Из пункта А в пункт Б следует скорый поезд...

— А ничего котлеты, — снисходительно заключил он. Она с облегчением выдохнула. Боялась поверить своим глазам — Бычок сам, собственной персоной, на ее кухне! Ест ее котлеты! А вдруг он тоже… а вдруг она ему тоже нравится?! — Ну, а что там за пластинки у тебя, Чумаченко? — Меня Ира зовут, — выпалила она, шалея от собственной наглости. — Да-а-а? — протянул он насмешливо и вдруг глянул по-новому, с каким-то хищным интересом. — Ну, тогда иди сюда… Ира… Поймав ее руку в тесной кухне, он по-хозяйски притянул ее к себе. Хотел было сказать что-то приятное, про глаза, но передумал — и так сойдет. Обхватил за талию, рывком усадил к себе на колени. Она замерла, боясь сделать что-то неправильно. Он оценивающе посмотрел на нее вблизи: кожа хорошая — гладкая, белая, чистая… Тело тут же отреагировало на близость свежей женской плоти, правильно отреагировало — и в этот момент все было решено. Но она об этом еще не знала. На каждом следующем этапе она думала, что этим все и кончится — и этого вполне хватило бы ей для счастья. Почувствовав его язык у себя во рту, она сначала в панике подумала, что не умеет целоваться… а в следующий момент пришла эйфория — знали бы девчонки, что она, как взрослая! Целуется, и с кем? С самим Бычком! — А мать где? Не придет? — вдруг трезво и деловито спросил он между поцелуями. — Нет, она… через три дня только, она на смене. Ирка была счастлива порадовать его: видно же — он заботится о ней, не хочет ей неприятностей, раз спросил про маму. Бычок тут же стал смелей, начал расстегивать пуговицы у воротника ее платья, раздраженно дернул за школьный фартук, скомандовал: — Сними эту хрень! Ирке вдруг стало неловко. Раздеваться — это все же что-то иное. Она замялась, и он перевел разговор на другое, вроде бы утратив интерес к ее одежде: — А выпить у тебя есть? Бычок знал, что охмелевшие бабы дают быстрее. Опыта ему было не занимать, с двенадцати лет набирался — сначала с подругами старшего брата, потом с наиболее раскованными одноклассницами. Что Чумаченко «целка», он понял сразу, и уже предвкушал, что во всех подробностях распишет приятелям, как она под ним визжала. Похоть распирала, требовала немедленного освобождения, нетронутость только подзадоривала. Сознание, что он первый, щекотало самолюбие. Девственность вроде бы и ценилась — но цена эта, в основном, была невысока. Ирка же с облегчением поднялась с его колен и достала из мамкиного загашника водку — ей надо было перевести дух, осознать масштабность происходящего. Как все женщины, она обладала способностью приукрашивать неприглядную правду. А правда эта состоит в том, что когда мужчины в подобной ситуации ведут себя красиво — это вполне может быть ложью и притворством. Но вот когда они ведут себя грубо, невнимательно, по-скотски… вот тогда притворства точно нет. Вот тогда — они точно не пытаются скрыть под грубой личиной душевную нежность, не страшатся собственных чувств и не стараются показаться хуже, чем они есть. Если, конечно, это не роман или мелодрама. Ну, а в жизни — если вам кажется, что он мудак и вас не уважает — он точно мудак и вас не уважает, вам не показалось. Но Ирка, как и миллионы других женщин — совсем юных и тех, которые уже могли бы стать умнее, — подумала, что, оказывается, давно нравилась ему, как же иначе? И теперь они будут «вместе», и все будет очень красиво, как в кино, и она выйдет за него замуж в белой фате и пышном платье. Ведь именно для этого он расстегнул на ней школьную форму и больно мнет вывалившуюся из лифчика грудь… От выпитой водки в голове странно шумело, она сделалась вялой и веселой одновременно. Бычок, опрокинув вторую рюмку, скривился и сказал, явно подражая кому-то: — Хорошо пошла. Потом поднялся и решительно повлек ее за собой из кухни. И она не сопротивлялась, все еще веря, что главного — не случится. То есть, обязательно случится — но не сегодня же! Сегодня и так столько всего произошло! В комнате он повалил ее на кровать, придавив собой, а когда она попыталась отвести его руку, грубо и властно шарившую в ее промежности, из этого ничего не получилось. — Не надо, пожалуйста, — пролепетала она. Ей вдруг стало стыдно. — Надо, Федя, надо, — он машинально процитировал старую комедию и принялся расстегивать брюки. Ирку покоробило, что он шутит в такой момент. В этом было что-то неправильное, что-то обидное. Она все еще не понимала, что «таким» этот момент был только для нее, а для него — привычным, обыденным, немного смешным — в самый раз для глупых шуток. Ей было неудобно, неловко — и оттого, что пришлось так широко и некрасиво развести ноги, и от этой неумолимой твердости его плоти, что тупо и требовательно толкалась в нее, и от нарастающей боли там, внизу. Она чуть было не вскрикнула, но, взглянув в его странно исказившееся лицо с прикрытыми глазами, сдержалась и промолчала. Потом он встал, привел в порядок одежду. Она же, стыдливо натягивая на себя покрывало, мучительно соображала, стоит ли признаваться в любви первой. — Ну пока, Чумаченко, — не глядя, бросил он, и она услышала, как хлопнула входная дверь. Это укололо, но она была слишком переполнена случившимся. И через некоторое время ей удалось убедить себя, что все было замечательно, а будет еще лучше. Пока застирывала покрывало и убирала на кухне, хмель выветрился, и она прислушалась к себе. Низ живота саднил, но никаких невероятных изменений не чувствовалось. — Я — женщина, — сказала она вслух. Прозвучало странно, как будто в автобусе: женщина, передайте на билетик. Представила, как завтра они уйдут с сочинения, обнявшись — и в горле забился восторг. Она вдохнула полной грудью и выдала невероятно громкий, чистый, ясный звук, поиграла голосом на самой высоте… Так звучало счастье.

