После песни наступила тишина, которую прерывал только плач Окуневича: — Бурушка… Бурушка, родной… Как же ты там без меня… А? Как же ты там? — Наливай! — приказал комполка. Когда тара вновь наполнилась, майор сунул кружку в руку Окуневича, после чего сел с ним рядом и обнял плачущего казака. — Костя, выпей, — Уханов сочувственно смотрел на кавалериста. Окуневич опрокинул в себя спирт, и, стуча зубами, запил водой из котелка, который ему протянул комполка. Затем Уханов выпил сам, и, крепче прижав к себе младшего урядника, затянул: Ой, шуми ты, куст ракитовый, Гнись под ветром до земли! Казаки дружка убитого На шинели привезли. Казаки дружка убитого На шинели привезли. Окуневич, а вместе с ним и казаки, а вслед и все востроянцы запели: Бьётся суженая-милая, Насмерть срезана бедой, Будто чайка белокрылая Над бегучею водой. Будто чайка белокрылая Над бегучею водой. Казаки, как полагается, Стали молча у ракит. — Ты не плачь, не плачь, красавица! — Эскадронный говорит. — Ты не плачь, не плачь, красавица! — Эскадронный говорит. Продал жизнь фашистам дорого Сын кубанских берегов. Мы нашли его средь вороха Им порубанных врагов. Мы нашли его средь вороха Им порубанных врагов. Эй, по коням, други-соколы! Ты, красавица, прощай! Вейся, ветер, возле-около, Куст ракитовый качай! Вейся, ветер, возле-около, Куст ракитовый качай! — Рысью марш! — команда подана. Слышен шашек перезвон. За любимый край, за Родину В бой уходит эскадрон. За любимый край, за Родину В бой уходит эскадрон. — Командир, а фашисты — это ксеносы? — спросил сержант Холодович. — Вить, ну конечно! Свинорылые такие, с рогами на башке, — с видом знатока отвечал Уханов. — Фу, пакость, — Холодович передёрнул плечами. — Вань, кинь банку? — обратился комполка к сотнику. Плиев достал банку тушёнки, пробил её финкой, и ловко, за три движения, открыл, после чего передал командиру. Уханов с таким аппетитом накинулся на тушняк, что его примеру последовали остальные и тоже навалились на консервы. — Алексей Петрович, а ты про фашистов откуда знаешь? — шёпотом поинтересовался подсевший к Уханову Плиев. — Вань, ну ты чё, как не военный? — отвечал комполка. — Если не знаешь ответа — ври уверенно. Командир обязан всё знать. — Значит… — сотник многозначительно посмотрел на командира. — Ну конечно, Вань, — Уханов тихонько хихикнул, — ни малейшего представления… — Значит эти ксеносы на древнюю Терру нападали? — Плиев повысил голос, чтоб все слышали. — Ну не блины же жрать приходили, на Масленицу, — Уханов глазами указал на кружку, которую тут же наполнили. — Командир, а Святой Стяг с той войны? — спросил Холодович, понимая, что надо отвлечь казаков от тоски по лошадям. — Ага, хотели, твари, нас под корень извести — вот предки им и вломили! Раздуплили ублюдков, — Уханов выразительно заколотил ладонью по кулаку. — А ещё, Святой Стяг — это самое древнее знамя! — отрубил сотник Плиев. Командир 9-го Востроянского полка майор Алексей Уханов поднял кружку со спиртом. — Братцы, ну за то, что живы! За то, что сохранили Боевое Знамя и Святой Стяг! За то, что шли на смерть, а костлявая шлюха обдристала ляжки и сбежала от нас! Значит на то — Его воля! Значит, братцы, не даёт Он нам демобилизации! А раз мы живы — значит ещё дадим бой! — Уханов выпил. — Командир, а наши точно придут? — спросил рядовой Чумак. — Конечно! Разобьют тиранидов и придут! — командир взял протянутый ему Святкиным чинарик и жадно затянулся. — А если… — договорить Чумак не успел. — Ну, а если нет, — Уханов оглядел всех бойцов, — то как закончатся припасы — пойдём и примем последний бой. Умрём как полагается. Всего-то делов… — Командир! — вахмистр Белов указывал на инфопланшет. Уханов схватил планшет, остальные тоже бросились смотреть на изменения обстановки. Табун испуганно бросился бежать прочь от поля боя. Затем появилась группа «Кризисов». — Йоп! — Твою дивизию… — Давненько вас, твари, видно не было! Дюжина боескафандров тау направлялась к месту гибели Тощенко. Подойдя к полю боя, тау остановились и начали разгребать снег. Внезапно, одни из них опустился на колени и обхватил голову руками. После, этот самый тау встал, вылез из боескафандра, и упал на снег. — Плачет. — Ага… — Ишь как убивается. — Видимо, кого-то из родных потерял… — Тоже поди живая душа… — А мы их сюда не звали! Сами припёрлись! — прервал рассуждения подчинённых Уханов. — Что он делает? — Ты глянь, что, сука, делает! — Мародёр… Тау вытащил из-под снега труп востроянского пехотинца и плакал. — Что за дерьмо? — Я вообще ничего не понимаю… — Командир? — А я вам чё? Сам нихера не пойму, — Уханов чесал репу, с удивлением глядя на происходящее. А дальше