Из пункта А в пункт Б следует скорый поезд...

Некрасивая. Некрасивая она была, вот что. Обычно все истории пишутся про красивых девочек. Или особенных каких-нибудь. Легкое дыхание, в общем. А в ней было особенного — вот только эта некрасивость. И вроде бы все черты лица по отдельности — не так уж плохи: глаза как глаза, ресницы даже длинные, только взгляд звероватый. Волчий взгляд — злобный и затравленный одновременно. Она, кажется, знала это за собой, и редко смотрела прямо — при разговоре тупо косилась в сторону. И рот как рот, ничего выдающегося. Вечно искусанная нижняя губа, она привычно жевала ее. Это вовсе не выглядело сексуально, как показывают в кино, когда трепетная героиня нервно прикусывает губку. Брови и нос размытые какие-то, невнятные. Волосы ничего, густые, блестящие. Но — как водится, если женщина некрасива, ей говорят — у вас хорошие волосы. В целом лицо ее походило на полустертый набросок. Будто кто-то начал рисовать, вышло криво — да и не окончил, забросил. И вся она была такая — нелепая, не ладная — ноги длинные и ровные, но ступни слишком велики, и талия чересчур высоко. Большая, сильная, но корявая. Лосиха какая-то, а не девушка. И имя под стать — Ирка. Не величавая византийская императрица Ирина, а советская провинциальная девица конца восьмидесятых. Они все тогда были — не Ирки, так Ленки. Не Ольки, так Светки. Не Наташки, так Таньки. Ирка родилась и выросла в райцентре, единственной достопримечательностью которого был оживленный железнодорожный узел. Узел связывал столицу с южными областями гигантской усталой страны, которая уже потихоньку гнила и очень даже воняла, но люди, населявшие ее, об этом пока не задумывались. И уж точно об этом не задумывалась Ирка. Она вообще ни о чем таком не размышляла, хотя и ощущала какую-то смутную, неясную тоску по другой жизни — той, из телевизора, где красиво одетые люди сидели за столиками на передаче «Голубой Огонек» и слушали знаменитых артистов. А уж артисты и вовсе выглядели небожителями. Девочки в их поселке, конечно, тоже мечтали стать артистками, как и повсюду в мире. Но к школьному выпускному эти мечты развеивались, и они начинали смотреть на жизнь трезвее: некоторые поступали в пединститут в областном центре, остальные разбредались по училищам неподалеку от дома. Потом довольно быстро выходили за одноклассников или одногруппников — с другими развлечениями было негусто. Проводы в армию, дни рождения, свадьбы и похороны — вот и все. В армию в последнее время провожали хотя и привычно-буйно, пьяно и разухабисто, но с подспудной глухой тревогой: только бы не в Афган. Оттуда, под несущийся из телевизора барабанный бой про интернациональный долг, шел «груз двести» — и хоронить приходилось тихо, без речей и панихид, иногда в закрытом гробу. Вернувшиеся живыми парни с глазами стариков остервенело пили; полушепотом проговаривались непривычные названия — Баграм, Джелалабад, Кандагар. Снова и снова под бой гитары звучали надрывные песни про черный тюльпан. Невоевавшие отцы вдруг с растерянностью осознали, что их поколение выключили из этого молчаливого мрачного братства воевавших дедов и внуков. Райцентр, в котором жило около тридцати тысяч советских граждан, был обыкновенным и скучным до ломоты зубов. Плоский унылый пейзаж, однообразные кварталы серых панельных пятиэтажек. Центральная площадь с убогими типовыми зданиями райсовета, кинотеатра и универмага. Уродливый железобетонный остов заброшенного фонтана, пыльная скудная зелень. Щербатый, видавший виды асфальт, кое-как залатанный на главной улице, ведущей к железнодорожной станции. Оттуда, расплетаясь и расходясь на стрелках, во все стороны змеились тускло поблескивающие на жарком солнце полосы рельс, надсадно выли в полуденном мареве гудки электровозов. Ирка вроде бы и подходила своему поселку: некрасивая девочка в некрасивом, душном, пыльном месте. А только был у нее секрет. Ну, как секрет… Голос был. Мать говорила, что в прабабку — та вроде петь любила. Но прабабки давно уже не было на свете, а Ирка с самого детства, сколько себя помнила, всегда бездумно повторяла за радио или телевизором любую мелодию, все равно, какую. И выходило ладно, похоже выходило. Иной раз, когда она снова и снова протяжно выводила песню про нежность, мать орала ей: заткнись уже, хватит выть! Но бывало, и сама просила спеть про миллион алых роз, хвалясь дочерью перед подругами: получалось точь-в-точь как у Пугачихи. Подруги гладили нескладную девочку по голове и чокались дешевым портвейном. А один раз по радио передавали концерт, и она услышала нечто невероятно прекрасное. Музыку запомнила всю, а вот название не разобрала… что-то про норму. Пели не по-русски, но дело было не в словах — это она поняла, почувствовала сразу. Дело было в музыке — такой красоты маленькая Ирка и представить не могла. И с тех пор эта музыка жила у нее внутри. Она слышала ее в себе, пела внутри себя. И вслух, когда никого не было рядом — без слов, только голосом. Про оперу она узнала, уже когда выросла. Оставаясь дома одна, включала телевизор, где шли оперные спектакли. Вид этого действа, однако, страшно разочаровал ее. Прекрасные мелодии пели аляповато накрашенные, толстые пожилые люди. Они гримасничали и картинно протягивали руки то друг к другу, то в сторону публики. Ирка поворачивалась спиной к экрану и подпевала, закрыв глаза и тихонько раскачиваясь. В такие моменты она была словно бы не собой — будто поднималась над землей, вырывалась из некрасивого