Претендент

Те, кто считал, что взлетевший на воздух «Тремор Бар» и пули в спины демонстрантов означают конец истории глубоко заблуждались. Ни Шинн Фейн, ни Oglaig na heirann не собирались сдаваться [1]. Алисия называла Питера «сынок» только при претендентах — и это случалось достаточно часто: на памяти Питера претенденты менялись вереницей. Вместе с тем слово «мама» по отношению к ней звучало как смешная, но совершено абсурдная шутка, и Алисия первая над ней хохотала. У Алисии были блестящие глаза и длинные волосы, она не могла спокойно сидеть на месте, двигалась, будто пританцовывая, взрывалась смехом от любой искры, гневом, впрочем, тоже. Словно бомба в доме министра Карра. Холодная вода, брызнувшая из крана вместо горячей, Питер, запачкавший рубашку томатным соусом, претендент на «Сынок, милый, можешь называть его папой», взявший у Алисии последнюю десятку и направившийся в паб — все это было для нее причиной заискрить неисправной волшебной палочкой и выдать что-нибудь столь же неадекватное. Она могла кричать и бить посуду, а потом, заливаясь смехом, отбиваться от настойчивых ласк очередного претендента. В шутку отбиваться, конечно, но Питер поначалу принимал все за чистую монету и пытался оттолкнуть «нападавшего» от Алисии и однажды, сам не поняв, как это вышло, поджег одному суке шнурки. Алисия тогда хохотала как сумасшедшая и тискала Питера, а претендент, ошалев от такого происшествия, начисто забыл о своих желаниях, что терзали его минутой ранее. Питер же повторял шепотом «сука-сука-сука», ему вообще нравилось это слово. Оно было взрослым. Алисия могла купить Питеру дорогущий котелок для зелий и не сказать, где она его взяла, а про зелья наговорить столько всего разного, что Питер потом думал, что это лучший предмет в Хогвартсе. При том, что до поступления в Хогвартс оставалось года четыре, не меньше. И тут же надавать пощечин, а потом вытирать слезы и умолять о прощении. Питер зла не помнил, а котлом он потом играл в солдатики и иногда в железную дорогу, причем котелок был задействован в качестве генералиссимуса и локомотива соответственно. Оставалось надеяться, что в Хогвартсе еще есть предмет, как с помощью магии врезать тому, кому врезать руками не можешь, потому что еще маленький. Пожалуй, такой предмет показался бы Питеру гораздо круче зелий. Справедливости ради надо сказать, что Питер не помнил, чтобы его хоть раз наказывали. Во всяком случае, намеренно. Для маггловской же школы Алисия постоянно забывала покупать хоть что-то, и Питер привык пользоваться добротой одноклассников, которые порой были не прочь поделиться с ним лишней ручкой или тетрадью. Добрых было не очень много, потому Питер то и дело приносил домой записи от учителей и не самые лучшие оценки, но Алисия только смеялась, заявляя, что вся эта лабуда Питеру ни к чему. Его ждет Хогвартс, а значит, достаточно научиться читать и считать. Потом она превращала смятые листы с контрольными тестами в бумажных журавликов — живых и очень злых, так как степень их агрессии напрямую зависела от того, насколько плохая оценка стояла под работой. Алисии едва исполнилось не то четырнадцать, не то шестнадцать — каждый раз она меняла в рассказе свой возраст, — когда она сбежала из дома. Просто вылезла в окно однажды летней ночью, кинув в сумку соломенную шляпу, перепечатанный экземпляр «Вопля»[2], краска в нем кое-где смазалась, и пришлось дописывать от руки, пять выпусков «Ведьмовостей» с рецептами зелий от акне на последних страницах, позаимствованную у мамы ночную рубашку и пакет с шоколадными тянучками. У черного хода Алисию ждал Эдди Петтигрю — маггл, рассказавший ей про сигареты со светлым фильтром, битников, коммуны, жизнь в которых светла и невинна, и водивший серый DKW 3=6, впрочем, оказавшийся весьма бездарно угнанным. Они проехали несколько миль, когда Алисия обнаружила, что навсегда покинула родительский дом совершенно босой. И она не только не стала тратить время, чтобы обуться, но и не взяла теплые вещи, вообще хоть какие-то вещи, чтобы переодеться, не взяла ни кната из своих сбережений. Но в какое сравнение это все шло с шоколадными тянучками! Алисия хохотала до слез, а Эдди, предлагавший сначала хотя бы проехать Стрэтфорд-на-Эйвоне, свернул в ближайшую рощицу и выключил фары. Ее возраст, вероятно, никогда и не перевалил за отметку между четырнадцатью и шестнадцатью, и события в ее жизни не делились на плохие и хорошие — они просто происходили. Потому любая ее обида на сына была настоящей и забывалась, едва небо яснело, как только может забыться настоящая обида. Она не примеривала роль мамы, не пыталась быть мудрой или быть взрослой, не пыталась его воспитывать. Она всего лишь с ним жила, раз пришлось. — Почему ты... выбрала... меня? — спрашивал Питер до того, как выяснил назначение рощиц и выключенных фар и перестал верить, что родители выбирают детей на кассах самообслуживания в Теско. — Оoclach[3] — на удачу, разве нет? — говорила Алисия. — Почему ты... выбрала... его? — спрашивал Питер после того, как немного подрос для того, чтобы понимать, что такое журнал «Вопль» и зачем выключать фары возле рощицы. — DKW 