За три дня до Рождества

      Жарко – это слово возникало в затуманенном сознании снова и снова, вызывая желание вдохнуть глубже, но ничего не выходило – воздух был горячим, вязким и душным со странным кисло – сладким привкусом дыма. Этот запах, или вкус мгновенно смешался с чем-то иным, знакомым и привычным, перед глазами мелькнула серая, бревенчатая стена, дрожащие пальцы потянулись, вытерли со лба холодную, крупную испарину и чей-то едва слышимый голос что-то произнес – тихо и слабо. Что-то очень знакомое, такое, отчего дрогнула душа. Едкий привкус дыма вернулся снова, сознание пыталось заставить пальцы потянуться к вороту и страх оттого, что руки не слушаются, больно стукнул в виски. Страх рос, превращаясь в панику и безвольные, ослабевшие пальцы послушались – тонкая ткань поддалась, послышался треск и другой – частый и дробный звук извне, разбудил охваченный мороком мозг.       К горлу подступила тошнота, словно этот мерзкий, убийственный кисло-сладкий запах тления пробрался внутрь, и Анна открыла глаза. Взгляд никак не мог четко уловить фокус – перед глазами все плыло, голова кружилась, и подняться не получилось. Получилось лишь слабо шевельнуться, тело отказывалось слушаться, и страх вернулся снова. Это уже не было паникой, мозг, каким бы плавающим и зыбким ни было сознание, начал понимать происходящее.       Дышать – это слово возникло ниоткуда, сознание не смогло собрать из хаотично плавающих слов ничего, кроме одного – желания жить. Это было не мыслью, а неким ощущением, инстинктом, возникшим и уже не ушедшим. До окна дотянуться было сложно – эти несколько сантиметров до подоконника давались с трудом, но она упорно тянулась слабеющими руками и, наконец, ухватилась за створку, потянув ее на себя. Рама подалась легко и воля, не пытаясь искать объяснения этой странности, действуя по наитию, заставила руку протиснуться в узкую щель и толкнуть раму от себя. Холодный воздух ворвался, взрывая легкие, но тело инстинктивно рванулось навстречу жизни.       В лицо полетело холодное, колючее и по телу пробежала дрожь. Взгляд, наконец, приобрел четкость и разум смог оценить то, что видел.       За распахнувшимся окном, бесновалась метель. Она металась в темном, пустом, тусклом небе белыми, рваными клочьями, пролетала мимо, возвращаясь, бросалась в окно и старые петли скрипели на ветру.       Еще один порыв и это размозжит мне череп – эта, первая осознанная мысль, была длинной, и инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем Анна додумала – ладони оттолкнулись от подоконника и непослушное, неповоротливое, словно чужое, тело, неловко упало на постель.       Окно с громким треском захлопнулось, распахнулось снова, стекло тонко взвизгнуло, послышался резкий хруст, и звон осколков отозвался уже где-то далеко внизу – тише и глуше. Пальцы дрожали крупной дрожью, слабость не давала пошевелить рукой, но дышать стало легче. Делать это приходилось коротко, так, чтобы звон в ушах не становился громче и больно не бил в виски, но она попыталась подняться, сесть прямо и опустить ноги на пол.       Ступни стукнулись об пол, как чужие, но холод крашеных досок, Анна ощутила. Из окна в спину бил ветер – ледяной и пронизывающий насквозь, но он был нужен ей сейчас – каким бы холодным он ни был, он нес жизнь.       Нужно выбраться отсюда – решить оказалось проще, чем сделать – тело слушалось с трудом, она закусила губу, превозмогая слабость и осторожно, изо всех сил стараясь удержать себя в сознании, поднялась и попыталась шагнуть к двери. Шаг получился коротким, странно коротким и шатким, словно то, что виделось разумом, не совпадало с тем, что происходило с телом. Руки бессознательно взлетели, сохраняя равновесие в качнувшемся теле и сознании и прежде, чем уйти, оно успело уловить – дверь, до которой она никак не могла добраться, распахнулась и знакомый, родной голос прозвучал, как сигнал спасения – Боже мой, Анюта…что здесь… - Боже мой, боже мой, Витенька, неужели же Олимпиада верно говорит, я поверить не могу, что же нам…- громкий шепот звучал растерянно и потерянно, но его бесцеремонно оборвали. - Глупости она говорит, это нелепая случайность, эти…домыслы, вздор и чепуха, Анна…неспособна на…подобные крайности – последние слова, не сдержавшись, Виктор Иванович Миронов произнес громче и, спохватившись, снова понизил тон, он стал мягче, но звучал не менее взволнованно – Пойдем…ей нужно отдохнуть, ты же слышала, что сказал фельдшер и…Маша, уйми свою сестру, ей Богу, я за себя не ручаюсь.       Голоса удалялись, но в тишине звучали отчетливо и их не заглушил даже звук шагов. - Ты думаешь, это вздор…я не поняла, почему же Александр Францевич сам не приехал…я, конечно, поговорю с Олимпиадой, но…- Мария Тимофеевна словно размышляла вслух и размышления эти были хаотичны. - Никаких « но», она, помнится, уезжать собиралась, я уж и не знаю, ты намекни ей как-то…аккуратно об этом…А доктор не смог, какие-то срочные полицейские дела, я не вник, не до того было, знаешь ли. - Как ты думаешь, что Анна искала там…если искала, ты же видел…господи и как же она могла на такое решиться…что же теперь и печи не топить… - Все, все, договорим позже, все обошлось, это главное.       Сквозь ресницы она видела, как отец мягко взял маму за плечо и, распахнув перед ней дверь, вывел из комнаты. Дверь скрипнула, плотно затворяясь, снова послышались голоса, шаги, и все смолкло. Взгляд заскользил по стенам, обстановке и Анна догадалась, где она.       Эта маленькая гостевая спальня на первом этаже, использовалась по назначению редко. Когда-то давно, здесь гостила бабушка Ангелина, кто-то еще, но со временем гостей становилось все меньше, и комната последние годы пустовала.       Взгляд задержался на каминной полке и застыл – там, на стене, в простенке между каминной трубой и окном, в светлой, овальной рамке, сияла под стеклом белая, бумажная снежинка. Эта странная инсталляция приковала взгляд и Анна, не задумываясь, откинула одеяло, сделала несколько неуверенных шагов и, уже глядя на дело рук своих вблизи, осознала, что не заметила того, что слабости больше нет. Это понимание вызвало странное чувство – она словно не была этому рада, сознание просто равнодушно отметило этот факт, но ликование не явилось. Стекло в раме было пыльным, теперь это было явно заметно, и Анна еще раз огляделась вокруг.       В комнате было чисто, но теперь стало очевидно, что прибрались здесь наспех – пыль смахнули далеко не везде, шторы были заменены на то, что подвернулось под руку – слишком тонкие для зимы и в углу, забытая в суете, стояла, свернутая валиком, перина.       Снежинка, вырезанная и подаренная бабушке много лет назад, уже не занимала мысли, лишь больно отозвавшись иным – короткой мыслью в четыре слова – через три дня Рождество – и это, тоже не вызвало ничего, кроме простого и понятного – отсчета времени.       Тихий, знакомый звук заставил вздрогнуть и отвлек от больного – Анна перевела взгляд и поразилась – часы на каминной полке отсчитали три пополудни. Сквозь щель в шторах с улицы сочился смутный свет, она шагнула к окну и сдвинула тонкую ткань – за окном был ясный, морозный день. Солнце уже уходило, но ранние декабрьские сумерки еще не пришли. Это окно так же, как окно ее спальни там, наверху, выходило на задний двор. Стекло внешней рамы внизу было подернуто плотным морозным узором, выше он был изысканнее и прозрачней, а с середины стекло было чистым, и внешний мир просматривался ясно.       Вчерашней метели простыл и след – заиндевевшие деревья стояли, раскинув белые, покрытые пушистым инеем, ветки, скованные внезапно пришедшим морозом, словно волшебством.       Разглядеть то, что было сразу за окном – дорожку вдоль дома и тропинку к задним воротам, было невозможно и, действуя по наитию, почти бессознательно, пальцы повернули защелку. Анна плохо помнила события прошлой ночи, но сейчас, не раздумывая, делала то, что делала. С верхней защелкой пришлось повозиться, подтянув стул и, встав на цыпочки на узком подоконнике, но она справилась. Анна делала это машинально, не думая ни о чем, просто зная, что поступает верно, и, не задумываясь о том, насколько это странно даже для нее. Окно распахнулось, лицо обожгло морозным и ледяным, мысли, наконец, явились и разум заработал, как прежде – легко и четко.       