Лилия под твоими ребрами

Взгляд серых глаз устремлен вдаль. Солнце медленно приближается к горизонту. Прохладный осенний ветер вздымает вверх непослушные отросшие прядки, и Акутагава морщится, когда по телу пробегает табун мурашек. С крыши школы весь город был словно на ладони, словно можно просто шагнуть ему на встречу, раскинув руки, отдаваясь порывам холодного ветра. Может ему повезет, и он погибнет с прекрасным чувством полета. Тонкие пальцы медленно обхватывают болезненно худые плечи, и парень вновь и вновь трясет головой. — Дома сестра, — тихо шепчет он сам себе, и ветер в ответ шумно колышет листья тополей, высота которых достигала крыш многоэтажек. «Я заберу тебя с собой» Рюноске кажется, будто он физически ощущает прикосновения ветра к ладоням, будто он слышит его шепот. Но еще рано. — Она пропадет, он убьет ее, — Акутагава садится на край, свешивая ноги вниз, и закрывает глаза. «Разве тебе будет не все равно? Разве тебе не страшно за свою жизнь?» — Я привык, — отвечает парень и рефлекторно касается шеи, буквально физически ощущая, как чужие пальцы медленно сжимаю ее, перекрывая доступ к желанному кислороду. «Ты не должен так страдать» Рюноске хочет что-то ответить, но тут же оборачивается от резкого шума за спиной. — Совсем рассудок потерял?! — его голос шумный, запыханый, рубашка, вся взмокшая от пота, прилипла к груди, а ранее идеально уложенные волосы торчат во все стороны. — Все мы потеряны, в той или иной степени, — Аку безразлично отводит взгляд. — Ты слишком шумный, у меня от тебя голова болит. — А у меня от тебя скоро остановка сердца случится! Ты когда-нибудь перестанешь пропадать в опасных местах? В прошлый раз мне хватило того, что я снимал тебя со стройки, — молодой человек недовольно рычит и буквально хватает Рюноске за ворот рубашки, оттаскивая от края. — Разве я похож на своего отчима? — Акутагава смотрит на своего «спасителя», лежа на холодном бетонном полу, даже не предпринимая попыток подняться. — Я обещаю, как только нам исполнится 18, я хватаю тебя, твою сестру и мы сваливаем отсюда, — рыжеволосый нарушитель спокойствия садится рядом, пальцами поправляя выбившиеся из хвоста волосы. — До 18 еще два года, Чуя, ¬– Рю переводит взгляд в безоблачное небо. Солнце светит уже не так ярко, но глаза все еще режет от взора на бескрайнюю гладь. — Вот и не смей подыхать до этого момента, — Накахара медленно ложится рядом, глядя на безразличное лицо своего возлюбленного. — Где болит? Акутагава не отвечает, переводя взгляд на полный жизни город. Город, которого не волнует судьба мальчишки с улиц, который нашел себе дом. Дом, где из дикого ворона его превратили в бескрылое существо, которое научили лаять. — Если не скажешь, я тебя насильно раздену, — Чуя недовольно рычит, выуживая из кармана брюк маленький пузырек спирта и потрепанный кусочек марли. — Здесь, — Рю быстро пробегает пальцами под правыми нижними ребрами. По правде говоря, ему не было дела до насильного раздевания, но грубости со стороны единственного человека, кому он мог довериться, он стерпеть не мог. Чуя касается его совсем аккуратно, будто Рю может рассыпаться от любого спешного прикосновения. Худое бледное тело покрыто бесчисленным количеством шрамов. Некоторые относятся еще к тем временам, когда мальчишка босиком скитался по улицам, в охоте на толстых крыс, а некоторые только медленно затягиваются, ярко выделяясь розовым цветом. Они были разнообразных форм, некоторые из них складывались в причудливые узоры или бессмысленные иероглифы, а некоторые были округлыми ожогами от горячей сигареты, а то и сигары, зависело от ночных гостей. Новая ранка представляет собой кривую лилию, что сейчас выглядит как помятый цветок, гниющий на помойке, гниющий на теле, которое считали помойкой. — Лилии — символ смерти, мне так сказали, — Акутагава все еще смотрит на город и ничуть не морщится, когда Накахара медленно обрабатывает тот самый цветок. — Лилии — символ величия, — Чуя касается ладонью щеки парня, смотря прямо в его серые глаза. — И не смей думать по-другому. Рюноске отчаянно хочет забыть эти слова и жмурится, чтобы не тонуть в омуте этих синих глаз. Он отчаянно хочет думать, что он лишь символ чего-то мерзкого и гниющего, но у него совсем не получается. Акутагава ничего не чувствует, когда по ночам его трогают чужие руки, но почему-то отчаянно вздрагивает, когда губы Накахары касаются лилии под ребрами, которая обязательно останется шрамом на гладкой коже. — Пожалуйста, посмотри на меня, — его голос звучит слегка строго, но Рю совсем не страшно и совсем не противно. — Тебе не нравится мое лицо? — Нет, что ты, — Аку, что есть силы, машет головой, но не может открыть глаз, не может позволить себе, чтобы в этих прекрасных глазах отражалось такое мерзкое подобие как он. — Тогда открой глаза, — Накахара шепчет у самого уха, зарываясь пальцами в шелковистые черные пряди и Рюноске медленно открывает глаза, сжимаясь всем телом от мерзости к самому себе. — У тебя такие красивые глаза, знал бы ты, насколько сильно я в них влюблен, — Чуя тепло улыбается, аккуратно закрывая ладонью пока гниющий цветок. — А если их не станет, разлюбишь? — Рю старается смотреть с вызовом, но Накахара видит во взгляде лишь отчаянье и страх быть вновь брошенным. — Если их не станет, то я буду влюблен в другую часть тебя, а если и ее не станет, то я буду любить тебя до тех пор, пока не останется одна микроскопическая клеточка. А если ее не станет, то я буду любить те мгновения, которые я провожу рядом с тобой, — рыжеволосый аккуратно ложится рядом, умащиваясь на боку. На этот раз Рюноске не отводит взгляд. А ветер вновь шепчет, внимает к парню, но тот больше не может разобрать его шепота.