тела, из убогой квартиры… да что там, из всей этой паскудной жизни вырывалась! И летела, летела… Мать, застав ее однажды за этим занятием, чего-то испугалась, потом рассвирепела и принялась охаживать Ирку чем под руку попалось. Позже она и сама не могла понять, отчего так взбеленилась: хрипела «ах ты ж… ах ты ж тварь такая, ах ты ж кобыла…» и остервенело лупила дочь по согнутой спине, пока не устала. Когда ярость прошла — так же внезапно, как накатилась — они вдвоем занялись консервированием помидор на зиму. Это было страстью всех женщин в округе и называлось «закрывать». «Закрывали» абсолютно все — помидоры, огурцы, кабачки, фрукты. Сотни банок стояли в подвалах или «на антресолях», так называли верхнюю полку в кладовке. Еще было принято варить варенье — из абрикосов, сливы, вишни. Результаты этого упорного, исступленного труда назывались гордым словом «консервация» и были предметом гордости, средоточием престижа каждой хозяйки. Они мерялись консервациями как аристократы лошадьми или богачи яхтами. Это был род одержимости: консервировали гораздо больше, чем успевали съедать, и иные банки пылились годами. Но не «закрывать» было нельзя — «от людей стыдно». Еще «от людей стыдно» было «принести в подоле» или «нагулять». Ирку мамка как раз «нагуляла», как объяснили девочке, тогда еще совсем маленькой, сердобольные соседки по дому. Возможно, поэтому сама она подозревала дочь в распутстве лет с двенадцати и каждый раз, отправляясь в недельную командировку (работала проводницей на железной дороге), грозила выгнать из дому, если та «принесет в подоле». Принести в подоле Ирке пока не грозило, но влюблена она была. Игорь Бычков и правда был похож на бычка — смазливый юный бык, из тех, кто красив лишь в недолгий миг расцвета молодости и здоровья. Скоро ему предстояло заматереть, обрюзгнуть, стать одним из миллионов обычных корявых мужиков вокруг, но в ту пору, перед выпускным в школе, он был действительно хорош собой. Ирка вздыхала по нему класса с седьмого — с немым обожанием пялилась на завитки черных волос, спускавшихся на крепкую смуглую шею сидевшего перед ней Бычка. Надежды на взаимность не было никакой: парень имел старшего брата-сидельца, на этом основании был ужасно горд собой и верховодил шайкой поселковой шпаны, к тому же пользовался успехом у куда более симпатичных девчонок. Другими словами, они принадлежали к разным классам этого строго иерархичного общества: он был наверху, а она внизу. Ирка была не то чтобы изгоем, а просто — никем. На серую некрасивую дылду и так никто не обращал внимания, а она, стесняясь своего роста, все время горбилась, сжималась, старалась казаться еще незаметнее. Один-единственный раз оказалась она в центре внимания. Татьяна Владимировна, молодая еще училка пения, распределенная в их тьмутаракань, поначалу все трепыхалась, не хотела угомониться, формально проводить уроки, начать «закрывать» — словом, быть как все нормальные люди. Зачем-то затеяла хор, повела их класс в актовый зал, к расстроенному пианино, начала проверять музыкальные способности. Класс, естественно, радовался — все, что угодно, лишь бы не скучать за партами. Пацаны дурачились, девчонки томно перешептывались. Татьяна Владимировна подзывала к пианино по одному, тыкала пальчиками в клавиши, просила повторить, потом пела простую фразу, состоявшую из ля-ля-ля разной высоты, и снова просила повторить. Когда очередь дошла до Ирки, училка изумленно глянула на нее, как если бы увидела впервые. Долго мучила с повторениями, потом спросила: — А петь ты любишь? — Ну, люблю, — стыдясь, отвечала Ирка. — Спой что-нибудь. — Как Пугачева? — Ну, давай как Пугачева. Она спела, и класс захлопал. Аплодисменты были ненастоящими, почти издевательскими, но это было неважно. — Тебе учиться надо, у тебя, похоже, абсолютный слух и от природы поставленный голос, — сказала Татьяна Владимировна. — Как у Вишневской. В ответ Ирка глупо пожала плечами: какая еще, блин, Вишневская? Но училка, сама того не зная, заронила в уродливую, обросшую водорослями и илом раковину ту крошечную песчинку, которая — со временем, если очень повезет — могла стать жемчужиной. Все в классе быстро забыли этот нелепый триумф — а Ирка запомнила. Носила в себе эту драгоценную минутку, когда была она — особенная. Шли выпускные экзамены, на которых усталые и раздраженные учителя из последних сил вытягивали на хлипкую тройку всех дебилов и хулиганов — за второгодников РОНО по головке не погладит. За день до сочинения, выслушав нудные наставления русички, Ирка плелась через школьный двор, задумавшись ни о чем и глядя себе под ноги. Матери не будет еще три дня, можно спокойно валяться перед теликом, можно ставить пластинки так громко, как хочешь, и подпевать… — Ты чего, Чумаченко, с дуба рухнула? Господи, она воткнулась прямо в него, как она могла его не заметить?! Дура, дура неуклюжая! В панике почувствовала, как неудержимо краснеет — загорелось лицо, шея, она знала, что даже руки пошли пятнами, с ней всегда так бывало. — Извини… — нервно облизала губы. Невольно подумала: ведь последние дни видимся, ведь больше уже никогда — вот так, рядом… И вдруг — что в нее вселилось сегодня? — услышала, будто со стороны, собственный голос: — А у меня пластинки есть всякие. Хочешь послушать? — Ну, давай… — он глянул с внезапным интересом. Потом, уже деловито, осведомился: — А пожрать есть чего-нибудь? — А как же, борщ есть, котлеты тоже, вкусные, — суетливо заторопилась она, боясь поверить своему счастью.