Анна нечетко помнила произошедшее, но какое-то беспокойство, что-то за гранью логики и здравого смысла заставляло делать то, что она делала. Метель, ударившую в лицо, она помнила и то, что сейчас видел взор, поразило. Дыхание на мгновение перехватило, и кашель подступил так внезапно, что слезы брызнули из глаз. Он никак не унимался, вызывая какие-то смутные, темные воспоминания, но она упрямо вглядывалась в то, что видела, смахивая холодные, словно замерзающие на морозе, слезы.       Прошлой ночью метель сменил ветер, это было видно по всему – он неистовствовал настолько свирепо, сменяя погоду, что выдул все, что натворила метель – вдоль дома образовалась широкая, почти ровная, белая промоина от самой стены и логика четко считывала то, что видел взгляд.       Под окном спальни, той, ее спальни, наверху, четко виднелась большая, гладко выметенная, бесформенная вмятина и чуть дальше, ближе к стене, вели следы. Их было всего три – дальше кто-то шел уже вдоль самой стены и на тонком, выметенном ветром, слое, следы виделись слабо, но то, что они остановились перед окном, из которого она смотрела, Анна поняла ясно. Взгляд скользнул вправо, к углу и здесь, куда ветер не смог долететь, тоже были следы. По этим бесформенным, сглаженным ветром и снегом, вмятинам, было неясно их направление, но виделись они отчетливо. Не пришло ни страха, ни паники, Анна осторожно закрыла окно и только мгновением позже, задернув шторы, ощутила озноб. Теперь то, что она слышала несколькими минутами раньше, обрело иной смысл то, что смутно помнилось, увиделось в другом свете, и воспоминание о том, что сказала мама, вызвало новую волну непонятного, больного беспокойства. « Что Анна искала там» - эти четыре слова припомнились ярко и времени на размышления не осталось. Взгляд снова заскользил по комнате, и Анна метнулась к шифоньеру.       Все ее вещи были здесь – с какой бы скоростью не наводили здесь порядок, вещи снести вниз успели – облегченный вздох сорвался с губ и взгляд легко нашел то, что искал – зимнее синее платье с белым воротничком. Руки уже не дрожали, разум логично пытался оценить то, что видел, силясь вспомнить то, о чем забыл, изо всех сил стараясь не поддаться панике и не позволить ей одержать верх.       Волосы приводить в порядок было некогда, но мысль о том, что прокрасться в спальню незамеченной может не получиться, заставила сделать и это. Гребень путался, но через пару минут, взглянув на себя в старое, мутноватое зеркало, она поняла, что справилась. Бледноватое лицо с серыми тенями под глазами не казалось здоровым, но общий вид показался вполне сносным. Дверь этой маленькой гостевой спальни выходила в гостиную, что было крайне неудобно, но выхода другого не было – Анна замерла на мгновение, прислушиваясь, вышла за порог и выдохнула – в гостиной было пусто.       Наряженная елка без зажженных свечей смотрелась сиротливо, не создавая ощущения предстоящего торжества. В этот год, попирая все мыслимые и немыслимые традиции, елку нарядили за пять дней до Рождества, и Анна знала, почему. Родителям очень хотелось отвлечь ее от грустного и тяжелого, но все вышло не слишком весело – отец, забывшись, упомянул полицмейстера и полицию, и шутка обернулась ударом.        В тот вечер Анна изо всех сил старалась скрыть боль, заставить родных поверить в то, что все уходит и ей это почти удалось, если бы не неудачная папина шутка. Взять себя в руки тогда не получилось, она поднялась наверх и долго не могла уснуть – в эту ночь вернулось все, воспоминания сменялись быстро, как картинки в калейдоскопе и она не заметила, как пришел сон, избавивший, наконец, измученное сознание от боли, но пробуждение среди ночи оказалось страшнее воспоминаний. Призрак Разумовского явился сам, без зова и предупреждения, испугав ее до ужаса своим видом – в первые, страшные мгновения ей показалось, что у залитого лунным светом окна, стоит Яков, но ужас сменился иным, как только она узнала князя – пониманием того, что там, за чертой, Якова нет.       Все эти мысли, роем, теснясь и путаясь, пролетели и замерли, как только Анна осознала, что в размышлениях не заметила, как добралась до лестницы. Двери в столовую были плотно закрыты, слышались голоса, звон посуды и она, неслышно ступая, поднялась наверх. Дверь не скрипнула, отворившись и, уже прикрыв ее за собой, Анна перевела дыхание.       В спальне было холодно, ни штор, ни вуали на окне не было и память обрывками начала возвращать то, что забыла – порывы ветра, снег, летящий в лицо и далекий звон разбившегося стекла. Однако, не это было главным и занимало мысли, взгляд заскользил по комнате и теперь стало понятно, о чем говорила мама, поминая о поисках – здесь царил беспорядок.       Из комода были вынуты ящики и то, что их содержимое сейчас было сложено на столе, говорило об одном – ночью все это лежало на полу. Анна не могла сейчас оценить всего, но после всего, что она услышала, вспомнила и увидела под окнами, уже не вызывало сомнений в одном – ночью здесь кто-то был.       Этот кто-то поднялся наверх до того, как она пришла сюда, подождал, пока она уснет, задвинул заслонку и начал обыск. Он успел убраться прежде, чем угар начал делать свое черное дело, или сделал что-то иначе, но какое-то время выжидал. Теперь, понимая яснее, как именно все произошло, Анна содрогнулась. Этот человек удостоверился в том, что она не проснется, видимо, потрепав по щеке либо посчитав пульс, хладнокровно переступил через нее, открыл окно и спрыгнул вниз.       Если повиснуть на руках, здесь не так уж и высоко – эта мысль заключила все, что касалось того, что произошло в некое не до конца ясное, но более или менее логическое кольцо и словно отрезало это на время. Анна была уверена в том, что именно искал убийца, как была уверена и в том, что он этого не нашел. Она легко подлетела к шифоньеру, опустилась на колени и запустила пальцы в тонкую щель между ковром и дном – ножек у шифоньера на было, вместо них были короткие деревянные выступы и ковер, плотно прилегая вдоль, закрывал эту узкую щель наглухо, так, что казалось, ее и не существовало. Пальцы нащупали твердую картонную поверхность и вытянули на свет то, что было спрятано.       Эта проклятая папка, из-за которой случилось все, что случилось, была нетронута. Тканевые ленточки, завязанные в бант два дня назад, легко поддались, и перед глазами оказался, лежащий поверх листов, исписанных графиками и формулами – белый, сложенный вдвое, лист.       Два дня назад, после того, как ушел призрак князя, и пришло понимание о том, что Яков жив, она прочла содержимое этой папки и убрала ее сюда, под шифоньер. Интуиция ли толкнула ее или вернувшийся таким страшным образом, дар, она не знала, но два дня посвятила тому, чтобы попытаться понять, что делать теперь.       Резкий и тихий звук в абсолютной тишине прозвучал громче, чем был на самом деле – где-то внизу хлопнула дверь и вслед за этим звуком послышались взволнованные голоса. Раздумывать о том, что делать именно сейчас, стало недосуг – пальцы проворно расстегнули крючки на платье, листы сложились, спрятав внутри страшного, дышащего кровью, светлое – дышащее любовью и все это спряталось под снова застегнутыми крючками. Планочка, скрывающая крючки, чуть топорщилась, но, стоило провести ладонями и вытянуть ткань вперед, как все стало, как было. Анна шагнула к зеркалу, провела от кокетки до талии, ощутив под пальцами нечто плотное, повернулась бочком, оглядывая себя со стороны, и выдохнула с облегчением – внешне ничего заметно не было. За эти дни она изменилась - похудела и осунулась и это синее платьице с белым воротничком – теплое и плотное, даже с содержанием папки на солнечном сплетении, сидело, как влитое. …Голоса внизу слышались уже глуше – словно удаляясь, пальцы на мгновение снова застыли на бумагах под тканью, взгляд скользнул к окну и внезапно что-то изменилось – стало жарко, душно, кисло- сладкий запах словно разлился внутри, затуманивая сознание, перед глазами мелькнула серая, бревенчатая стена, дрожащие пальцы, словно чужие, с усилием стерли со лба крупный, горячий выпот и с сухих губ слетело беспокойное и шелестящее, тихое и едва различимое – Анна... Чья-то тень мелькнула на серой стене расплывчатым, неясным пятном и ясный голос строго бросил, коротко и властно – Охраняй!... - Аннушка! Ну что же ты с нами делаешь! – свет ворвался в сознание вместе с восклицанием и совсем близко оказались знакомые, родные глаза – Анюта, что такое…случилось что-то…на тебе лица нет…- это было сказано уже тихо и Анна прижалась лбом к отцовскому плечу, пытаясь придти в себя. - Да что же это такое, неужели снова, господи – мамин тон звучал испуганно, потерянно, но легкий отзвук раздражения и страха прозвучал отчетливо. Разум лихорадочно пытался уяснить то, что видел только что, и робкая надежда еще не породила радости, но уже дала понять, что делать дальше. - Не волнуйся, мама, все в порядке со мной, просто…я проснулась и обнаружила, что вы…забыли вернуть мне это. Фраза была длинной, сочинялась на ходу, но к концу ее, голос звучал уже уверенно – Анна выскользнула из-под рук отца и, шагнув к столу, подхватила то, что подвернулось и уже ступая к зеркалу, добавила, насколько вышло, легче, через плечо: - Я слышала, вы обедали…я не очень хорошо помню, что вчера произошло, но…ужасно проголодалась…и, нужно же, привести себя в порядок – с этими словами она подколола волосы той самой заколкой, которую еще два дня назад не могла заставить себя взять в руки и обернулась.       