3=6 — так похоже на название метлы, разве нет? — говорила Алисия. Едва ли не до самого начала учебы в Хогвартсе Питер продолжал думать, что «паб», а особенно «сынок, милый, папа пошел в паб и скоро вернется» — это старо-ирландские названия некого древнего, малоизученного, но явно вредоносного явления, которое питается воспоминаниями и окружает иллюзиями. «Купи помидоры, консервированную фасоль, блок L&M, те, что с белым фильтром, и сосисок, если останется. Но учти, до зарплаты мне еще две недели», — говорила Алисия очередному «папе». Иногда потом этот очередной так и не возвращался. Но чаще всего в результате такого шопинга L&M с белым фильтром оказывались наполнены марихуаной. На прочие пункты денег, разумеется, не хватало. Какие сосиски, в самом деле. В конце концов Питер, хоть и не без подсказки, сообразил, что скудные бесплатные школьные обеды можно растянуть на ужин, если уговорить кого-нибудь помладше или послабее поделиться с ним своей порцией. Нельзя сказать, чтобы его не кормили дома, но обед мог состоять из сладостей, мог соединиться с ужином или случиться три раза за день — в зависимости от того, сколько было выкурено Алисией сигарет и насколько сильно она была на мели. Иногда деньги подкидывали претенденты. Тогда можно было даже приготовить жаркое или испечь индейку. Но претенденты менялись чаще времен года, бывали они разными, так что Питер предпочитал иметь запасной вариант — школьную столовую. — Чертова дюжина чертей, — хохотала Алисия, стряхивая пепел от сигареты прямо на диван. «Еще десять за испорченную обивку, — тоскливо размышлял Питер, который считал для своих лет весьма прилично, зато читал хуже, — итого вместе арендной платой за этот и прошлый месяц... А, и за позапрошлый». «Мой отец был ирландцем, — говорила Алисия, а его жена — мормонкой, и оба ни черта не смысли в магии — то есть, совсем, и познакомились на Перри-лэйн». Поэтому она не боялась поминать черта, а пепел с ее сигарет закручивался в стружки, не успев коснуться драгоценной обивки. Особой связи между Перри-лэйн и магическими способностями Питер не видел, зато диван был спасен, а у стружек отрастали рожки, а потом панцири, и они ползали по полу, питались пылью и объедали цветные карандаши, пока очередной претендент, потратив сэкономленные на обивке деньги, не давил их весом собственного тела. В первый раз увидев эту картину, Питер разревелся. В самом деле, сложно не заплакать, когда тебе три или четыре года и это, наверное, почти первые чары в твоей жизни. До этого он вообще ни разу не плакал, даже когда опрокинул на себя кастрюлю с кипящей водой. Он собирался делать крок-мадам или крок-месье[4], потянулся за теркой для сыра, ну и... Алисия рассказывала, что сотрудники 999 охали и удивлялись, мол, до чего умный сынок: в три-четыре года — точный возраст Алисия назвать затруднялась — сам готовит крок-что-то такое. А служба опеки, приехавшая сразу же вслед за 999 — кто им только позвонил, — Алисия и без них знала, что мазь с барсучьим жиром не оставит от ожога и следа — ахала и пыталась выяснить, не ведьма ли Алисия. Как раз в тот момент Шутниками[5] занялся Интерпол, а слухи из США доходили быстро. — Не ведьма, — серьёзно кивала Алисия. — Не ведьма, моя мама не ведьма, и я не ведьма,— так же серьёзно говорил Питер, хотя как-то раз светофор на перекрестке распустил павлиний хвост. После этого к Алисии приходили какие-то строгие люди и ругались — на павлиний хвост в частности. А Питер, сидя на подстилке, заставлял игрушечный грузовик в другом углу комнаты раз за разом переезжать игрушечного пешехода и ожидал, когда Алисия после разговора опять на всех обидится. Ожог остался — правда, совсем небольшой — как будто на левой руке стёрли отпечатки пальцев. "Это боевые шрамы, которыми принято гордиться",— говорил мистер Ничегонеговори. «Зачем для крок-мадам понадобилось кипятить воду? — удивлялся директор Дамблдор, делая запись о новом ученике в Хогвартсе. — Вроде шнитт-лук вполне подойдёт...» Питер просил Алисию оставить пепел пеплом. Она не услышала — или услышала, а потом как всегда забыла, а потом Питер уже не обращал внимания. Не жаловаться же Алисии, в самом деле. «Оoclach означает "юный защитник", молодой мужчина», — говорила Алисия. Питеру нравилось считать себя таковым. — Я бы без тебя ни за что не справилась, — говорила Алисия, шла ли речь о починке двигателя в их «Бычке»[6] — в двигателях шестилетний Питер совершенно не смыслил — или о стирке белья к воскресенью. Желая сделать сюрприз, Питер как-то засунул в машинку оба маминых платья, белое и синее, вместе. Даже о собеседовании в банке, которое необходимо было успешно выдержать каждому, кто желал получить кредит. Тут Питер и вовсе ничем не помог, стоял у стены в коридоре и пинал ногой воображаемый камешек. Решил, что если допинает до двадцати и Алисия выйдет из кабинета, то все будет хорошо. Допинал до двадцати трех с половиной. Стиральную машинку к этому времени они давно продали, да и платья тоже. — На удачу, — Алисия целовала его в нос, а ее пальцы щекотали его затылок. И те, кто приходил в их дом, становились роднее пепельных стружек.