***

На сочинение она почти опоздала — долго возилась, наглаживая накрахмаленный фартук, натирая до блеска старенькие туфли, тщательно причесываясь. Думала — интересно, по мне видно? Когда вбежала в класс, запыхавшись, все уже сидели по местам. Зинаида Никифоровна, классная, неодобрительно поджала губы. Ирка сразу метнулась взглядом, ища Его. Неуверенно улыбнулась. Бычок отвел глаза. В голову ничего не лезло. Она писала какую-то чушь про лишних людей, судорожно вспоминая то, что долдонила на уроках Никифоровна. Кое-как закончила, выжав из себя все, что могла. Исподтишка, с затаенной нежностью глянула на Него. Бычок, не поднимая головы, сопел над своими листками. Она бездумно сдала работу классной и побежала вниз, во двор. Подождет его тут, под июньским солнышком. Школа казалась теперь старенькой, смешной и милой, а сама она — взрослой и полной счастливых надежд. Ждать пришлось довольно долго. Одноклассники вышли гурьбой, видимо, использовав все отведенное время. Она рванулась ему навстречу, улыбаясь широко и открыто, как право имеющая. Она — его девушка, пусть все видят! Наташа Лебедева, первая красавица класса, насмешливо проговорила нарочито громко: — Ой, умираю, Бычок и Чумаченко! Ее подруги подобострастно захихикали, а Бычок досадливо покраснел. Ноздри его раздулись. А потом он тоже заулыбался, точнее, заухмылялся, как и вся его кодла. — Смотри, Бычок, ей понравилось, еще хочет! — восторженно взвизгнул Косых, придурковатый классный клоун. — Хочет — значит, получит, — как всегда, остроумно ответил ее возлюбленный. Неожиданно жестко взял за руку и скомандовал, обращаясь уже ко всем: — Ребзя, айда за гаражи, Чуму покормим! Одобрительные возгласы были ему ответом. Радостно предвкушая острое и запретное развлечение, стая шакалят потянулась за гаражи, стоявшие невдалеке от школьного двора. На большой перемене туда обычно ходили курить — удобное и скрытое от посторонних взглядов место.

