Из пункта А в пункт Б следует скорый поезд...

Если бы, бросаясь в учебу, Леночка была в состоянии понять, насколько она неразвита и необразованна, какую невероятную гору ей предстоит преодолеть — она бы испугалась и отступила. Но, на ее счастье, она и понятия об этом не имела и ввязалась в этот неравный бой без диспозиции, тактики и стратегии. Все, кроме специальности и итальянского, давалось ей тяжело — стоило бессонных ночей и мегалитров кофе. Своим изощренным слухом она быстро уловила, что говорит неправильно, некрасиво, выдает себя — и стала интонационно копировать Софью Моисеевну, приучившись помалкивать, когда не спрашивают прямо. Они сблизились еще больше — все непонятное, что слышала в училище, Леночка записывала, чтобы вечером спросить дома. Софья Моисеевна приносила ей из библиотеки стопки книг, а кое-что, что стыдно было не прочесть, а прочесть не хватало времени в сутках, просто пересказывала своими словами. Леночка мотала на ус, впитывала, проникалась. Ее гибкость, податливость, восприимчивость были уникальны — она менялась буквально на глазах, даже внешне. Во всем подражая Софье Моисеевне — и нарочно, и бессознательно — она стала до смешного похожа на нее. По телефону их путали даже друзья, а малознакомые не раз отмечали их сходство — мол, сразу видно, родственницы. Софья Моисеевна при этом расцветала, а Леночка испытывала к ней такую интенсивную, такую собачью благодарность, что порой думала: вот пусть сейчас кто-то попробует обидеть ее, пусть! Тогда все увидят, как я их порву, как заступлюсь за нее! По-людски с тобой, тварью, обращаются, вторила в голове другая Леночка. Ноги мыть и юшку пить за это… Если бы они только знали, какая ты на самом деле, кто ты такая, сволочь, мразь! Я буду лучше, думала она исступленно. Я хочу, чтоб они мной гордились. Терпение и труд рано или поздно приносят свои плоды: она постепенно наверстывала упущенное, вначале — медленно и трудно, потом — все увереннее. Чем больше проходило времени, тем становилось легче. Она и саму себя увидела другими глазами. Вращаясь в этой новой для нее среде, научилась подбирать одежду, которая ей шла, скрывала недостатки фигуры. Глядя, как она расчесывает волосы, падающие на плечи тяжелой блестящей волной, Софья Моисеевна как-то спросила с усмешкой — а помнишь, ты завивку хотела сделать? Леночка помнила, но теперь ей самой это казалось дико и смешно — что она была такая убогая дура, без вкуса и стиля. А теперь были и стиль, и вкус. И голос, который распирал ее изнутри, преображал, лепил под себя. За четыре неполных года она изменилась разительно — выпрямилась, похудела, побледнела. Из походки ушла угловатость, из лица — пухлая неопределенность. А взгляд — странный, волчий — остался. Только теперь она не прятала его: знала, что он будоражит, тревожит, и умела пользоваться этим. Друзей она за это время не приобрела — ей просто было некогда, слишком многому приходилось учиться, слишком многое нагонять. И кроме того, ее все время тянуло домой, к семье, к разговорам о Мише. Сначала они говорили — «когда вернется Миша». Потом — «если Миша вернется». А потом — просто вспоминали, каким он был, в сотый раз перебирали его рисунки и фотографии, снова и снова перечитывали письма. Леночке казалось, что она выросла рядом с ним: она знала, чем он болел и в какой ходил детский садик, где отдыхал летом и с кем дружил, какие любил книги и какую музыку слушал. — Леночка, что же ты все с нами сидишь, сходи куда-нибудь с однокурсниками. Тебе надо общаться с ровесниками, а не с нами, — увещевал ее Яков Михайлович. — Да мне не хочется совсем. Давайте лучше фотографии Мишины посмотрим. — Правда? — жалобно улыбалась Софья Моисеевна. Но она и сама видела — правда. За напряженной учебой Леночка совсем пропустила перемены в стране и опомнилась, когда все вокруг уже преобразилось. Один за другим умиравшие генсеки; новые, непривычно развязные и пестрые передачи по телевизору; смелые и острые публикации в «Огоньке», которые они с жаром обсуждали дома. Потом вдруг резко перестало хватать двух зарплат и стипендии, а вслед за этим из магазинов окончательно пропали продукты — вообще все. Однажды вечером Яков Михайлович пришел с работы растерянный и сказал, что лабораторию закрыли, а в ее помещении будет какой-то кооператив. Леночка видела, что лихорадило всех: преподаватели и студенты разъезжались по свету, будто наперегонки — кто в Израиль, кто в Америку, кто в Германию. Кто не мог уехать по пятой графе, искал работу. Кто не находил работу, искал брак — фиктивный или настоящий. Все бурлило: людей то поднимало наверх, кидало в рекламу, в какие-то видеоклипы, то затаптывало вниз, в пьянство и нищету. Невозможно было угадать, кем станет тот или иной человек в это странное новое время — безобидный бухгалтер превращался в богатея и безжалостную бандитскую акулу, а вчерашняя учительница продавала себя в международной гостинице. При этом оба сценария считались вариантами везения. Когда Яков Михайлович, который все не мог понять, почему его никуда не берут, рассказал, что видел своего коллегу собирающим на улицах бутылки, Леночка устроилась петь по вечерам в ресторане. На эти деньги они жили втроем; в библиотеке давно уже ничего не платили. Яков Михайлович пытался подработать починкой телевизоров, но это приносило копейки. Старенький жигуленок бесконечно ломался, так что зарабатывать извозом тоже не выходило. Одна надежда все же была, и