Родители стояли, застыв в странном напряжении и выражения их лиц, было разным – Виктор Иванович смотрел с сочувствием и болью, но на лице Марии Тимофеевны яснее всех иных эмоций, читался страх. Она явно переусердствовала с показной легкостью, сейчас, глядя на бледные лица родителей, Анна поняла, насколько все это выглядело странно, если не глупо. Лицо полыхнуло от неловкости, она отвела глаза и проговорила уже иным тоном, тише и спокойнее, не глядя в лица: - Я испугала вас вчера…кажется, я сама испугалась, но мне правда, лучше…что сказала полиция? - Какая полиция, ты о чем, девочка…пойдем, чаю выпьем, ты, кажется, обедать хотела? – Анна взглянула матери в глаза и едва не отшатнулась – выражение лица Марии Тимофеевны соответствовало тону. Так говорят и смотрят на тяжелобольных или…на душевнобольных – эта мысль вызвала растерянность. Она растерялась оттого, что знала, что права, но совершенно не знала, как реагировать на такое и попыталась поймать взгляд отца, но Виктор Иванович лишь пожал плечами и высоко поднял брови. Мама, обняв за плечи, продолжала тянуть к двери, но этот жест и это выражение на лице отца, отпустило растерянность – хоть кто-то, похоже, был на ее стороне.       Она позволила маме вывести себя из комнаты и, уже спускаясь по лестнице, поняла, о чем еще они говорили тогда, в спальне, думая, что она их не слышит. Они говорили именно о душевной болезни, судя по тому, что и как они говорили тогда, это соответствовало тому, что она видела пару минут назад – отец не верил и раздражался, а мама…мама, если и не была уверена, но было кому ее в этом уверить – упоминание тетушки Олимпиады было в более чем понятном ключе. И стало ясно еще одно – они посчитали, что все, что случилось ночью, она сделала намеренно, с помутненным рассудком. – Что же я сделала, что, нет, я не могу не помнить такого, они ошибаются, снова ошибаются и не верят…и не поверят – Анна не знала, как относится к тому, что уяснила для себя только что, но с последним шагом со ступени, стало ясно одно – говорить о полиции, следах, подозрениях и прочем – бессмысленно. Как и упоминать о том, что сейчас я видела Якова – она остановилась так резко, что пошатнулась, бессознательно прижав пальцы к губам – сама того не сознавая, она мысленно облекла в слова то, что видела там, у пустого, замороженного окна. Мысли полетели, быстро и торопливо, все яснее и стремительней и понимание, наконец, пришло : она видела это ночью, видела и забыла – последние события сейчас и борьба за собственную жизнь ночью, вытеснили из памяти это, промелькнувшее в задурманенном сознании, но оно упрямо явилось снова – в более четком и ясном виде. Это не со своего лба она стирала болезненную, жаркую испарину и не ее взгляд мутно скользил по серой, бревенчатой стене – вселенная непостижимым образом послала ее отлетающую душу туда, к нему и показала все его глазами. Теперь она вспомнила и там, во сне, она слышала это странное, едва различимое – « Анна...» и это тогда тоже толкнуло ускользающее в небытие сознание к пробуждению, но слова: « Охраняй!», она не слышала ночью, в этом она была уверена. - Что такое? Аня…ты…видишь что-то?! – тон был ровно таким, как пару минут назад и пальцы устало скользнули по лицу. И это также выглядит не лучшим образом – это воспоминание явилось некстати и только усугубило ситуацию – это было понятно, даже не оборачиваясь. Говорить что-то, похожее на то, что уже было сказано, было глупо и решение пришло само – лучше промолчать. Промолчать и попытаться оценить глубину проблемы со стороны. Ни есть, ни чаю, не хотелось совсем. Хотелось одеться, выйти из полного страха и непонимания дома на мороз, понять, что видела и отыскать, во что бы то ни было того, чей взгляд скользил по серой, бревенчатой стене, явно не понимая того, что видит перед собой. Что видит и о чем говорит – все эти мысли теснились, мешали друг другу, но все, до единой, были правы. Правы во всем, даже в том, что пронеслось в сознании мимолетно, но вспомнилось теперь – отлетающая душа – эти два слова вспомнились ярко и темная, тяжелая волна ужаса, на мгновение, парализовала. Тот, последний, страшный сон, сон, о котором ей хотелось забыть и не вспоминать, начал сбываться сейчас, пять дней спустя. Тогда она металась по городу, думая о том, что это был вовсе не сон, а видение, что нечто показало ей то, что происходило в реальном времени и жизнь или смерть Якова зависела от нее сию секунду, но эти, сегодняшние, последние события поставили под сомнение все. До явления призрака князя, она была почти уверена в том, что все потеряно – после всех потрясений и разочарований пришло опустошение, но появление Разумовского со своей дикой, жестокой шуткой, изменило все. Яков не пришел на ее зов той ночью, это дало робкую надежду, но сомнения все равно грызли душу – что, если он погиб, но не хочет прийти, оберегая и жалея ее, как делал всегда. Сейчас все было иначе, все изменилось еще ночью, но поняла она это только сейчас. Нужно взять себя в руки, взять и не подавать вида – эта мысль отогнала ужас и растерянность и поставила все на свои места. Взгляд скользнул вниз, задержался на чашке перед собой, и Анна с неудовольствием отметила, что снова позволила себе забыться – она не заметила, как опустилась на стул, не отметила, что перед ней поставили чайную пару, и не слышала, говорил ли о чем-то хоть кто-то. Все сидели за столом, никто не смотрел друг на друга, в воздухе висела мутная, напряженная тишина и чай, подгоняемый ложкой, уже закрутился в глубокий, стремительный, водоворот. Все, хватит, времени нет – эта неясная, нечетко выраженная мысль была окончательной. Она подвело итог всем догадкам, воспоминаниям и размышлениям и четко сформулировало решение – уйти и разыскать.       Объясняться, пытаться переубеждать, доказывать и спорить, было бессмысленно. На это не было сил, желания, но самое главное было не в этом – не было времени. Ужас ушел, уступив место беспокойству и надежде и, с каждой секундой, беспокойство становилось острее, а надежда снова начинала ускользать. Анне хотелось встать и уйти, сейчас, немедленно, не теряя ни секунды, но делать этого было нельзя – учитывая то, о чем она догадалась только что, это могло послужить препятствием, ее просто могли запереть в доме. Запереть, ради безопасности – эта фраза, пролетевшая за мгновение, разбудила одно, единственное воспоминание. Анна запретила себе вспоминать. Запретила ради того, чтобы не сойти с ума, но это явилось само, разрушив запрет и указав выход.       Когда-то давно, Штольман вероломно обманул ее, заперев в собственном кабинете, уперевшись в свою вечную идею о ее безопасности, но сейчас это воспоминание не вызвало боли, напротив – Анна улыбнулась. Теперь она знала, каким образом она выйдет из дома, все вопросы об объяснениях отпали чуть раньше, и оставалось лишь усыпить бдительность родных, попытавшись между этим, выяснить нечто полезное. В руки себя взять удалось – мысль о том, что дорога каждая минута, постоянно подавала сигнал, так, словно где-то внутри заработал некий тайный, но четкий механизм, ведущий отсчет, но спешить настолько, чтобы все испортить, было нельзя. - Я слышала, Александр Францевич не был, что за полицейские дела? – тон прозвучал легко, даже слишком легко и Анна, заволновавшись, звякнула ложкой о блюдце и, не зная, как скрыть волнение, потянулась за пирожком и услышала растерянный тон Виктора Ивановича: - Он не смог…я не стал расспрашивать, что-то срочное, ты разве… - Мы можем не говорить о полиции…Господи, Аннушка, ты..