Он был хорошим человеком

А между тем из Вустера, Ившэма и безымянного англиканского прихода (в особенности) приходили ответы: «Сведениями не располагаем«; «Данных о запрашиваемых лицах нет»; «Вашу собственную бесплатную копию Книги общественного богослужения вы можете забрать уже в этот в четверг». Геллерт нумеровал каждый лист и аккуратно складывал корреспонденцию в папку. Более того, он стал проявлять удивительное внимание к местной периодике за тысяча восемьсот девяносто первый год — как маггловской, так и магической. Причем за экземплярами последней он не считал за труд отправиться в единственную в округе библиотеку: почти десять миль в одну сторону по отвратительной дороге, не располагает копией «Строфариевых» и названа в честь Найвера В. Златоглосого — претенциозного до глупости поэта семнадцатого века, впрочем, обожаемого Батильдой. В полученных копиях он отыскивал объявления о свадьбах и похоронах, заметки про состоявшиеся и планируемые крестины, публикации генеалогических древ. Даже статьи про званый ужин в честь открытия стадиона или выход сборной округа по квиддичу во вторую лигу представлялись Геллерту невероятно интересными. Какие-то газеты сразу отправлялись в мусорное ведро; какие-то обретали рога и лапы и шли пастись к ближайшей клумбе; а кое-что Геллерт даже клеил на лист плотной бумаги — все с подчеркнутой аккуратностью, без капли суеты или спешки. — Тебе больше нечем заняться? — спрашивал Альбус. Он не видел ни малейшего смысла ни в одном из действий Геллерта и, откровенно скучая, пробегал взглядом по статье, в которой описывались до смешного наивные попытки местных недоучек обосновать, что в структуре одной из недавно ставших общепринятыми формул «сова-лорнет» допущена ошибка. [32] Вернее, ошибка, конечно, была — явным подтверждением тому служило неимоверное количество театральных биноклей с перьями и клювом, которым в антракте требовался обязательный бисквит, и целые выводки неясытей, прилетавшие к людям, чтобы им подкрутили окуляры. Считалось, что произведение массы и коэффициента V — интереснейшего, по мнению Альбуса, коэффициента, якобы равно 0, а на 0, как будто не делят — по крайней мере, так утверждали магглы. Но, похоже, что проблема заключалась в другом — и, когда Альбус был уже готов оказаться в том самом мире на кончике пера, Геллерт поднимал голову от газет: — Думай, — говорил он, — ты можешь сколь угодно пытаться устроить со мной драку, можешь оскорблять, сколько влезет. Мне от тебя нужно только, чтобы ты думал. «Как мы уже отвечали, вашу собственную бесплатную копию Книги общественного богослужения вы можете забрать уже в этот в четверг». В четверг в дверь дома Дамблдоров позвонил мешок с хламом. За мешком виднелся Геллерт Гриндельвальд. — Ты что, — прыснул Аберфорт, — рылся в мусорном ведре? — Нет, — отрезал Геллерт, — конечно, нет. Я рылся на свалке, — и довольно бесцеремонно свалил свои весьма оригинальные находки на ковер перед камином. Через некоторое время удивленным зрителям из числа Альбуса, Аберфорта и Арианы, — которой, собственно говоря, полагалось уже спать, или, по крайней мере, уж точно не спускаться в гостиную при чужих людях, — была продемонстрирована миниатюрная копия Сорочьего тупика и окрестностей, какими они выглядели в июле тысяча восемьсот девяносто первого года. Ведь именно тогда было совершено преступление, если речь идет о преступлении, конечно? Геллерт взмахнул палочкой, так, что Альбус мгновенно понял, что тот рисуется, и большая обувная коробка превратилась в Аврорат, куда пришел Персиваль Дамблдор. Кроме того, пуговицы расположились вдоль шоссе как настоящая булочная и ателье; кофейная банка с выкрашенными зеленой краской кусками картона стали домом номер семь в Сорочьем тупике. Фигурки, призванные символизировать участников событий и явно находившиеся в родстве с выпечкой Батильды, стали перемещаться туда-сюда. — Как ты это сделал? — восхитился Аберфорт. — Ты использовал оживляющий порошок?! Как?! — Наш дом! Я хочу домой! — воскликнула Ариана, — Домой, пожалуйста! — Прекрасная поделка, спасибо за потраченное время, — вздохнул Альбус. — Жаль — зря потраченное время. — Зря потраченное