Он был хорошим человеком

А тем временем Аберфорт всё больше злился и не скрывал это. Он мог часами повторять: Альбусу ничего не нужно, кроме его чертовой трансфигурации и Геллерта, Ариане требуется постоянный уход, что он, Аберфорт, не может разорваться между сестрой и Хогвартсом, и что ему в конце концов придется бросить учебу. Да, так он и поступит, на будущий год просто не поедет в школу, напишет заявление, да и останется тут, в Годриковой впадине, нянчиться с Арианой, раз уж так вышло. — Твой брат до смерти завидует, — зевая, сообщал Геллерт, даже не заботясь о том, что его могут услышать. — Держу пари, достанься ему хоть толика твоих талантов, он бы и не помышлял уйти из Хогвартса. Вот он и завидует — просто лопается от зависти, как змея... — Не змея! — моментально раздавалось из кухни. — Rana esculenta! [27] Зеленая лягушка! — Да, да, зеленая. И смею напомнить, — вот тут Геллерт понижал голос, — что скромный бюджет семьи Дамблдоров был бы еще более скромным без гонораров от публикаций... Альбус согласно кивал — небольших накоплений матери едва хватило бы на еду, а ведь надо было еще во что-то одеваться и что-то читать — вот они и придумали, помимо бесполезных запросов, рассылать статейки в журналы, посвященные разным сторонам магической науки. Инициатором данной затеи был Гелллерт — он же придумывал псевдонимы, которыми они подписывались и которые менялись в зависимости от дня недели и фазы луны, а за содержание материалов отвечал Альбус. Сумма первого же полученного гонорара совершенно примирила его и с псевдонаучностью, и недостаточностью времени и материалов для серьезных исследований. — Помимо прочего, Аберфорт, вероятно, полагает, что деньги растут на деревьях? — спрашивал Геллерт. Что бы Аберфорт ни полагал, так просто он сдаваться не собирался. «Если Гриндельвальд предложит тебе нашинковать котят для зелий, сдать Ариану в отделение для душевнобольных больницы Святого Мунго, выпрыгнуть из окна спальни для мальчиков в Хогвартсе, захватить мир...» Альбус не признавался даже брату, что всё это Геллерт ему предлагал так или иначе. За исключением окна. Альбус не признался даже себе, что он был почти готов принять все эти предложения. И не признался бы ни себе, ни Батильде, что с Арианой в самом деле творилось что-то неладное — как будто воронка, существовавшая в ее разуме и инстинктах, становилась все шире и шире. «Caliginosа», — мысленно называл это Альбус. [28] Разбитый вдребезги сервиз из приданого матери — его использовали, потому что другой посуды не осталось, — расколоченный стол, отвратительный запах паленой шерсти и куча сжавшихся от жара костей какого-то животного, забредшего в их сад — о, это был еще хороший день. В плохие дни Ариана забивалась в угол и плакала горько-горько, как будто ее несправедливо обидели — а ведь так оно и было на самом деле. И звала отца. Беспрестанно. Первый раз, услышав это «Папа, папа!», оборвавшееся испуганным и обреченным визгом, Альбус выскочил на улицу, споткнулся о порог и некоторое время валялся в траве, свернувшись в клубок, зажав уши и проклиная все на свете. В себя его привела только сорока, неожиданно спикировавшая с ближайшего дерева с явным намерением выклевать глаз, однако за полдюйма до цели внезапно превратившаяся в вопросительный знак. Как выяснилось позже, это Геллерт на веранде разучивал новое заклинание. В дом они вошли вместе — Геллерт, знак и Альбус. Это заняло почти полчаса — знак едва мог взобраться на ступени, Альбус — тоже. И если в случае с вопросительным знаком проблема была обусловлена отсутствием необходимых конечностей, то Альбус просто боялся. Боялся не зря — они собрали осколки, подняли раскиданную мебель — ту, что могли — убрали мусор, открыли уцелевшие окна, чтобы выветрился дым, попытались заткнуть чем-то не уцелевшие, иначе ночью будет невозможно спать от холода. Они извлекли из—под лестницы Аберфорта — он-то видел все с начала и до конца, прикинули затраты на ремонт и — поняли, что Арианы в доме нет. Геллерт нашел ее на берегу пруда за домом Батильды — там никто никогда не купался, там разводили черных лебедей и там-то сидела Ариана, бесконечно проводя рукой по волосам, тяжелым от пропитавшей их крови. — Как Лорелея, — сказал Геллерт, и Альбусу показалось, что он оправдывается. [29] Они так и не выяснили до конца, что произошло в тот день, или убеждали друг друга, что не выяснили — прямо как в случае с эпизодом в Сорочьем переулке, лучше никогда не знать, да? Альбус таскал у Батильды снотворные зелья, каждый раз приятно удивляясь, что он так удачно может незаметно взять нужное средство, хотя доступ к зельям был обычно надежно закрыт — за этим Батильда следила. Ариана по-прежнему засыпала