помнишь, что вчера случилось? – Мария Тимофеевна говорила осторожно, Анна подняла глаза и спокойно встретила обеспокоенный взгляд матери: - Я прекрасно помню, мама, я рано ушла и тотчас легла, даже свечи не гасила, а…Григорий что говорит?       Она не хотела касаться этой темы. Все помнилось смутно, но что-то она помнила, и что-то стало понятно из этих обрывков воспоминаний и разговоров. Кто-то проник в дом и закрыл печную трубу до того, как погасли угли. Кто-то, кто устроил обыск и ушел через окно, уверенный в том, что она уже не проснется и, касаться этой темы означало лишь потерять время. За последние дни обозначилось много тем, которых старались не касаться, но сейчас мама сама нарушила этот негласный нейтралитет, заговорив о том, о чем заговорить не могла, как не смогла и ответить на простой вопрос. - Григорий банально проспал и в этом…странность. Уверяет, что не поднимался и ничего не делал. Я его добудиться не мог, за доктором ехать, насилу растолкал. Анна слушала внешне спокойное объяснение отца, но во взгляде смогла уловить иное – нечто обеспокоенное и неуверенное. Он говорил все это спокойным, доброжелательным тоном, но выражение его лица не соответствовало тому, что слышалось. - Так он же объяснился, что ж на ровном месте огород-то городить. Голова болела у него, выпил незнамо что, да и уснул. И не мудрено, погодка-то, прости господи, вчера оттепель, после – метель, а нынче мороз-то какой, я сама полдня мигренью мучалась, да не выспавшись…другое здесь…ты бы, Нюшенька… О чем важном из всей этой многословной, сбивчивой речи, хотела заявить Олимпиада Тимофеевна, Анна догадалась моментально. Разговаривать и вступать в спор с тетей сейчас было немыслимо: время уходило, словно песок сквозь пальцы, и разум ухватился за единственное, выхватив это ценное из этой путаной речи. - Вы..простите меня, я, похоже…что-то мне нехорошо – как только последнее слово слетело с губ, нехорошо стало на самом деле – к горлу снова подступил, неизвестно откуда взявшийся, кисло- сладкий привкус и кашель – сухой и надрывный, не дал сказать ни слова. - Господи, ну вот снова – послышалось восклицание мамы, все задвигались, засуетились, а она никак не могла унять этот отвратительный, сухой, раздражающий легкие, кашель. Тело содрогнулось в последний раз и Анна, тяжело дыша, смутно увидела разлитый по скатерти чай и лежащую на боку, чашку. Она даже не заметила, как поднялась на ноги и оперлась ладонями о стол. Руки дрожали, дышать приходилось коротко, и каждый вдох отдавался болью. Теплые ладони, тяжесть которых она ощутила только сейчас, переместилась с согнутой спины на плечи и Анна снова уткнулась лбом в отцовское плечо. - Ну, ну, вот и все, фельдшер предупредил, что такие приступы могут повторяться еще…какое-то время. Пойдем, милая, тебе нужно прилечь – отец осторожно, но крепко, прижал ее к себе и повел на выход. Где-то вдалеке уже хлопали двери, слышался топот ног, и Анна мгновенно вспомнилось то, что было несколькими часами назад. Этот дикий, надсадный кашель, взволнованные возгласы и беспорядочное хлопанье дверей – эти звуки вызвали из памяти то, о чем забылось. Говорить она не могла, но боль из груди с каждым шагом уходила, успокаиваясь, давая вдохнуть глубже и проясняя сознание. - Я…поговорить хотел с тобой, сам, но теперь… отложим это до утра. Не говори ничего, я знаю, о чем ты хочешь знать. Мне и самому кажется странным, но…не думай ни о чем, просто постарайся заснуть, а я прослежу, чтобы тебе никто не мешал… - Анна кивнула, давая понять, что слышит и понимает то, о чем ей пытается сказать отец и он, все еще прижимая ее голову к своему плечу, добавил совсем тихо – Вот и хорошо. - Быть может за доктором послать снова, Витя? – мама была уже рядом, в спальне и Анна с облегчением опустилась на подушки. Отец наклонился, глядя ей в лицо, попытался улыбнуться и послышался третий, уже возмущенный тон: - Да как же ей дышать-то, в этаком виде, ну-ка… Эти слова прозвучали с присущим тетушке бесцеремонностью и энтузиазмом, мгновенно вызвали страх и пальцы вцепились в ускользающую ткань рукавов: - Нет, я не хочу, оставьте….- голос был сиплым, едва слышным, но отец отреагировал моментально. Он просто кивнул ей, осторожно отпустил ее руки и стремительно обернулся: - Выйдите вон!! Такого тона своего отца Анна не слышала никогда – в голосе звенел металл, раздражение было велико и казалось, что если в ответ на этот короткий, четкий приказ, последуют возражения – полетят искры. Возражений не последовало. Послышался звук шагов, шорох юбок, скрип двери и отец, уже усаживаясь на край постели и накрыв ее пледом, произнес: – Прости, не смог сдержаться, устал. Ты спи, отдыхай, мы поговорим завтра. Анна прикрыла глаза – она не могла сейчас смотреть в глаза отцу, он всегда, почти всегда, видел ее насквозь, и сейчас она не могла позволить себе, чтобы он догадался. Теплые губы легко коснулись лба, руки заботливо поправили плед, послышались осторожные шаги, и дверь скрипнула, затворяясь плотнее.       Звук шагов удалялся, умолк, стало тихо и Анна, осторожно, стараясь дышать коротко и неглубоко, поднялась с постели. Взгляд скользнул по каминной полке, на мгновение замер на циферблате, стрелки дрогнули, застыв на четырех пополудни и время начало иной отсчет. Собиралась она быстро, не позволяя мыслям отвлечь себя ни на секунду – мерный звук каминных часов четко отдавался в сознании словами – время идет. Анна точно знала, куда ей следует пойти в начале пути – этот путь за прошедшие полтора года, она выучила наизусть и могла пройти его в полной темноте с завязанными глазами.       Все вещи были на месте, тот, кто принес это сюда, не забыл ничего. На месте было зимнее пальто, перчатки, вместо кокетливой шляпки, руки уверенно вытянули пуховую шаль, но, через мгновение, взгляд растерянно заметался в поисках – обуви не было. В спешке ли, намеренно ли, но зимней обуви нигде в обозримом пространстве, не наблюдалось. Анна заглянула на дно шифоньера, обошла комнатку, заглянув во все подходящие места, но, кроме белых сапожек на крючках и маленьком, изящном каблучке, не было ровным счетом ничего. Метроном в сознании отсчитывал ускользающие минуты, и раздумывать было некогда – сапожки легко натянулись, перчатки скользнули в рукав и Анна, уже без особых усилий, распахнула окно.       Синие морозные сумерки уже опускались на город. Где-то далеко, глухо и лениво, залаяли собаки, донесся и исчез скрип шагов вдалеке и все смолкло. Внезапно стало тихо, тихо настолько, что на мгновенное ей показалось, что она одна – крохотная песчинка в бездне мироздания, тщетно пытающаяся сделать то, что сделать невозможно. Мороз защипал руки, вцепившиеся в ледяной подоконник и Анна, закусив губу и рассердившись на собственную слабость, спрыгнула вниз.       Сугроб оказался глубже, чем казалось – ноги по колено погрузились в холод, руки оперлись, утопая в легком и ледяном, Анна взглянула вверх и поняла, что уходить нужно, как можно быстрее. Сугроб оказался глубже, окно оказалось выше, чем представлялось, закрыть его не было никакой возможности и эти нелепые ошибки не вызвали светлых мыслей, но предаваться досаде тоже было некогда.       Она выбралась на дорожку, на ходу натягивая на мокрые руки перчатки и стараясь ступать неслышно. Снег предательски скрипел под каблуком, но она упрямо не оборачивалась – у нее не было времени даже на то, чтобы взглянуть. Все это было уже неважным, важным было иное – понять и успеть.       Никто не окликнул и не догнал. Тишина все также давила на натянутые струной, нервы и остановилась она, уже вылетев за ворота, на лету, словно натолкнувшись на невидимую, но прочную стену. Теперь можно было оглянуться.       Особняк мирно светился окнами столовой – мягко, сквозь задернутые шторы и лишь из одного окна лился чистый, молочно-желтый, ничем не замутненный свет – из распахнутого окна первого этажа. Нужно было шторы задернуть – прилетела досадливая мысль- это было еще одной ошибкой, совершенной за четверть часа. Позади послышался скрип тяжелых, неспешных шагов и странный звук – словно кто-то дышал совсем рядом, за спиной. Страх стукнул в виски, но испугаться она не успела – в ладонь что-то толкнулось, тупо и сильно и испуганный взгляд, скользнув вниз, встретил веселый, любопытный взгляд, черный нос, снова ткнулся в ладонь и страх ушел, не успев проявиться. - Грета, нельзя, ко мне! – послышался издалека чей-то громкий, суровый оклик и большая, рыжая собака метнулась назад, туда, откуда донесся зов. Анна оглянулась – человек уже трепал собаку за загривок, что-то укоризненно выговаривая ей, что-то негромко звенькнуло и эти двое, неспешно, отправились в противоположную сторону.       