было ещё интереснее. Плачущий тау залез обратно в боескафандр, после чего появилась ещё одна группа из двух десятков «Кризисов», которые гнали впереди себя несколько десятков голых и избитых тау. Тот самый, который плакал, подошёл к одному из голых, наступил ему на ногу и взявшись за другую ногу — разорвал того на две части. Остальные «Кризисы» тоже принялись рвать голых. Одни из боескафандров схватил голого за ноги и размозжил его об стену ближайшего цеха. Другой, подражая этому, схватил сразу двоих и также убил их об стену. — Кто-нибудь вообще понимает, что происходит? — А мне нравится. — Смотрел бы и смотрел. — Вот именно! А то скука смертная. — Как врач — рекомендую! Успокаивает нервы, — хохотнул майор медицинской службы Сергеев. Перебив голых, большинство «Кризисов» удалилось. Осталось только пять боескафандров. — Мамочка моя! — Не может быть! — «Валькирия»! — Ещё одна! И ещё! — Наши!!! — Спокойно, парни! Что-то здесь не так… — Уханов грязно выматерился. — Смотрите! Все в силовой броне! — Неужели инквизиция?! — Ну, а кто ещё такое себе позволить может?! Три тёмно-зелёные «Валькирии» приземлились в клубах поднятой снежной пыли. Далее, сквозь порывы метели стали видны десятки фигур в силовой броне. Большинство воинов шли без шлемов, в каких-то тёмных головных уборах, а когда подошли к полю боя — остановились и обнажили головы. Постояв так минуту, прибывшие начали осматривать место битвы. — Кубанки! Они в кубанках! — Не может быть! Неужели наши! — Ты где видел наших в силовой броне. — А ведь и носят как положено… Внезапно, один из бойцов, на голове которого был шлем, остановился и уставился в сторону замаскированной камеры. К нему тут же подошёл ещё один, только этот был в кубанке и судя по поведению являлся старшим группы, и тоже уставился в сторону камеры, после чего достал инфопланшет. Затем командир таинственных воинов пошёл прямо на камеру. Остановившись перед стеной, воин присел на корточки и уставился прямо в вмонтированную в стене камеру. На мониторе планшета возникло ухмыляющееся лицо усатого, кареглазого воина в чёрной кубанке лихо заломленной на бок. На кубанке огнём горела пятиконечная красная звезда с серпом и молотом внутри. — Союз! — Предатели! — Таусятские подстилки! — А разве у Союза есть казаки? — Либо пластуны? * * * Прибыв на Нимбозу, Аун’Хош’Мин высадился в Полии. Эфирный ожидал увидеть всё, что угодно, однако, подобного зрелища он ещё не наблюдал. Горы отрубленных голов, развешанные по всему городу трупы без кожи. Дети… Такое зверство он видел впервые, и даже не подозревал, что тау способны на такое. Первым делом он приказал предать земле останки людей, либо сжечь. Мин понял весь замысел Светлого Меча — если гуэ’ла увидят подобное, то начнётся тотальная война на уничтожение. Бригада с Зиберта по его приказу блокировала промышленный район. Также, Аун’Хош’Мин приказал арестовать некоторых их офицеров, которых должны были охранять зибертовцы. Однако, насмотревшись на зверства к которым были причастны арестованные, шас’о Ваа’Хья Пии’скии приказал своим бойцам привести их на место гибели солдат Нимбозы, где и решено было их казнить. Это именно плачущего Ваа’хью наблюдали востроянцы, и именно он первым начал вершить самосуд. Шас'о не выдержал ужасов которые он увидел в городе. Он навсегда запомнил, как к нему попавшему в окружение пришёл на помощь Рюрик с кучкой Волков и группой скватов. Он помнил, как люди сражались спасая тау на Зиберте и Н’драсе, поэтому самовольно и устроил эту казнь. А как раз в это время Аун’Хош’Мин разрешил пластунам высадиться в промышленном районе и почтить память павших. * * * Первым в Полии высаживался взвод хорунжего Васечкина. Вместе с ним пошёл и комбат есаул Оселедец. После высадки, пластуны первым делом почтили павших братьев-востроянцев минутой молчания. Затем, отправились осматривать поле боя. Внезапно, визор видеосканера хорунжего Васечкина среагировал на своего собрата, встроенного в стену цеха-бастиона и между приборами пошёл обмен машинного кода. Комвзода тут же доложил комбату и перекинул ему изображение на инфопланшет. Увеличив картинку, есаул разглядел расположение камеры. После чего, комбат приказал надеть шлемы и приступить к тщательному осмотру местности. Тогда же началась высадка всего батальона. Пластуны рыскали по всему району, исследуя квадрат за квадратом. Были обнаружены ещё шесть таких камер. Следов жизни, кроме табуна и впавших в спячку грызунов, обнаружено не было. Тогда пластуны приступили к осмотру подземелий, а возле каждой из камер поставили табличку с надписью: «Ребята, если живы — срочно выходите. Планета будет уничтожена».