Лилия под твоими ребрами

Таблетка отдает горьким привкусом и Рюноске не знает, от чего морщится больше: от вкуса или от боли. На часах ровно 5 утра, но солнце еще и не думает подниматься из-за горизонта, какая ни какая, а на улице все же зима. Луна проникает в комнату редкими лучами, словно опасаясь, что ей здесь не рады. Акутагава не вздрагивает, когда в его комнату, без стука и какого-либо предупреждения заходит мужчина. — Привел бы себя в порядок, что ли, — Рюноске пропускает эти слова мимо ушей, не отрывая взгляда от облаков, чьи черты не казались такими размытыми в лунном свете. Кровь каплями стекает по спине, застывая алыми каплями на белоснежной простыне и наволочке. — Фиалки. Символ печали и смерти, тебе как раз подходит, — мужчина бесцеремонно садиться рядом, кончиками пальцев размазывая алую жидкость вдоль поясницы юноши. — У него какой-то изощренный вкус, обычные люди обходятся обычными порезами, а не шедевры вырисовывают. — Не все ли равно? Тем более вам, Дазай-сан, — наконец отзывается Рюноске. Его голос чуть хрипит от недавнего кашля, но парень старается сохранить хоть какую-то заинтересованность в дальнейшем разговоре. — Мне кажется, твоему рыжему мальчишке не все равно, — Осаму коротко пожимает плечами, от чего песочного цвета плащ сползает с правого плеча. — Ты ведь из-за него в школу ходишь? Думаю, ты и без образования пока можешь жить безбедно. — Вы за этим пришли? Подразнить меня? — Акутагава театрально фырчит, но взгляд на опекуна так и не переводит. — Мне кажется, мое рабочее время окончено, не так ли? — Ты как всегда в своей манере, Аку-чан, — Дазай усмехается, пальцами проводя по свежей ране, собирая выступившие капельки крови. — У тебя даже кровь красивее, не удивительно, что ты пользуешься таким спросом у клиентов. Работа у Рюноске не из благородных и далеко не из приятных. Его главная задача это доставлять удовольствие, но не столько низким способом как проститутки. Кто знал, что так много людей готовы отвалить крупную сумму денег лишь за то, чтобы нанести увечья глупому мальчишке? Что ж, Дазай определенно знал. На теле опекуна множество шрамов, которые так ловко скрывают бинты. Акутагава уже не раз думал, что это неплохой способ скрыть все свои недостатки. Была бы такая возможность, Рюноске бы с удовольствием обмотал себе все лицо, без доступа к кислороду.  — Прошу, уходите. Мне нужно отдыхать, скоро вставать, — Акутагава показательно устраивается на футоне, укрываясь до самого подбородка. Дазай мученически вздыхает, ведь он потерял своего единственного ночного собеседника, но все же спокойно капитулирует с территории воспитанника. — Эй, все хорошо? — Накахара обеспокоенно тормошит Рюноске за плечо, когда тот в очередной раз опускается головой на парту, закрывая глаза. — Да, просто не выспался, — отмахивается Акутагава, медленно фокусируя взгляд на розмытом рыже-сером пятне, о том, чтобы записывать очередные формулы не может быть и речи. — Ты какой-то горячий, — Чуя сводит брови к переносице. Преподаватель математики обреченно качает головой. Чуя единственный, кому доверяет закрытый подросток. — Да все нормально. Не беспокойся обо мне, — Аку плотно жмурится, рука медленно соскальзывает с парты. Парень отчаянно пытается удержать нить сознания, что ловко выскальзывала из пальцев, словно тонкий волос. Рюноске слышит голоса приглушенно и лишь частями. Но он отчетливо чувствует касание мягкой ладони к своей руке. Но также неожиданно к Акутагаве возвращается и способность вновь ощущать мир, пусть все и отдавалось в голове глухим ударом по мозгу. — Фиалки символ невинности и преданности. Ты знал об этом? — Накахара аккуратно кладет на лоб парня прохладный компресс, от чего тот вновь морщится. — Фиалки символ смерти и печали, так считали греки, — тихо постанывая, отвечает Рю. В отличие случая с Дазаем, с Чуей парень готов был поддерживать разговор хоть сутками. — Доктор сказала у тебя легкое заражение крови, которое попало из раны на спине. Она хотела вызывать скорую, но твой опекун не дал разрешение, — На последних словах Накахара сильнее хмурится и сжимает рубашку в районе груди. — Я обещаю, что принесу тебе его башку на подносе. — Это будет лучший завтрак в постель, — брюнет выдавливает из себя мученическую улыбку. Ему страшно думать о будущем, о том, что ждет их обоих дальше. Чувства это нечто непостоянное, сегодня они цветут, словно цветы в лугу, а завтра превращаются в выжженную солнцем степь. — Я уже нашел нам дом. Махнем в пригород, будем жить возле леса. Правда все магазины и школа в паре километров, но ничего проживем как-то. Ты, я, Гин и Генри, — Накахара морщится, глядя в окно, когда к зданию подъезжает черного цвета BMW, на переднем сидении которого вальяжно расположился мужчина в плаще песочного цвета. — Генри? — Акутагава удивленно вскидывает брови. Рана на спине горит огнем, как и казалось все тело, но на лице юноше не вздрогнула ни одна мысль. Уж что-что, а обманывать Рюноске умел. — Да, это наша собака. Доберман, чтобы мог разорвать на части непрошенных гостей, — Чуя говорит это с абсолютно серьезным лицом, будто готов прямо сейчас отправится в длинное путешествие. Для Акутагавы это все выглядит слишком наивно, слишком обнадеживающе. Настолько, что парень уже просто не может представить свою жизнь по-другому. Рюноске был сплошным парадоксом. Не верящий в надежду, хотя она всегда теплилась в его груди, не верящий в будущее, но уверенно выстраивающий грандиозные планы на него. Его тело было украшено цветами смерти, что были цветами величия.