Сердце все еще стучало быстро и неровно, Анна осторожно вдохнула глубже, перевела дыхание и шагнула дальше. Мороз защипал лицо, она сдвинула шаль вперед, чувствуя, как ноги начинают медленно, но верно, холодеть и, насколько смогла, быстро, зашагала в сторону центра. Она старалась не смотреть по сторонам – воспоминания, как и встречи, ей были сейчас не нужны. Анна ни разу с того злокозненного дня не выходила в город и сейчас ноги сами несли ее туда, где она надеялась услышать хоть какие-то намеки и ответы на свои вопросы.       Это странное происшествие с собакой не выходило из головы, оно напомнило о чем-то, какая-то мысль или воспоминание пыталось пробиться и заявить о себе, но Анна никак не могла понять или вспомнить. Это было важно, важно настолько, что от напряжения потемнело в глазах, и мысль пролетела одна единственная, растерянная и странная – Не может быть, чтобы я увидела все это просто так… Перед глазами снова возникла серая бревенчатая стена, освещенная тускло и бледно и, так и не узнанный голос строго произнес – Охраняй! ...В лицо полетел мелкий, колючий снег, стало светло, как днем, ноги в стоптанных сапогах, загребая снег, съехали, упираясь, с дороги, утонув в придорожном сугробе. Ветер свирепо пролетел вдоль леса и прямо перед глазами, в придорожном рве, из-под рыхлого, взметенного ветром, снега, показались тонкие, застывшие на морозе, пальцы.- Свят, свят, свят – прохрипел ошарашенный мужской тон, ветер унес свет и в утренних сумерках, зазвучало два иных голоса. - Я же говорил, толку от этого не будет, только время потеряли, я все сделаю по другому… - По другому?! Это каким же образом? Нужно было искать лучше, а не…мух ловить. Мне нужно завтра же вернуться в Петербург, я не хочу потерять все ради сомнительной авантюры. - Да я своими ушами слышал, этот француз…убиенный, он сказал, что бумаги эти цены не имеют… - Так что же ты его живьем не приволок… пойдешь к писаке этому, он знает, записку передашь и чтобы без фокусов! Все нужно сделать по тихому и…никаких трупов…если все удастся… Сквозь заиндевевшие кусты эти двое виделись, как на ладони. Ружье дрожало в неумелых руках, ствол лег на толстую, замерзшую ветку и стало проще – осталось лишь нажать на курок. Два выстрела прозвучали один за другим, ружье выскользнуло из рук, и дрожащий голос залепетал – Прости господи, прости господи… ...      - Барышня, что с вами? Вам нехорошо? – Анна открыла глаза и отшатнулась – очень близко, почти в упор, на нее смотрели незнакомые, темные глаза. Лицо по самые брови было закутано в платок, но глаза смотрели обеспокоенно. - Нет, спасибо, все хорошо – замерзшие губы едва шевельнулись и глаза напротив, взглянули недоверчиво: - Хорошо? Ну…как знаете, а то вон хоть до трактира пойдем, чаю хлебнем, вы, барышня, приезжая что-ли, я туточки третий день торгую, уж всех господ перевидала, а вас не видала…ну так что, насчет трактира-то?       Теперь, когда сознание прояснилось, Анна уже разглядела то, что сразу не смогла – лицо было молодым, глаза смотрели с сочувствием, жалостью, затаенной печалью и это совершенно не вязалось с веселой, озорной, речью. Это было странно. Эта незнакомая девушка отчего-то вдруг напомнила совсем о другом дне, о другом человеке и Анна взглянула внимательней. Теперь она знала, что такие встречи не бывают случайными и мысль, догадка, пролетевшая в сознании, обернулась неосознанно вылетевшим словом. - Серафим – вслух произнесла она, и девушка внезапно улыбнулась: - Ну да, Серафима, а вы, выходит, меня знаете, ишь ты, как же так вышло-то, что я вас не помню.       От этой странной девушки и ее не менее странной речи, словно волнами расходилось тепло и, в любой другой вечер Анна не отказалась бы от чаю, но не сегодня. Внутренний метроном все также безжалостно отсчитывал секунды, и она не могла терять это ускользающее, драгоценное время. Холодно так, как это было всего пять минут назад, уже не было, и она смогла ответить честно: - Нет, Серафима…мне нужно спешить…да и нельзя мне в трактир, в другой день, а я Анна…Анна Миронова, вы не видели меня. Зачем она сказала свое имя и зачем вообще говорила с этой девушкой, Анна сама не могла себе объяснить, взгляд скользнул вокруг, и только сейчас она осознала, где находится – напротив синели под фонарем двери дешевой гостиницы. Пальцы неосознанно коснулись каменной колонны арки, и перед глазами мгновенно возникло лицо – нервное, негодующее, с горящим возмущением взглядом: - Доктор?! Я поговорю с ним! - Так вы та самая Анна, ой, а я стоко всего слыхала про вас…а вы в полицию, поди, идете, так по пути нам, никуда ваша полиция не денется, а вам согреться надо, вы ж по дороге околеете, еще квартал цельный…а я вам скажу что-то. Не нужно упираться…- Серафима уже подхватила ее под руку, потянув за собой вдоль улицы и что-то причитая о нарядах и валенках.       Анне было по пути, ее обескуражил необыкновенно доброжелательный тон и слышать, пусть простую, но искреннюю речь, было необычно, но приятно. Она уже не помнила, когда слышала что-то подобное, от всего этого было тепло и даже воспоминание, настигшее ее там, под аркой, не ударило, как бывало в последние дни, оно тоже было теплым. Что-то, некий крохотный нюанс в речи этой девушки, был странным, это Анна уловила только сейчас, но не успела разобраться – Серафима уверенно свернула к крылечку трактира, и метроном в душе неожиданно дал сбой – застучал медленнее и тише. « Я вам скажу что-то, не нужно упираться» - наконец-таки явилось понимание о том странном, что она слышала, и Анна не стала упрямиться – что-то явно столкнуло ее с этой девушкой и то, что минуты уже не ощущались физически, тоже подало некий знак свыше. Этот трактир был одним из самых дешевых в городе – маленький и темный, с узким, длинным залом, низким потолком и скудным освещением. - Сейчас отогреемся, и я вас провожу, чаю нам и пышек! – без паузы, быстро проговорила серафима и Анне и одновременно – подошедшему нетвердой походкой официанту. - Нажрался уже, господи, куда же влезает в него, а ведь хороший, вроде, мужик – с сожалением проговорила Серафима уже вслед официанту, подавшему чай и пышки.       Анна с усилием стянула перчатки и, обхватив замерзшими пальцами горячий стакан, закрыла глаза. Здесь, в трактире, было тепло. Было накурено, пахло ваксой, дешевым спиртным и пылью, но здесь ей было спокойно. Теперь она была даже рада тому, что встретила эту странную девушку и оказалась здесь – у нее появилось время на то, чтобы осмыслить то, что она видела и оценить прежде, чем рассказать или не рассказать об этом в полиции.       Эта, последняя мысль, была горькой – еще совсем недавно, она и не задумалась бы, стоит ли о чем-то говорить – это было не обсуждаемо даже в мыслях, но теперь все изменилось круто и навсегда. « Я не могу никому довериться, кроме вас…» - эти слова Якова теперь приобрели и иной смысл и обратились в нечто другое – Я никому не верю, кроме себя самой. - Анна…я здесь только три дня, но знаю о вас многое. Люди…простые люди, они простодушны, темны и…любят, когда их слушают…я объяснюсь, если хотите, позже. Я сама хотела искать вас, но…провидение само послало вас ко мне. Я постараюсь быть краткой…выслушайте и не пугайтесь, я…не желаю зла.       Стакан выскользнул из рук, чай, выплеснувшись, обжег горячим, но все это прошло мимо сознания – мгновенно изменившийся тон и речь, поразили.       Серафима подняла взгляд, и Анна смогла рассмотреть ее лицо – тонкие, высокие брови, темные, карие, внимательные глаза, прямой, изящный нос и четко очерченные губы. Платок скрывал большую часть лица, закрывая и делая его узким, но утонченность черт поразила не менее, чем слова. Анна не всматривалась в лицо случайной знакомицы там, на улице, слушая ее простую, добрую речь. Облик в сознании сложился исходя из этого, сам, но то, что она сейчас видела перед собой, не соответствовало сложившейся картинке. - Не пугайтесь…хотя…я могу себе представить ваше удивление, но, поверьте, я действительно не желаю зла. Я хочу помочь вам… - Почему? – этот вопрос вырвался сам. За последние недели, произошло так много всего, рушащего привычные представления и послужившего крушению многих истин, что недоверие оказалось главным, и вопрос вылетел помимо воли, из подсознания. - Мы с вами похожи…я многое знаю о вас, я читала газеты, слушала людей, я знаю, вы не выходили все это время, но сегодня…что-то случилось?       