время? — уточнил Геллерт. — А по-моему, получилось весьма забавно, даже смешно. Смотри, смотри, твой отец оторвал ему голову! Этот маггл — смотри, что он делает с Ари... — А по-моему, — сказал Альбус, — тебе пора идти. Потом ему пришлось расстегнуть запонку и закатать рукав рубашки — настолько сильно отекло запястье. Геллерт размазывал по лицу кровь, не переставая, впрочем, ухмыляться. Умничка Ариана подмела осколки десертных блюдечек, при помощи которых свой ответ на реплику Геллерта собирался сформулировать Аберфорт. Последний вместе с Альбусом применили к Геллерту Ступефай, и Альбус не мог не заметить эту забавную синхронность. Ариана же — путавшая «вчера» и «сегодня», «право» и «лево», «можно» и «нельзя», забывавшая слова «хлеб» и «люблю», до смерти боявшаяся незнакомых людей и любой маггловской техники, неспособная сделать что-то по собственной воле, вдруг пошла на кухню и принесла лед — по пятнадцать кубиков старшему брату и случайному гостю. Который до смерти обидел ее, ее братьев, ее отца — и которому, собственно, пора было идти. И который, естественно, остался — не поднимая взгляд от кофейной банки. Отоплением в ней служили полторы щепочки, а когда они наконец сгорели, Альбус в полном молчании притащил сохранившийся у него архив за подписью QVP — он ведь питал слабость к шифрам, а особенно к шифрам на латыни. Аберфорт выругался и добавил листы, расчерченные горизонтальными полосками с квадратиками по бокам — планы обустройства тритоньего госпиталя, не иначе. Арина просто молча смотрела на огонь, и пламя было ярким и ровным, и так они и сидели втроем, угощая маленький камин несбывшимся, и никто не ругался, не кидался едой, не клял семейные и дружеские узы, не вспоминал обиды и не думал об архиве дел, рассмотренных Визенгамотом за прошедшие пять лет. Это был уникальный в своем роде вечер: такое, как известно, не может длиться вечно, и оно не длилось. Первым стряхнул с себя оцепенение Геллерт. Он посмотрел на часы и несколько смущенно объявил, что ему пора домой. И кукольный домик ожил — из камина повалил черный дым, Альбус принялся пинать ногами ни в чем не повинную инсталляцию, лицо Арианы искривила гримаса, а пальцы рук будто непроизвольно выгнулись под неестественным углом — верный признак ауры Caliginosa. На долю Аберфорта выпало метаться по комнате от окна, которое надо было открыть, чтобы не задохнуться, и у которого, конечно же, заела ручка, к сестре и обратно. — Альбус, да черт бы тебя побрал, помоги же мне! Количество чертей явно зашкаливало, однако уже к утру комната была приведена в порядок, Арина — в чувство, и — кто бы мог подумать — Геллерт и Альбус снова склонились над слегка подклеенным макетом — теперь, правда, от греха подальше его перенесли на задний двор. Они провели так не день и не два — переставляя фигурки, изучая переписку с Вустером, Ившэмом и безымянным англиканским приходом, снова переставляя фигурки, переругиваясь друг с другом, игнорируя претензии мелькавшего на заднем плане Аберфорта. «Слушайте, вообще-то в этом чертовом доме с пятницы жрать нечего! Может быть, кто-то из вас соизволит посидеть с Арианой, пока я схожу в лавку?» Игнорируя появления Батильды. «Ну надо же, какой приятный сюрприз. Я знала, что вы двое найдете общий язык!» И снова переставляли фигурки, пытаясь с определенной степенью достоверности установить личности людей, посетивших в тот вечер дом номер семь в Сорочьем тупике. «Магглов, — поправлял Геллерт, — они не люди — магглы». Альбус щурился, вспоминая вздувшиеся от влаги половицы, качели, снежинки, подносил детали к самым глазам и не был склонен принимать поспешные решения: — Питер... — не могу разобрать — тезка тому банкиру? Черт, да это его внук. И мой отец его... Нет, смотри, он женился в этом мае! Вот же объявление о свадьбе — ты сам его отложил. Получается... — Что? — спрашивал Геллерт. — Ничего, — отвечал Альбус. — Думай,— говорил Геллерт. И, в свою очередь, вел себя так, как будто опаздывал на поезд, был напористым и совершенно не терпел возражений: — Ты говоришь, что не в курсе, какие именно повреждения были нанесены магглам? Знаешь, с какой скоростью он должен был двигаться, чтобы успеть