Из пункта А в пункт Б следует скорый поезд...

Ни о чем таком не думая, она открыла ящик, вытащила конверт… и перед глазами поплыли строчки со знакомым почерком. Ладони мигом вспотели, сердце понеслось вскачь. Трясущимися руками Леночка затолкала письмо в карман плаща и на подгибающихся ногах кое-как дошла до скверика за домом. Рухнула на лавку. Посидела минут пять, не двигаясь. Достала конверт, вскрыла… «Здравствуйте, мои дорогие. Ну-ну, не плакать! Не знаю, что сообщили вам, но я попал в плен. Был без сознания, контужен, наверное, списали как убитого. Потом было много всего — расскажу при встрече, это долгая история. А теперь — внимание, очень важно! Никто не должен знать, что я жив и возвращаюсь. Мама, действительно никто! Я не хочу, чтобы у нас с вами были неприятности: еще повесят дезертирство, я слышал всякое, видел передачу с ребятами, побывавшими в плену. Я еду по чужому паспорту, из третьей страны. Хочу сначала осмотреться, найти ребят из взвода и командира, могут понадобиться свидетели. Поищите, кстати, на всякий случай хорошего адвоката, не помешает. А уж потом можно и объявляться. Я приезжаю на Курский вокзал, … поездом, в 6-м вагоне, 17-го. Если сможете, снимите для меня комнату на месяц, все равно где и все равно какую, домой мне сейчас нельзя. Если письмо успеет дойти — встречайте, буду рад, нет — обоснуюсь сам, потом позвоню. Не волнуйтесь, теперь уж я точно не пропаду. Обнимаю вас, ваш сын. P.S. Зная вас, уверен, что вы не забыли Леночку. Она чудо, правда? В моих мечтах она живет с вами и ждет меня, но умом я понимаю, что это нереально. Пусть вышла замуж — неважно, лишь бы была здорова и счастлива. Все неважно, важно только жить. Как же я соскучился, родные мои! Уже скоро, совсем скоро…» Леночка тяжело задышала и спрятала лицо в ладонях. Некоторое время сидела так, пока какой-то проходящий мимо старичок не спросил ее участливо — девушка, вам плохо? — и не отшатнулся, когда она посмотрела на него. Уж очень нехорошее было у нее лицо. Она встала и решительным шагом направилась к станции метро. В кассах долго стояла перед расписанием самолетов, прикидывала так и эдак, сравнивала с расписанием поездов. Когда она поняла, что лучший способ перехватить Мишу — это сесть завтра в его поезд на той самой, родной станции, из ее горла вырвался было истерический смешок. Чудовищным усилием воли она затолкала его обратно. Встала в очередь — собранная, целеустремленная, как запущенная торпеда. Взяла билет на самолет до областного города. Потом сделала несколько звонков и поехала на вещевой рынок, где клялась себе никогда в жизни больше не появляться. За одним из павильонов ее ждал худой парень в модной куртке. Шаря вокруг бегающими глазками и поеживаясь, он передал ей пузырек с прозрачной жидкостью и коробочку. — Несколько капель хватит. Смотри, не передозируй, а то кони двинет. Леночка только кивнула, отсчитывая купюры, и они расстались. Тут же, на рынке, побродив полчаса между рядами лавок и палаток, она купила маленький чемодан, чтобы не выделяться при посадке в самолет, и громадные солнечные очки на пол-лица. Купила еще какую-то мелочь, чтобы чемодан не был совсем уж пустым, бутылку дорогого коньяка. И времени осталось только доехать до аэропорта. Родным она позвонила уже оттуда. Наплела, что встретила подружку и погостит у той на даче пару дней. Софья Моисеевна чутко уловила в ее тоне фальшивую нотку, но подумала другое. Хотела было дать понять, что Леночке не нужно скрывать от них своих поклонников, но решила, что скажет об этом лично, как можно тактичнее. Вселенная опять словно бы