Серафима говорила очень тихо. Она смотрела прямо в глаза, но даже сквозь шум голосов, Анна слышала каждое слово. Теперь стало понятно, что эта девушка играет в какую-то странную игру и это испугало, однако, что-то не давало просто подняться и уйти. Что-то особенное, необъяснимое и непонятное. Анна всмотрелась внимательней, прежде, чем принять решение и понимание пришло – эта девушка была искренней. Чистый, прямой взгляд, словно заглядывающий в душу, смотрел странно – было в нем что-то печальное и светлое одновременно, что-то очень знакомое, то, чего она не видела очень давно и, когда Анна поняла, что это, то собственных ощущений, понять не смогла. Она вспомнила, кто смотрел ей в глаза вот так – Илларион – он всегда готов был выслушать, верил в то, что дар ее не от дьявола и всегда желал только добра. Темные глаза напротив, подернулись влагой, стали еще темнее и внезапно в трактире стало светло, как днем. …Осенние деревья гнулись под ветром, пролетка летела по дороге и руки, вцепившиеся в спинку облучка, побелели от напряжения. Выстрел отозвался в душе ужасом, пальцы разжались, и все погрузилось во мрак… - Вот видите…мы похожи…только мне повезло меньше – этот громкий шепот, вернул в действительность и вместе с ним, вернулось все – запахи, звуки и размеренный ход метронома, зазвучал в душе снова. - Чего вы хотите от меня…я не могу терять время – взгляд уже прояснился, но слова давались трудно, то, что она видела только что, воскресило самые темные воспоминания из всех. Ей уже не хотелось пытаться разобраться в том, что она видела там, на улице, все стало неважным, кроме одного – где-то далеко, в темной комнате с серой, бревенчатой стеной, был человек, глаза которого мутным, больным взглядом скользили по стене и сухие губы бессознательно произнесли одно, единственное слово, ее имя – Анна… - Ничего. Я уже потеряла все, что любила, но я хочу помочь вам…чем хотите. Например – могу рассказать вам о том, чего вы не знаете, о чем вам не скажет никто. Вы…просто выслушайте и уходите, я запишу вам адрес – если вам будет нужна моя помощь…любая – пришлите записку…или курьера…как угодно. Я постараюсь быть краткой – с этими словами, Серафима вынула из рукава крохотный блокнот, принялась писать маленьким, черным карандашом и, не поднимая глаз, быстро выговаривая слова, произнесла тихо и внятно: - Три дня назад, когда я впервые была здесь, я видела, как некий господин украл ружье. Тот, другой, пришел позже, снял ружье с плеча и поставил у стены, а этот затаился и, когда подошел трактирщик, что-то сказал ему. Когда официант принес заказ, он споткнулся и уронил что-то на стол, этот человек привстал, помогая подобрать, а тот, другой, забрал ружье и вышел через заднюю дверь. Сегодня утром, на окраине, убили двоих приезжих – весь город об этом говорит и я видела, как в управление волокли задержанного, того самого, у которого украли ружье. - Зачем мне все это? Это касается вас? И…что же, этот человек не хватился ружья? – в памяти моментально закрутилась картинка, и эти вопросы внезапно показались важными. - Хватился, конечно же, здесь был жуткий скандал, чуть ли не до драки, а я…ушла. Я просто испугалась…да и кто мне поверит. Тогда я и подумать не могла, что все так серьезно, но сегодня…случилось две вещи – я узнала имя того, кто взял ружье, и увидела, как того, другого, ведут в полицию…и мне это не понравилось. - Это все? – эти два слова прозвучали сухо, настолько, что в другой день Анне было бы неловко, но сейчас ей было не до политеса. Эта странная девушка и ее, не менее странный рассказ, неким непостижимым образом, оказался связан с тем, что пятнадцать минут назад она видела в этом жутком, словно состоящем из разных кусков, видении. « Прости господи, прости господи» - вспомнился испуганный тон, и догадка показалась чудовищной. Эта мысль еще не успела оформиться в нечто ясное и связное, казалась нереальной, но Анна уже знала, что какой бы дикой она не казалась – это правда. Метроном больно застучал высоко в висках, отсчитывая ускользающее время, и это ощущение потребовало действия – здесь и сейчас. Она поднялась, взяла со стола бумажку и задала только один вопрос, уже зная ответ, но, все же, надеясь на ошибку: - Кто этот человек? - Это местный газетчик, некто Ребушинский Алексей Егорович. Он действовал весьма проворно для…такой комплекции, и я думаю, все это было спонтанно…случай…судьба.       Это Серафима произнесла спокойно, взглянув снизу-вверх и спокойно же встретив взгляд. Платок сполз назад и Анна, не сумев скрыть эмоций, вздрогнула – от самого виска до подбородка, чуть наискось, уродуя нежную кожу, лицо девушки обезображивал неровный, грубый шрам. - Это…гарантия…от жизни, благодаря ей, я получила свободу…и покой. – горькая усмешка искривила благородный рисунок губ и взгляд Серафимы замер, глядя в пространство – Это не жизнь, но…выхода нет. Она не пыталась объясниться и не выглядела несчастной. Анна никак не могла подобрать слово, чтобы понять и снова вздрогнула, когда оно пришло – отрешенность. Эта девушка, словно жила и не жила – эта мысль была страшной, и с губ слетело нечто странное, но единственно верное в такой ситуации: - Вы…помогли мне. Мне нужно подумать и…нужно идти. - Да, вы спешите, я понимаю, вам…нужно спешить. Я рада, что помогла. Адрес…сохраните. Удачи вам, Анна…       Серафима так и смотрела перед собой, выговаривая все это каким-то задумчивым, отстраненным тоном и Анна снова не поняла, что чувствует. Она понимала, что девушка сейчас где-то очень далеко и то, что она видит и вспоминает, причиняет ей боль, но ее отрешенность вызвала облегчение – теперь она могла уйти.       Анна уже давно согрелась, но этот странный разговор не согрел душу. В судьбе этой девушки произошла трагедия, это было очевидно и ее слова о том, что все потеряно, короткое, мимолетное видение, вызвавшее самые тяжелые воспоминания и слова Серафимы о том, что это не жизнь – все это необъяснимым образом роднило и, уже ступая на крыльцо, Анна поняла и о другом. «Но выхода нет…» - теперь и эти слова стали понятны – жизнью свое существование Серафима назвать не могла, но и уйти из нее по своей воле, не могла тоже. Эта догадка, наконец, завершила весь ход мыслей, и стало холодно не от мороза – стало понятно все. Эта девушка потеряла кого-то очень дорогого, этот выстрел оборвал его жизнь и теперь она ждет, просто ждет, когда снова сможет увидеть того, кого потеряла. Анна содрогнулась от этого понимания и слова « мы с вами похожи», обрели смысл. Жизнью то, как она жила последние дни, назвать было сложно.       Мороз все же заявил о себе, схватив за руки цепким и ледяным, и Анна, взглянув, поняла, что забыла в трактире перчатки. Возвращаться было немыслимо – время шло, она так и не узнала, где может быть Штольман и эта неопределенность убивала душу. Где могло быть нечто похожее на то, что она видела – да где угодно. Такие серые, бревенчатые стены могли быть в деревенской избе и стеной какого-то иного сооружения – баней, охотничьим домиком или…стеной острога. Эти два последних слова были лишними и изгнались слабыми, но принятыми аргументами – Нет, что за бред, даже здесь, в Затонске, в камерах каменные стены, нет.       Размышлять об этом было бессмысленно – по таким крохотным фрагментам невозможно было что-то понять и главное – невозможно было определить место. Она права, эта девушка, Серафима, все это связано, не случайно все это пришло вместе, так бывало уже и эти люди, все они связаны и…Ребушинский.       Мысли текли не слишком стройно, но что-то начало вырисовываться и обретать смысл и форму. Алексей Егорович Ребушинский, был известным мерзавцем. Ради передовицы в своей газете он не брезговал ничем и уважать его Анне, по многим причинам, было не за что, но роль убийцы не укладывалась в голове. « Прости господи…прости господи….» - снова возник в памяти голос из видения, и к горлу подступила тошнота – теперь Анна не сомневалась. Этот лепечущий, пронизанный страхом, голос - однажды она уже слышала это. Слова были иными и тон иным – умоляющим, лепечущим о пощаде, но голос она не могла не узнать. Так причитал Ребушинский в страшном, холодном, сыром подвале на зимнем затонском кладбище. Он вымаливал жизнь у лишившегося рассудка Серебрякова, не думая ни о ком, кроме себя.       