применить хотя бы Ступефай, учитывая то, что двигался он по прямой и пацаны должны были его заменить вот отсюда? — И что? — спрашивал Альбус. — Ничего, — отвечал Геллерт, — ерунда. Заботливо наклеенные на плотную бумагу вырезки из газет, прочая вернувшаяся с выпаса цветная и черно-белая периодика, фигурки, уже выучившие заданный маршрут и больше не нуждавшиеся в инструкциях — картина преступления, однажды вечером совершенного в Сорочьем переулке, была восстановлена в деталях. И Геллерта будто укусили болотные огни Батильды. — Просто идеально, — веселился он, — это же лучшее преступление в лучшем из миров! Невинные магглы пали жертвой обезумевшего волшебника! Подумать только, они были совершенно беззащитные перед этим чудовищем! Страшно представить, что только натерпелись эти несчастные в последние минуты своей недолгой жизни! Но общество не позволит закрыть глаза на столь вопиющее нарушение прав магглов! И убийца пойман и отбывает заслуженное наказание! А что же несчастные жертвы? Посмотрим... Один из убитых на днях женился на дочери пастора. Второго арестовали за проведение абортов — нет, смотри, вот, тут и приглашения на свадьбу, и... а третий убитый год назад поступил на службу в Адмиралтейство! Неплохо для мертвецов, да? Альбус, тебе должно это понравиться — преступление не совершено, но тому, кто подошел на роль преступника, жизнь сломана — да и всей его семье тоже. — Катись к дьяволу, — сказал Альбус, который днем ранее внимательно рассмотрел документацию, чтобы тут же найти как минимум две нестыковки, и взмахнул палочкой. Макет вспыхнул синим пламенем. — Огоньки, огоньки! — донеслись с веранды радостные крики Арианы. В тот же вечер, мучимый попеременно страхом, внушаемым мыслью, что Геллерт был прав, и здоровым скепсисом, Альбус постучался в дверь дома Батильды Бэгшот. Геллерт даже не удивился — он просто продолжил разговор на интересующую его тему: — Как ты можешь так заступаться за тех, кто сделал это с вами? — Что именно? — ровно отозвался Альбус и кулак его сам собой сжался, благо Альбус так торопился, что не застегнул одну запонку, и теперь длинноватые рукава делали этот жест не таким заметным. — С нами, — исправился Геллерт, приветливо улыбнувшись и протянув Альбусу миску с малиной. Кулак пришлось разжать. Батильда на заднем дворе гоняла дикую землянику, и ее крики добавляли обстановке уюта. — С вами? — насмешливо уточнил Альбус. — Ты сам любишь цитировать «Молот ведьм». — Ах, это, — Альбус расслабился и, наконец, ощутил вкус малины. — Скажем прямо, те, кого называли ведьмами, тоже не были образчиком поведения приятного во всех отношениях. Каждый защищается как может. Я даже удивлен, что ты не завел эту волынку еще месяц назад. — Защищаться, сжигая толпы безграмотных девиц, которые что-то смыслили в зельях? Или даже не смыслили. Анна Гельди [33] была магглой — и это доказано еще пятьдесят лет назад. Речь о магическом сообществе, конечно же. Да половина осужденных были магглами. — Магглы жгли магглов, тебе точно до этого нет никакого дела, — малина и терпение Альбуса подходили к концу. — Я удивлен, что тебе нет никакого дела. Ты же у нас обычно жалеешь... — Тритончиков, да. — Они по-прежнему находятся на уровне пятнадцатого века. И боятся не меньше. Думаешь, такие суды закончились только потому, что мы решили забиться в норы, как шелудивые псы? Одно-единственное нарушение Статута, которое попадет в газеты — и вот вам Второй Салем, второй Аррас. [34] Потому что мы позволяем помыкать нами тем, кто ничего не смыслит... ни в чем. Их просто больше — и это единственное, чем они действительно могут похвастаться. — Скажи это тем, кто спроектировал и построил твой корабль, на котором ты приплыл в Англию, — вздохнул Альбус, прожевав последнюю ягодку. — Чертовски неудобный способ перемещения. Если бы маги внимательно и предметно изучали возможности аппарации и портключей вместо того, чтобы неделями торчать на богом забытом корыте посреди океана, нам были бы не нужны маггловские корабли, что уж говорить про другие их способы передвижения. Они тормозят наше развитие. И да, кстати, еще они могут похвастаться такими защитниками, как ты. Не те ли защитники