как кукла — на полуфразе, полувздохе — и Альбус или Аберфорт, не разделявший, впрочем, увлечения брата снотворными, так как боялся сделать из Арианы «совсем идиотку», осторожно закрывал за собой дверь. Сам Альбус же в то лето почти не спал — формулы, которые он видел в мире на кончике пера, обладали собственной мелодикой — и это было как песня Лорелеи. Про Лорелею он прочитал в старой отцовской энциклопедии. Кстати, было удивительным, что ее не выкинули и не приспособили под тритонью больницу, или как там называлась эта гадость. И про вакханок прочел тоже. И был готов защищать Геллерта от всего мира, который, впрочем, ограничивался Аберфортом и Арианой, — пока однажды ночью не заметил светящееся окно в комнате сестры. Горела настольная лампа, Ариана спала, причмокивая во сне, как всегда под воздействием зелий, а на подоконнике сидел Геллерт и рассказывал про торговца хворостом и овощами, который отлично разбирался в лошадях — рассказывал настолько эмоционально, что Альбус был бы рад списать это все на воздействие лунного света и на игры собственного сознания. — И когда выяснилось, что гнедая кобыла на самом деле — черный жеребец, — говорил Геллерт, жестикулируя, как он никогда не делал бы в реальной жизни, — князь сказал... [30] — Какого черта ты тут делаешь?! Геллерт посмотрел на Альбуса так, как обычно смотрел на не очень сообразительных магглов, но тот, как и обычно, не отреагировал ни на пронзительный взгляд, ни на обиженно поджатые губы. В общем-то, Ариане, конечно, было всегда пять лет, а пятилетней девочке друг семьи вполне может почитать сказку на ночь, но, с другой стороны чужой парень, сидевший на подоконнике спальни четырнадцатилетней девушки, в то время как она спит в своей кровати и рубашка ее задирается к самым бедрам, а одеяло сбито... Сложные чувства, которые в тот момент обуревали Альбуса, видимо, целиком и полностью отразились на его лице, потому что Геллерт как-то подобрался и захлопнул книгу. Ариана спала, и ее тихое глубокое дыхание было хорошо слышно в наступившей тишине. — Ты что... подумал об... этом? — негромко, но очень четко спросил Геллерт. — Ты на самом деле сейчас подумал о таком?.. Альбус не мог бы ответить, о чем он сейчас подумал. Ни о чем конкретном. Может быть, о том, что Геллерт, судя по всему, так и не закончил Дурмстранг. Сам он подобного не рассказывал, но зато рассказывал о некоторых своих изысканиях, которые явно делал не в стенах школы. О том, что он, как это называл Аберфорт, «любит сложности». О том, что... Он выдержал красивую паузу и сказал: — Нет. Просто моя сестра вряд ли тебя понимает. — Подумаешь, — ухмыльнулся Геллерт,— уши-то у нее в полном порядке. И князь потребовал привести коня — и тому воистину не было равных... — Я не сомневался, что хорошая проза — хороший повод залезть к моей сестре в спальню, — говорил на следующее утро Альбус. Он хотел пожарить яичницу с беконом, но желток никак не получалось отделить от белка. — А я сомневаюсь,— говорил Геллерт, и черный перец сам сыпался на сковородку, а бекон отдавал команды сливочному маслу. — Я сомневаюсь... на, ешь. Я сомневаюсь, не ошибся ли я в тебе. В твоих мозгах. Если уж кто в этой спальне и подвергался опасности, так это я. С тех пор Геллерт начал делать то, чего Альбус меньше всего от него ожидал. Он стал помогать успокаивать Ариану. Даже порой кормить Ариану, выгуливать, укладывать спать. Поначалу Аберфорт относился к этому крайне настороженно, но несколько смягчился, видя, как Геллерт вновь и вновь набирает из тарелки суп и подносит ложку ко рту Арианы, поправляет ей салфетку и делает вид, что опрокинутая на колени чашка с кипящим молоком — совершенно обыденное дело. Он при этом не выглядел ни раздраженным, в отличие от Альбуса, ни обеспокоенным, как Аберфорт, он производил впечатление человека, который решает свою задачу — медленно, методично и не позволяя себя отвлекаться. Ариана была этакой их общей большой шарнирной куклой — в сгибы словно бы попала вода, руки и ноги плохо гнулись, голова плохо поворачивалась; переодеть ее — то еще мучение, учитывая взрослеющее без разума тело, — приходилось потрудиться. Поначалу они пытались переодевать ее с помощью магии, но ничем хорошим это не закончилось. Благо, восемнадцать лет и официально сданный последний экзамен позволял Альбусу использовать любое заклинание, не включенное в список Запрещенных к использованию указом Министра Магии от тысяча восемьсот какого-то года. Но с Арианой проблема заключалась в том, что на любые чары она реагировала мгновенно и непредсказуемо. За какое-нибудь несчастное Акцио приходилось уворачиваться от летящих в голову стульев, и единственный раз решивший применить Эскуро Альбус