Каким образом мог быть связан газетчик с этими двумя убитыми, и что могло толкнуть его на убийство – эти вопросы не имели ответа, но тотчас возникли иные – кем был человек, у которого газетчик украл ружье и почему этот человек был с оружием в трактире.       Вопрос о том, почему он арестован, не возник – полиция нашла ружье и, судя по всему, связала хозяина с убийством. Эта мысль была логичной – единственной ясной и логичной мыслью из всех, что приходили за последние сутки, и ясно стало еще одно – этот человек невиновен. И свидетель имеется – шепнули замерзшие губы, пальцы в рукавах пальто, потерли кисть о кисть, и Анна подняла взгляд – перед ней, в двух шагах, виделось заснеженное крыльцо полицейского управления.       Сюда она приходила время от времени, долгие месяцы, но сейчас это время казалось коротким – эти полтора года пролетели быстро. Сейчас она отдала бы все, что имела за то, чтобы вернуться назад и исправить свои ошибки, но это было невозможно. Невозможно вернуться в прошлое, но я могу изменить настоящее – эта мысль прозвучала твердо и четко, Анна, без терзаний, вошла в вестибюль и огляделась.       Здесь было тепло, тихо и пусто. Ни дежурного, ни посетителей, не было и ей на мгновение показалось, что мысли, посетившие ее там, перед дверью, обратились в реальность, и она вернулась в прошлое. В тот день тоже было поздно, здесь было также тепло и пусто, а там, за углом, в кабинете, был тот, к кому, еще не ясно сознавая, почему – тянулась душа.       Взгляд скользнул по столу, конторке с множеством ящиков, к окнам…и очарование испарилось – на окнах сияла белая, морозная, кружевная занавесь, а за ней была жестокая, суровая, холодная, как никогда – зима. Анна поежилась, осторожно вытянула из рукавов озябшие руки и, неслышно ступая, отправилась туда, в маленький, тупиковый коридорчик, осторожно согревая дыханием руки и стараясь не позволить подступить ненужным сейчас, мешающим ясно мыслить, воспоминаниям.       Дверь открылась без скрипа и знакомая до боли картина, все же ударила – в кабинете царил вечерний, уютный полумрак, на столе мягко светилась лампа с зеленым абажуром и человек, сидящий за столом, поднял голову от бумаг. - Анна Викторовна…вечер добрый, вы как…здесь…вы…как себя чувствуете? – эти слова, и этот растерянный тон едва не сбил с ног, настолько все это было похоже на то, что она потеряла. Пальцы сплелись до боли в костяшках и это ощущение боли, не дало подступить отчаянью. Анна тряхнула головой, холодные пальцы провели по лицу, снимая груз с души и надевая маску.       Антон Андреевич так и стоял за столом, растерянно хлопая глазами и взгляд, затуманенный было, прояснился. Метроном, отсчитывающий время и замолкший, было за минуты размышлений, зазвучал снова и заставил мыслить и действовать живее. Сказать что-то тотчас, не вышло, голос внезапно не послушался, из горла вырвалось нечто невнятное, и Анна закашлялась, умоляя вселенную не обратить это в приступ. Антон Андреевич очнулся от потрясения, послышались быстрые, спешащие шаги и, через мгновение, над ухом прозвучало более осмысленное: - Ну зачем же вы сами-то…нужно было записку прислать, я подъехал бы…выпейте… Кашель отступил, и Анна ухватилась как за соломинку, за поданный стакан. Чай не был горячим, но помог, она глотала его коротко, маленькими глотками, прислушиваясь к себе и слушая, как Коробейников отступил, возвращаясь обратно.       Отставить стакан и быстрым движением смахнуть выступившие слезы удалось за считанные секунды, Анна подняла взгляд, но сказать ничего не успела – Антон Андреевич заговорил сам. Он явно был не в своей тарелке от ее неожиданного визита, в глаза смотреть не мог и, нервно перекладывая перед собой некие бумаги, устало произнес: - Я не могу сказать ничего нового, мне жаль, но…поиски ничего не дали. Ни поиски, ни опросы…возможно, Якова Платоновича нет в городе…- Коробейников запнулся и замолчал. Анна понимала, почему он не продолжил то, о чем заговорил. Дальше должно было последовать логичное предположение о другом , о том, о чем вслух и ей, Антон Андреевич сказать не мог.       Повисла неловкая пауза, но Анна не могла ждать – время уходило, ясности так и не было и она интуитивно спросила о другом, о том, что было важно: - Я знаю…не надо, не вините себя…Что об убийстве князя, надеюсь, все обвинения сняты? Она не упомянула имени, но Коробейников понял мгновенно, нервно заерзал на стуле и ответил, явно делая над собой усилие: - Дело…еще не закрыто, ждем циркуляра, но…вы сами знаете, если с Якова Платоновича все обвинения будут сняты, то…дело останется нераскрытым…а сейчас, в связи с новыми обстоятельствами… - Что вы хотите этим сказать?! Его все еще подозревают, но… это же чушь…- эти слова слетели с губ спонтанно – такого она не ожидала.       За все эти дни, дома никто ни разу не упомянул имени Штольмана, не касался больной темы, кроме одного, единственного раза, когда отец случайно упомянул о полиции. Сейчас Анна не могла поверить в то, что слышала, мысли заметались в растерянности, припомнив тот последний, страшный день, явление Варфоломеева и этот образ, промелькнувший мгновенно, внезапно вызвал нечто странное – голос Якова прозвучал снова, ясно, так, словно он был здесь, рядом – « Не показывайте это никому». Эти слова просто и четко напомнили о том, что доверять можно лишь себе и растерянность уступила место раздражению. Этого ощущения Анна не испытывала давно. Было много всего иного – отчаянье, боль, страх, безысходность, но раздражение за все эти дни пришло впервые.       Маска едва не упала с лица, вытесненная этой забытой было, живой реакцией на несправедливость мира, но Анна, усилием воли, вернула ее на место. Тратить драгоценное время на выяснение того, что сейчас было второстепенным, было глупо и, она решила рискнуть. Выбора у нее не было, как и времени. - Антон Андреевич, скажите мне…мне нужно знать, что произошло нынче утром и…кто арестован за эти убийства? – Вышло не слишком ловко, волнение все же спутало речь, но слова уже были сказаны, и изумление на лице Коробейникова было искренним. Он не сразу пришел в себя от потрясения, через мгновение лицо его просветлело, и он неожиданно воскликнул с поразившим ее энтузиазмом: - Так вы знаете! Вы…видели что-то? – Антон Андреевич не смог скрыть волнения, вскочил из-за стола и заходил по кабинету, выговаривая на ходу: - Ну конечно…а я, простофиля, не понял сразу…простите – он вернулся, снова уселся на место и Анна с удивлением отметила, что за эти короткие мгновения, он успел налить себе чай. Антон Андреевич отхлебнул из стакана, взглянул уже иным, менее загнанным взглядом и деловито объяснил: - Дело, конечно, темное. Убиты двое приезжих, когда прибыли, неизвестно – выясняем, но, то, что убыть собирались завтра – очевидно, у обоих билеты на завтрашний московский до столицы. Один из них…нашелся в картотеке Якова Платоновича – темная личность, мутная история, чудом избежал каторги за убийство, однако, в розыске не был, сведенья весьма скудные, а вот второй…       Антон Андреевич внезапно осекся, он забылся и его азартный тон смутил его самого. Это Анна поняла отчетливо, но что-то в выражении его лица обеспокоило больше – Коробейников отвел взгляд и на лице его отразились разные эмоции. Было очевидно, что в душе Антона Андреевича отчаянно борются друг с другом две вещи – желание говорить с ней так, как это было когда-то и нежелание говорить о чем-то конкретном, способном причинить ей боль. Анне было жаль Антона Андреевича – он был бесхитростным, хорошим человеком. В последнее время, с начала этой страшной, жестокой зимы, они мало виделись и мало говорили, но сейчас у нее не было времени на то, чтобы вспоминать о прошлом и жалеть Коробейникова. Для того, чтобы прошлое окончательно не убило то, что ей было дороже всего на этом свете, нужно было жить настоящим. - Антон Андреевич, вы…не пугайтесь, со мной все в порядке, я…знаю этого человека? – эта догадка явилась сама. Видение было коротким и неясным, люди, через мгновение после выстрелов переставшие быть, виделись смутно, и узнать их она не могла, но интуиция подсказала правильно. Коробейников снова застыл, глядя ей в глаза, сглотнул, кивнул и, спохватившись, добавил, отводя взгляд: - Это…подручный господина Увакова…мы пытаемся выяснить, остался ли он здесь еще тогда или приехал сейчас, но…Николай Васильевич отказал сделать запрос в Петербург…под страхом увольнения…всем. Велел ждать циркуляр и вот…дело застопорилось, но… - Но вы арестовали предполагаемого убийцу?        