***

Ей ловко подсекли колени — кто это был, кто? Потом этот кто-то умело заломил ей руки назад. Непрошенные слезы брызнули из глаз. Она переводила взгляд с одного лица на другое — насмешливые, возбужденные, ехидные… — Ребята… Девочки… Пожалуйста… Что я вам сделала?! — в отчаянии лепетала она, уже не веря в спасение. Острая галька впивалась в голые колени. — А блядовать не надо было, — четко, с наслаждением выговорила Лебедева, и Ирка вспомнила, что та — бывшая подруга Бычка. Девчонки вокруг опять дружно захихикали. — Я первый, я первый! — Косых начал торопливо расстегивать кожаный ремень. — Не ссы, всем хватит! — под одобрительный хохот сказал кто-то. — Я не умею… — Ничего, Чума, это как пломбир сосать, научишься! — А что тут вообще происходит? — Голос Татьяны Владимировны, музычки, вдруг прорезался сквозь возбужденно-веселый гул. Миг — и захвата сзади как не бывало. Ирка неловко поднялась с колен, размазывая слезы по лицу. Повисло минутное молчание. Если бы экзамены были уже позади, они послали бы эту училку куда подальше, а то и саму «накормили» бы. Но эти две недели, что им оставалось вращаться в орбите школы, еще не истекли. Музычка все еще сохраняла, хотя бы и призрачную, власть над ними, все еще могла что-нибудь испортить. — Ничего не происходит, мы разговариваем просто, Татьяна Владимировна, — сказала наконец Лебедева казенным ученическим голосом. — Чумаченко, пойдем со мной, я хочу с тобой поговорить, — учительница вскинула подбородок и уверенной походкой, не оглядываясь, пошла в сторону школы. — В следующий раз не отвертишься, Чума, — пообещал Бычок. — После матики, готовься! — резанул слух фальцет Косых.

***

Холодное умывание не помогло — ее трясло, било крупной дрожью, ноги были ватными. Усадив ее на табурет в крошечной кухне, Татьяна Владимировна опустилась перед ней на корточки, с тревогой всматриваясь в зареванное красное лицо. — Я думала… он меня… а он им… они теперь… я не могу жить теперь… Учительница вздохнула и, решившись, вынула из кухонного шкафа бутылку коньяка. — Надеюсь, ты никому не расскажешь, что я тебя спаиваю, — неловко хохотнула она и налила им обеим. — Вот, возьми, тебе необходимо успокоиться. Зубы стучали о край рюмки, но распространившееся по горлу тепло и впрямь немного успокоило. — Я не буду выспрашивать, что там у вас случилось… но Ира, тебе не место здесь! Татьяна Владимировна торопливо налила себе еще и выпила; так человек, мучимый жаждой, пьет воду. Ирка невольно отметила это и тут же увидела под батареей ряд пустых бутылок. Ей была хорошо знакома и эта жажда, и этот ряд бутылок: одно время у них жил материн хахаль, он все еще приходил время от времени за трешкой на опохмел. Учительница проследила ее взгляд. Устало пожала плечами и ссутулилась. Потом снова оживилась, схватила крупные руки девчонки своими — маленькими, птичьими, заговорила лихорадочно, захлебываясь, будто боясь не успеть: — Тут ужасно, ужасно… тут нельзя жить! Тут душно, пыльно, страшно! Я думала — ну провинция, ну и что, везде люди живут, можно что-то изменить, можно начать что-то делать… Ира, тут ничего нельзя, ничего! Беги отсюда, вот прямо сейчас беги! Не жди ничего, просто беги, и все! Везде будет лучше, чем здесь! Садись на поезд и уезжай отсюда! — А вы почему… не уезжаете? — Мне поздно, Ира, мне уже поздно… А у тебя — голос! Ира, у тебя голос, настоящий голос, понимаешь? Тебе учиться надо! Тебе бежать отсюда надо! Теперь плакала уже Татьяна Владимировна — горькими пьяными слезами. Она словно позабыла о девчонке. Ирка встала, потопталась немного и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.