потом еще с несколько часов тушил зеленые огни, то и дело вспыхивающие по углам дома. Впрочем, порой Ариана вспоминала, как нужно одеваться самостоятельно. Особенно если Аберфорт или Геллерт на ночь читали ей сказки Андерсена или «Волшебные истории для самых маленьких магов», или «Фазы луны в земледелии». Она, как щенок, реагировала уже на сами звуки и тональность их голосов и шелест листов бумаги. В конце концов в постепенно разрушаемый дом Дамблдоров пришла Батильда и принесла с собой поющие цветы, ползающие у порога брокколи, тридцать восемь очень пыльных фолиантов и запах варенья. Ариана позволяла ей даже расчесывать себе вечно спутанные и потому коротко подстригаемые братьями волосы и вплетать в них легкой магией или руками мелкие полевые цветы. Альбус в такие моменты облегченно вздыхал и, порядком натренировавшийся за последние месяцы в бытовых чарах, сметал очередные осколки и прочий мусор к порогу, где этот мусор щеголевато уничтожал Геллерт. Этакое очень странное, но будто бы счастливое семейство. Разум заходил за разум при попытке определить, кто кем кому из них приходится. Замечая ошалевшие взгляды соседей, Альбус понимал, что не только у него. Впрочем, Батильда на такие темы думать не умела, а Геллерту и подавно было плевать на мнение горстки сельских магов и уж тем более магглов. Идя по улице, он вечно прижимался к Альбусу локоть к локтю, заставляя того нервно отшатываться, и что-то увлеченно вещал, словно бы не обращая внимания на то, что могут услышать посторонние. — Тебе повезло, что ваше «старательное» Министерство прямо-таки волшебным образом не узнало про использование такого опасного заклинания несовершеннолетним, — заметил Геллерт, когда Альбус поделился с ним историей про молочника и Обливиэйт. Всем своим видом Гриндельвальд демонстрировал, что он думает об этом их «Министерстве». Альбус знал, что не просто повезло — мать дала ему свою палочку, которая его не во всем, но слушалась, так как до того Ариана стихийным волшебством выбила его палочку из рук и зашвырнула на крышу. Альбус старался не думать о том, что его вмешательство могло молочника убить. И особенно не думать о том, как мало бы он, как минимум на тот момент, стал бы об этом переживать. Иногда Альбус все-таки реагировал на какие-либо из подначек Геллерта, и они спорили почти до слез и почти до рассвета. — Ты считаешь, что наши законы недостаточно прописаны и логичны, я не могу с тобой не согласиться, но нельзя же отрицать весь наш многовековой... — Ах, Альбус, да «в политике деды всегда неправы». — Еще один твой выдающийся... — Маггл, Альбус, остынь. Если всю эту овечью отару хорошенько прошерстить, то можно найти прекрасные образчики, но ведь на них приходится столько паршивых... Альбус хотел было возмутиться, но Геллерт не преминул, как и обычно, рассказать, чем, в общем и частном, был знаменит его очередной автор цитаты, и Альбус так смешался, что разговор сошел на нет. [31] Это Геллерта развеселило особенно. Альбус подумал, что Геллерт, конечно, уже все понял, ведь у Альбуса нет девушки, и они никогда еще не говорили о девушках. Кроме, пожалуй, упоминания Майи Перкинс, дочери того самого Перкинса, да и то потому, что после их встречи на похоронах матери Альбуса Майя время от времени зачем-то писала Альбусу длинные путаные письма, которые напоминали о родителях в той превосходной степени, когда чтение писем становилось невозможным. В первый раз она писала, что скорбят, соболезнуют, помнят, помнят пироги с начинкой, качели в саду, как играли вместе и скучают — в частности, Майя скучает. Альбус так вырос, что и не узнать теперь, а Майя заканчивает школу с отличием, хочет быть учительницей, а ее сестра... Но на этом волнующем моменте терпение Альбуса закончилось, и оставшиеся десять страниц, исписанные бисерным почерком, были сожжены в камине. Она написала еще и еще, и так случайно получилось, что Альбус ответил, и оказалось, что Майя, в общем-то, неплохая девчонка, хотя у них всю семью звали как календарные месяцы, и они с сестрой сквибы и едва не умерли от дифтерии. Они даже виделись пару раз: в Девоне, в торговом центре (отдел готовой одежды), где Майя подрабатывала на каникулах. Две неловкие встречи, которые неясно для чего были нужны. Альбусу точно было неясно, и он торопливо сбежал оттуда, как только представилась возможность. Во второй раз даже быстрей, чем в первый. Больше Майя встретиться не предлагала. Отдел готовой одежды показался Геллерту едва ли не самой остроумной шуткой из когда-либо им услышанных. Весьма низко оценивавший чувство юмора Альбуса и весьма часто старавшийся это подчеркнуть, он смеялся до слез. — Приказчица? Готовая одежда? Сквибы умеют поднять настроение.