помогала ей — самолеты не задерживались, поезда ходили точно по расписанию. В областном городе она переночевала в гостинице аэровокзала, а утром вышла на привокзальную площадь, где к ней тут же подскочило несколько частников-таксистов. Она выбрала опытным глазом самого безобидного — во время своих мешочных туров навострилась иметь дело со всякими людьми. Обтерханный мужичок среднего возраста, забитый жизнью отец семейства. Такие тоже иногда становились опасными, но на этот случай она вытащила из купленной у худого парня коробочки электрошокер и держала его под рукой. Когда водитель услышал, что ехать надо аж до районного центра, глаза его полезли на лоб. Однако, правильно оценив по внешнему виду платежеспособность клиентки, мужичок понял, что сорвал джекпот. В пути несколько раз суетливо пытался завязать разговор, но дамочка отвечала односложно, отвернувшись к окну, и он понял, что надо заткнуться. Подумал злобно: вот откуда у такой сикушки столько денег? Ведь ясно с ней все, а туда же, нос задирает. Суки московские… и сосредоточился на дороге. А Леночка в это время смотрела на родные места и задыхалась от боли. От боли воспоминаний об Ирке. Трясясь в старенькой легковушке по раздолбанным дорогам, она видела корявую ногастую девчонку, которая таскалась тут под вечные окрики матери. Сутулую тихушницу, сквозь которую смотрели одноклассники и знакомые. И ей казалось, что жизнь бросает ее обратно — в родную срань, в этот проклятый райцентр, на эту пыльную станцию, в этот вонючий поезд — в пункт А, мать его дери! И вот машина остановилась у знакомого вокзала. Господи, какое же тут все маленькое, оказывается! Маленькое и убогое. Расплатившись с водителем, она пошла к кассе. Теть Шуры не было, в мутном стеклянном домике сидела рыхлая, обильно намазанная кассирша, похожая на молодую жабу. — Добрый день. — Драссть, — буркнула жаба в ответ. — Будьте любезны, на сегодняшний московский поезд. Мне нужно целое купе, причем обязательно в шестом вагоне, сдачу оставьте себе, — Леночка произнесла это все невыносимо вежливо и снисходительно, именно тем высокомерным, дистанцирующим тоном, которым «интеллигентные» люди дают понять «простым», где их место. И этот посыл, конечно, считался кассиршей — он всегда считывается. Свою мгновенно вспыхнувшую классовую ненависть она, правда, тут же пригасила — сумма была так велика, что кассирша даже не решилась поломаться и молча проштамповала билеты. Поджав кровавые губы, она ела глазами бесконечные ноги столичной штучки, которые просматривались в разрезе дорогого плаща. Высоченная, да еще на каблуках, в шикарных очках, с гривой роскошных волос — ну понятно, манекенщица или путана, задохнулась от зависти женщина. Деньги девать некуда! Ясно же, для чего целое купе понадобилось, да еще непременно в шестом вагоне. С чужим мужем перепихнуться хочет, тварь — мало ей свободных мужиков! Леночка же, только отойдя от кассы, поняла, что билет ей продала Лебедева. Мимолетное чувство злорадства усилилось бы, узнай она, что теперь это, собственно, была Бычкова, вдова молодого бандита, погибшего в одной из частых в то время криминальных разборок. После себя муж оставил Наташе трешку на окраине райцентра, девятку цвета «мокрый асфальт» и гонорею в придачу. Ирку бывшая одноклассница не узнала. Семь лет — небольшой срок, если не сильно меняться, и вечность, если меняться, как Леночка. …Как и тогда, поезд подошел почти сразу же. Леночка бросила чемоданчик в купе и, уняв бешеную дрожь, встала у окна в коридоре. Он выйдет, рано или поздно, а там уж она придумает, как подобраться ближе.