даже не надежда, а твердая уверенность. Со следующего года Смирницкая выбила ей стажировку в Ла Скала. Мест было два. Одно, конечно же — кому надо, а вот второе Смирницкая едва ли не зубами выгрызла для своей талантливой ученицы. — Я вам деньги высылать буду, — предвкушала Леночка, меся тесто. — Это ж Европа, небось платят так, что и мне там хватит, и вам здесь. А потом, как устроюсь, заберу вас к себе. Будете на меня в Ла Скала ходить! И купалась в свете их любящих глаз. Все бы так и было — да не вышло. Уже какое-то время Софья Моисеевна частенько морщилась, потирая бок. Потом Леночка проклинала себя, что не спохватилась вовремя, упустила. А после, когда выслушала усталого врача в обшарпанной приемной городской больницы, поняла только одно: надо оперировать. Но если оперировать бесплатно, то в порядке очереди, а очереди можно не дождаться. И вообще, препаратов нет, специалисты ушли в платный сектор. А в секторе можно без очереди и препараты есть, но дорого. Яков Михайлович заговорил о продаже квартиры, но этого Леночка допустить не могла. Она пошла к директору ресторана, в котором пела, и попросила у него в долг небывалую, фантастическую сумму на лечение. Тот сказал, что у него таких денег нет, но навел на человека, у которого были. Человека звали Гарик, и обретался он на вещевом рынке. В долг он действительно давал, но на слово не верил — надо было отработать. Леночка сходила в деканат, выдержала ужасную сцену у Смирницкой и из студентки стала мешочницей: волоча на себе гигантские клетчатые сумки со всяким барахлом, ездила вместе с такими же бедолагами то в Польшу, то в Турцию, сдавала местным торгашам привезенный хлам, а взамен набирала новенькое блестящее шмотье. Иногда и торговала, целыми днями стоя на улице в любую погоду: там — мясорубками и утюгами, здесь — юбками и сумками. Вся жизнь превратилась в нескончаемые базары и нескончаемую дорогу между ними. В перерывах она навещала Софью Моисеевну в правильной больнице — лечение оказалось своевременным — и готовила Якову Михайловичу запас еды на неделю. На худом лице с обтянутыми кожей скулами горели мрачным огнем звероватые глаза, голос был отложен в дальний ящик, до более сытых времен. В счет долга с Гариком пришлось и спать, как же без этого. Она отдавалась ему без тени приязни, с равнодушием и деловитостью, которые могли бы оскорбить человека более тонкого. Гарик же парадоксальным образом считал эту холодность признаком честности и особенной надежности; записывал ей в актив, так сказать. Однажды, вопреки ее просьбам, Гарик зашел к ней домой — в красном пиджаке и с толстой золотой цепью на шее. Он презрительно цедил слова и мерил взглядом явно оскорбленного этим визитом Якова Михайловича. Вечером на кухне тот заговорил с ней — тихо, чтоб не услышала через стену выздоравливающая Софья Моисеевна: — Леночка, ты что же, его… любишь?! — Яков Михайлович, я Мишу люблю, — абсолютно честно ответила она. — Но так же нельзя! — попытался возмутиться бывший Зевс-громовержец. — Нельзя, — горько согласилась она. — А что делать? И тогда он заплакал. От безысходности и собственного бессилия. А она прижимала к себе голову человека, которого так долго боялась и так безмерно уважала, и говорила ему как маленькому: — Все будет хорошо, все хорошо будет… Постепенно Гарик стал доверять ей больше и больше, поставил над другими, пустил в свое дело. Он продолжал доверять ей вплоть до того дня, когда она, узнав, где и что прилипает к его рукам, связалась через его голову с хозяином рынка, Ашотом Вартановичем. Так Леночка съела Гарика — не поперхнувшись, только косточки хрустнули. И осталась на его месте еще на два года — пока не отдала все долги и не заработала кое-чего сверху. Выйти из дела вот так, с бухты-барахты, встало ей недешево. Но она вышла — ровно, красиво, без обид и предъяв. И вот настал самый счастливый день в ее жизни. Она пришла домой окрыленная, освободившаяся: — Ну, дорогие мои, все! Мы никому ничего не должны! Никаких рынков больше! — Девчонки, шампанское! — пророкотал, как в былые времена, Яков Михайлович. — Леночка, ты вернешься в музыку?! — боясь поверить в такое счастье, расцвела Софья Моисеевна. — У тебя же голос, а ты, из-за меня, с этими сумками… — Да что ему сделается, голосу моему! — хохотала Леночка. — У меня для вас такой сюрприз, умереть — не встать! Подняли бокалы, чокнулись на радостях. И только тогда Леночка перестала сдерживаться и выкатила все: — Я запись сделала, послала в Ла Скала… И не выдержала, завизжала по-девчоночьи в округлившиеся глаза родных: — Зовут на прослушивание, понравила-а-а-ась!!! В ее жизни не было дня лучше. Они смеялись и танцевали все втроем, пили шампанское и фотографировали друг друга на поляроид. Потом Леночка принесла бумаги и внушала им, уже серьезно: — Вот смотрите, я тут раскидала по разным счетам, на всякий случай. На год вам хватит точно. Завтра поеду в кассы брать билет в Италию, загранпаспорт и визу уже сделала. Софья Моисеевна, меня же возьмут? — Конечно возьмут, Леночка! — Нетребко же взяли! А я лучше Нетребко, правда? — Ты намного лучше! — заверил ее сияющий Яков Михайлович. — Ну вот. Устроюсь там, обживусь. Вы уж тут годик потерпите, а потом ко мне переедете, и заживем, как собирались, да? Они увлеченно строили планы, смеялись, выпили за Мишу, за будущее, даже за Нетребко почему-то. А назавтра, выходя их дома, чтобы ехать в авиакассы, она увидела в почтовом ящике что-то белое.