когда-то осудили твоего отца? — Сомневаюсь, что твои выкладки верны. Жаль, конечно, что ты столько времени и сил потратил, но отыскать людей, имен которых мы толком не знаем и которые остались где-то в другом городе восемь лет назад... Тут очень просто выдать желаемое за действительное. Осталось понять почему, — Альбус, произносивший свою тираду на одном дыхании, был вынужден прерваться, чтобы набрать воздуха, — почему ты так жаждешь доказать именно эту теорию! И тут Геллерт рассмеялся, словно услышал что-то донельзя забавное, и, цедя слова, с неожиданным презрением произнес: — Потому что это очевидно, и нужно быть совершеннейшим идиотом, чтобы не понимать, не видеть, что происходит в нашем мире. Ты мне Батильду цитируешь пару раз в сутки. Вспомни тысяча семьсот семьдесят пятый. Считается — во многом благодаря утвержденным Министерством Магии учебникам моей любезной тетушки — что ваш достопочтенный Министр Магии Максимилиан Крауди обезвредил опасное сообщество магов, которые планировали антимаггловские выступления и нападения, за что его спустя пару лет жестоко убили чистокровные твари. Даже я, приезжий, вполне способен оценить ситуацию в целом. Магглы воюют всю свою жалкую историю, истребляя себе подобных миллионами. Разумеется, уже не с помощью дубинок или даже мечей. Про Баварское наследство ты не слышал, но да ладно, но вот, например, в те самые годы, когда Крауди трудился на благо общества, МАКУСА выставила счет всему европейскому конклаву магов за то, что те отказались гибнуть в войне за их Независимость. [35] Независимость магглов то есть. Я даже разбираться не хочу, кто там от кого перестал зависеть. Были мечи, на замену им пришло огнестрельное оружие, от которого не всегда возможно укрыться с помощью Протего, как говорят. Автомобили. Это мерзкие, вонючие самоходные повозки, которые заполоняют наш мир. Маггловские исследователи, которые, получив новые изобретения, лезут туда, куда их никто не звал, подбираются к нашим заповедникам. А живучие как тараканы журналисты, которые горят желанием сфотографировать хоть что-нибудь необычное. Нас выживают, словно крыс, наши школы находятся только в неприступных районах, четырежды зачарованных от магглов, наши поселения теснятся на окраинах их городов. Они же только пожирают этот мир и гадят. Магия никогда не сможет нанести столько вреда. Даже, как ты выражаешься, «темная», хотя, конечно же, не можешь дать мне определения темной магии. Только не цитируй учебники, мы с тобой уже определили их как бредовые. Думаешь, нельзя понять чистокровного мага, который не хочет впускать в свой мир это тараканье племя? И что ему ответит общество? Что он потенциально опасен. А то и не потенциально. С момента последнего антимаггловского выступления в Англии прошел век, который принес только увеличение численности этих тараканов и новые опасности, исходящие от них. События имеют свойство повторяться, напряжение вновь растет, а ваше Министерство сейчас вполне тянет на «промаггловское». Как ты думаешь, зачем в такой ситуации сажать якобы за убийство твоего отца? Да еще с такой шумихой. Я же читал газеты тех лет. И ты их зачитал до дыр. Про те же прения в Визенгамоте. Очередной монстр, покусившийся на слабых, невинных тритончиков. Кто-нибудь вспомнил про твою сестру? Показательные казни существовали за сотни лет до нас, Альбус. И их время еще не прошло. Особенно когда так удачно подвернулся перепуганный отец из маленького городка на окраине цивилизованного мира. Как и время очередного Салема вполне может наступить. Благодаря таким, как ты. Альбус замер на месте с совершенно ошалелым видом. Его буквально трясло — даже не столько от смысла услышанного, этот смысл еще только предстояло осознавать позднее, сколько от самих интонаций Геллерта. Уверенный, спокойный, считающий все происходящее чрезвычайно забавным зрелищем, устроенным исключительно для его, Геллерта, развлечения — вот таким Альбус знал человека, которому за эти уже почти два месяца сказал больше слов, чем собственным брату и сестре вместе взятым — за всю жизнь. Альбус не думал, что его может в действительности что-то по-настоящему волновать — оказалось, может, и еще как.