***

Ждать пришлось не так уж долго, хотя она уже сто раз успела подумать — а вдруг он поехал другим поездом, а вдруг пересел зачем-то в другой вагон, а вдруг едет не один, а вдруг, а вдруг… Она отбилась от нескольких командировочных ловеласов — на рынке научилась отшивать необидно, но решительно — и все стояла, боясь отойти хоть на минуту и пропустить его. И вот — эти глаза, которые она так хорошо помнит по сотням фотографий… На лице очень худого, дочерна загорелого, изможденного мужчины средних лет. — Извините, бога ради… Мне страшно неловко, но… у вас не найдется сигареты? Интонации ее невозможно было спутать ни с какими другими. Это была девушка его круга, точнее, круга, к которому он когда-то принадлежал. Хорошая московская семья. Его мать говорила точно так же. Он присмотрелся и мысленно присвистнул — ничего себе! Высокая, в чем-то страшно дорогом и очень коротком под распахнутым длинным плащом. Ах, какие ноги! А лицо! Непростое лицо — энергичное, волевое… Она смотрела на него каким-то отчаянным взглядом, и он сразу подумал, что она в беде. На каблуках она была почти одного с ним роста. Красивая пара, подумалось бы любому, кто посмотрел бы на этих двоих. Когда он открывал пачку сигарет, она увидела, что у него нет двух пальцев на левой руке, и сердце ее сжалось от сострадания к нему. Что ему пришлось вытерпеть там? В тамбуре закашлялась с непривычки — на самом деле, она не курила, берегла голос. Последний раз курила… как раз ТОГДА, в поезде. НЕ ВСПОМИНАТЬ! Но воспоминания было уже не остановить — они повалили сами собой, грязной беспощадной волной. — Вы же не курите. — Нет. То есть, да, не курю, — она принужденно улыбнулась, — но сейчас я волнуюсь очень. Мне предстоит кое-что… очень важное. — Вы домой? — Да, домой. — Я так и понял по выговору, он у вас типично московский. Я тоже домой. Очень давно не был. Я знаю, подумала она. О, я знаю. — А вы где в Москве живете, может, мы соседи? Она назвала улицу неподалеку. — Вот это да! Мы действительно соседи! Я совсем рядышком живу… Я знаю, опять подумала она. А он тем временем продолжал оживленно: — На вашей улице школа была музыкальная… наверное, еще есть? — Она кивнула. — Я туда на фортепиано ходил! Я знаю, подумала она в который раз. А еще ты хотел ходить на хоккей, а вовсе не на музыку, и поставил родителям условие: или они записывают тебя на хоккей, или никакого фортепиано. Так и ходил — в понедельник и четверг на каток, во вторник и пятницу — в музыкальную школу. А потом тебе сломали на тренировке руку, и музыка закончилась. — Возможно, в детстве мы ходили по одним и тем же улицам и встречались, — продолжал он, неуверенно улыбаясь. Видно было, что улыбаться ему непривычно. О нет, мой милый, подумала она. Мы ходили по разным улицам — ты представить себе не можешь, насколько разным. — Возможно, — произнесла она вслух. — А знаете что, — она говорила так, словно это только сейчас пришло ей в голову, — раз уж мы земляки, предлагаю отметить вместе мой день рождения! А то мне так тоскливо и муторно быть в этот день одной… Вроде бы и не ребенок, а все равно — когда сидишь одна в день рождения, чувствуешь себя неудачницей. Если вы не один — ничего, зовите ваших спутников, будет еще веселее. Она шла на риск, никакие спутники ей были не нужны. Он радостно вспыхнул, потом опустил глаза и со стыдом признался: — Знаете, я могу пригласить вас в ресторан, но не уверен, что моих денег хватит. — Это ничего, — усмехнулась Леночка. — У меня есть коньяк, а закуску организовать попросим проводника. Вы мой гость сегодня, даже не спорьте. Все получалось, все шло как по маслу, все выходило у нее как нельзя лучше.

***

— Ну, тогда за вас, прекрасная… ой, а мы же не познакомились! Я… Михаил. По мгновенной паузе, которую он сделал, она поняла, что в паспорте у него стоит другое имя. — А я — Елена. — За вас, прекрасная Елена! А знаете, мою любимую девушку тоже звали Елена… Вот такое совпадение. Я знаю, милый Миша, подумала она. Ведь это я — твоя девушка. А вслух выговорила непослушными губами: — Почему «звали»? — Мы долго не виделись. Так вышло, что я давно не был дома. В ее взгляде была какая-то мрачная страсть, одновременно ярость и призыв, этот взгляд волновал и тревожил, сбивал с толку. Она смотрела на него так… странно. Будто знала его, как облупленного, будто он был важен для нее. На чужих так не смотрят. И при этом он был уверен, что видит ее впервые: такое лицо невозможно забыть. Он поймал себя на том, что пялится на нее, как школьник; стряхнул морок и попытался завести ни к чему не обязывающий разговор, от каких совсем отвык в последние годы. — А чем вы занимаетесь, Лена? — Я пою. — Неужели? Я, честно говоря, телевизор в последнее время… — Я пою в опере. — Что вы говорите, — преисполнился уважения Миша. С такой внешностью — еще и голос, вот это бомба! — Неужели в Большом?! — Со следующего сезона — возможно, в Ла Скала, — очень просто ответила она. Если только сейчас я наберусь сил убить тебя, Миша. Убить тебя, который едет сейчас в этом поезде, чтобы сломать всю мою с таким трудом выстроенную жизнь, забрать у меня семью… Она чувствовала себя как раб, который целую вечность таскал на своем горбу тяжелые камни на постройку дворца, почти закончил этот гребаный дворец, и вот теперь — надо просто уйти и уступить его другому. Который ни черта не делал! Где ты болтался, когда надо было тащить их через эти проклятые годы? Кормить, одевать? Лечить Софью Моисеевну?! Она задохнулась от ненависти к нему, но потом снова увидела искалеченную руку и вдруг затряслась от ненависти к себе. Миша поймал ее взгляд и сказал глухо, отвернувшись к окну: — Это… несчастный случай. — А вы… вы чем занимаетесь? Ей удалось выровнять дыхание? Или он что-то заметил? — Я… я, собственно, собираюсь заниматься языками. Видите ли, я хорошо говорю на нескольких восточных языках — урду, пушту, дари, фарси в какой-то степени… — Вот это да! Ну, с таким багажом вы не пропадете. Вас и в Европе, наверное, с руками бы отхватили! — Я очень соскучился по Москве. Давно не был. Я знаю, семь лет, они чуть не умерли без тебя. Умерли бы, если бы не я. Ты, легкомысленный мажор, бросил их, ты, видите ли, находился в поисках себя — а о них ты подумал? Ты даже постель за собой не убирал — думаешь, я не знаю? Не принес в дом ни копейки, жил на всем готовом! Влюбился в первую попавшуюся детдомовку и, не задумываясь, повесил ее на шею своим родителям — а я должна была с Гариком трахаться?! И трахалась, не поморщилась даже — а знаешь, каково это было?! А неделю не спать, сидеть на сумках, сторожить товар? А отбиваться от бандитов на дорогах? А часами стоять на морозе за прилавком — и так три года почти? И теперь ты вдруг являешься — а я? Да со мной им в сто раз лучше будет, чем с тобой! Языки он знает! Эти, с языками, по помойкам роются, кому ты нужен с твоими урду-пушту?! Но тут он улыбнулся, начал рассказывать что-то… и сразу же стало видно, что он очень молодой, просто дочерна загорелый и усталый, и это делает его старше. А еще — страшно обаятельный. Отвыкший от женщин — по крайней мере, от таких женщин — но с несомненным мужским шармом. И она знала его. Это было самое страшное, то, чего она не ожидала. Она знала все его черточки, все слабости, все недостатки и достоинства, она привыкла смотреть на него глазами любящих его людей и полюбила его сама. Ты должен был остаться в письмах! В воспоминаниях, в наших разговорах! В альбоме, в рисунках! Тебя так здорово было любить, делить тебя с ними… пока тебя не было. Она взяла себя в руки и сказала мягко: — Михаил, вы не могли бы принести стакан воды? — Буду рад, — поспешно подхватился он и пошел к проводнице за стаканом. До встречного поезда оставалось пятнадцать минут. Леночка вынула пузырек и накапала немного в Мишин стакан с коньяком. Успела положить пузырек в карман, прежде чем Миша вернулся. — Ну, за то, чтобы наши планы сбылись! — она растянула губы, надеясь, что это сойдет за улыбку. Миша выпил коньяк, свой она лишь пригубила. — Пойдемте покурим, а? — предложила она. — Отчего же нет? — почти весело согласился Миша. Он стал клевать носом почти сразу же. Бормоча извинения заплетающимся языком, сполз на пол тамбура — такой же грязный и вонючий, как тогда. Леночка достала Иркин трехгранный ключ, открыла дверь, подтащила к ней безвольное тяжелое тело и встала, ловя лицом холодный ветер. Мишина голова сильно наклонилась вперед, и она увидела большой багровый шрам, начинавшийся за ухом и сползавший вниз по шее. То ли вой, то ли рык вырвался из ее горла. В ее голове с удивительной ясностью снова возникла та самая задачка по математике. Пункты А и Б сами собой обозначились жирными чернильными точками. Я опять в моей точке А, вдруг поняла Ирка. И опять я еду в мою точку Б. Почему меня снова бросило сюда, снова в точку А?! Я же столько проехала, прошла, проползла в эту проклятую точку Б, так почему же я опять здесь? А потому, что точка Б была неправильная, дошло до нее наконец. Моя точка Б — вот же она! Впереди, быстро приближаясь, рос слепящий огонь скорого поезда. И она шагнула ему навстречу.

***

Миша — это я. Я давно уже живу в Европе, занимаюсь восточными языками, счастливо женат и вырастил двоих детей. Родители умерли несколько лет назад, друг за другом. Леночку я совсем не помню — смутно какие-то веснушки, пшеничные ресницы… А фотография Ирки — вот она, передо мной. Волевое интересное лицо, статная фигура. Она великолепно смотрелась бы на сцене. Я должен бы ненавидеть ее — она убила Леночку. Я должен быть благодарен ей — она вытащила моих родителей из нищеты, когда меня не было с ними, она спасла от смерти мою маму. В конце концов, она обменяла свою жизнь на мою. Я все чаще слушаю ее единственную запись, которую давно уже перевел в цифру — это Casta Diva, конечно. Я придумал ей имя и жизнь до Москвы — но я никогда не узнаю, как все было на самом деле. Глядя на старую фотографию, сделанную в ее самый счастливый день, я испытываю лишь одно — глухую боль и странную тоску.