Удивление от услышанного, было велико, но снова подступить растерянности Анна уже не позволила. Она, наконец, добралась, не вызвав ненужных подозрений, до самого главного, того, ради чего пришла сюда и предчувствие захлестнуло душу. Что-то, не поддающееся логике и здравому смыслу, словно объявило о том, что сейчас будет сказано нечто, имеющее огромное значение. Анна обратилась в слух, бессознательно подавшись вперед и слова, отдавались в сознании, ударами метронома в виски. - Да, задержали, свидетели опознали ружье, оно такое одно, это бесспорный факт, егерь, Ермолай, да вы знаете его…он однажды уже был в подозреваемых…в деле Морреля – последние слова Антон Андреевич произнес совсем тихо. Азарт из тона исчез, слова эти были сказаны через силу, и Анна знала, отчего Коробейникову внезапно стало неловко.       Тогда он согласился помочь ей в авантюре и это их опрометчивое решение, вызванное упрямством и желанием доказать себе и не только свою значимость, едва не стоило им обоим жизни. Взгляд скользнул по столу и память сама, без спроса, вернула все – записка, заткнутая под письменный прибор, долгое, томительное ожидание, испуг, удар, испуганный голос отца, бледное, заострившееся лицо Штольмана и провожающий ее от постоялого двора темный, беспокойный взгляд. Все это промелькнуло перед глазами за мгновения и время, отпущенное ей судьбой на разговор с Коробейниковым, закончилось. - Анна Викторовна, вы поймите правильно, свидетели и прочее…этот господин из Петербурга и…ведь не секрет, что Ермолай и…Штольман имели некие общие дела…нам нужно разобраться.       Тон Антона Андреевича стал растерянным, но слушала она его уже не так, как прежде и даже его выводы прошли мимо сознания, в нем в этот момент происходило иное – теперь все встало на свои места. Стало понятно, почему человек, о котором говорила Серафима, был в трактире, но самым важным было не это, все это было связано и явилось не случайно – все. Теперь она знала, где был сейчас Яков, но спросить об этом напрямую она не могла – слова Коробейникова ясно давали понять о том, что история еще не закончилась, впутывать в дело полицию нельзя и, что все нужно сделать самой. Голова от этих пролетевших за пару минут, мыслей, пошла кругом, и последние слова Антона Андреевича вызвали странное чувство – неприятие. - И что же…отчего вы решили, что он убийца или…то, что у них с Яковом были какие-то…общие дела…является теперь…- она не смогла закончить фразу, настолько чудовищным было это предположение. Анна сама не могла себе объяснить, что она хотела сказать, но видеть Антона Андреевича стало невыносимо. - Да нет же, нет…мы разбираемся, …но он заявил о пропаже ружья и Трегубов…вы же знаете его, у Николая Васильевича своя версия, он предполагает, что все серьезнее, что егерь мог спланировать…все это…я не знаю всего, но выглядит все странно… Коробейников смотрел в стол, и Анна только сейчас осознала, что смотрит на него сверху - вниз, она не заметила, что уже поднялась, но и это не было важным. Важным стало совсем другое и она сухо, и коротко спросила об этом, самом важном: - Я могу поговорить с ним, с Ермолаем? - Нет…это невозможно, Николай Васильевич сам хотел его допросить, вероятно уже вернулся…день сегодня, сами понимаете, двойное убийство, да еще почтовая служба обнаружила…впрочем, это не важно.       Разочарование было велико, но выдавать себя было нельзя. Нужно было попытаться уйти и любыми способами, всеми правдами и неправдами, добиться свидания с егерем, оставив Антона Андреевича здесь. Анна собрала все свое самообладание, расправила плечи и спокойно глядя на так и не поднявшего взгляд, Коробейникова, высказалась тихо и твердо: - Хорошо. Я пойду к Трегубову, раз уж вы не можете и еще…- она отступила на шаг, развернулась и, не оборачиваясь, добавила тем же тоном – Возможно завтра или днями, вы услышите обо мне много…разного, не верьте, я в здравом уме и…все будет хорошо. Дверь уже распахнулась, и вслед полетело растерянное и потерянное: - Анна Викторовна, постойте…что вы такое говорите – эти слова тотчас, снова напомнили о другом человеке, но не ударили, напротив, вселенная словно нарочно вложила в уста Коробейникова слова, которые когда-то, в иное время и при иных обстоятельствах, говорил ей Штольман. Вложила для того, чтобы надежда была жива – это понимание или собственное утверждение, Анне было уже все равно, что это.        Она вылетела в коридор, с мыслью успеть добраться до полицмейстера прежде, чем Антон Андреевич ее остановит, но звук шагов – тяжелых и звучащих невпопад, заставил обернуться и застыть на месте. Прямо на нее по узкому коридорчику, шагал егерь Ермолай. Он ничуть не изменился с лета – так же высоко держал голову и даже грубый тычок в спину не изменил гордого выражения его лица. Он выпрямился, шагнул вперед и остановился, как вкопанный.       Не прошло и пары секунд, как Анна уже всматривалась в его лицо, подлетев ближе в мгновение ока. Позади, возникло недовольное лицо Синельникова, она умоляюще взглянула на него, и он отступил на шаг, чуть кивнув головой. Мысли снова завертелись бешеным хороводом, пытаясь выверить нужные слова, но егерь заговорил сам, без приветствий и восклицаний. - На заимке моей пес остался, худо ему без меня будет, к коновалу я ехал…да не доехал, помощь ему нужна. - Что случилось с ним, он ранен, волки? – этот вопрос вылетел сам, из подсознания и то, что он правильный, стало понятно по выражению лица Ермолая – оно посветлело, он чуть заметно кивнул, и также глядя ей прямо в глаза, глухо продолжил: - Люди-то…хуже волков…Бок ему порвали, слабый он…нашел я его поздно, зима, лихорадит его, все бы ничего, рана-то чистая, если бы иначе, я бы понял, плохие раны дурно пахнут, а тут…горит весь…вы поспешите, боюсь, до утра не дотянет, в доме я его запер…замерзнет…в такой-то мороз. Ермолай замолчал и Анна, глядя ему в глаза, молча, кивнула. Синельников все же не выдержал, снова толкнул егеря в спину и, уже не глядя на Анну, проговорил в пространство: - Рехнулся видать, барышне заняться боле нечем, как о псине твоей беспокоиться, пшел. Анна стояла, пытаясь собраться с мыслями, но торопливые шаги за спиной, оборвали размышления. - Ужасная сцена…- послышался позади неуверенный тон Коробейникова - Я провожу вас, вы подождите только.       Она не обернулась, напряженно вслушиваясь в удаляющиеся шаги, дверь позади, хлопнула, и раздумывать стало некогда. Она спешила так, как не спешила никогда, оглядываться и медлить было нельзя, ноги вынесли на крыльцо и, оскальзываясь на разъезженной мостовой, Анна метнулась напротив, влетела в узкий переулок и через пару минут уже вылетела на соседнюю улицу. Теперь можно было отдышаться. Здесь узкий тротуар плотно прилегал к дому, прохожих не было вовсе и редкие фонари роняли тусклый свет мутными, желтоватыми пятнами. Дышать было непросто, этот побег дался нелегко, глоток морозного воздуха был слишком глубоким, дыхание перехватило, и Анна отступила в тень, к стене и прижалась к ней, зажимая ладонью рот.       Стена была ледяной – это ощущалось с каждой секундой острее, но она не могла сдвинуться с места – нужно было отдышаться и унять подступающий кашель – обнаружить себя сейчас тоже было нельзя. Снова откуда-то извне явилось ощущение, которое она испытала, глядя в распахнутое окно, но теперь оно было иным – теперь она знала, что все не случайно и не напрасно. Дыхание выровнялось, руки снова скользнули в рукава, прячась от мороза, и Анна осторожно шагнула вдоль улицы.       Беспокойство и тревога не ушли, взгляд скользнул вверх и из черного, бесконечного неба, брызнул свет – на небе ярко сияли звезды, предвещая жестокий мороз.- « Замерзнет» - возникло в сознании сказанное тихо и глухо, слово и весь ужас происходящего ледяной волной страха, заполнил душу. Теперь она знала, где находится Яков, знала о том, что ему нужна помощь и знала, что если она не успеет, случится самое страшное. Ноги еще несли вперед, но весь кошмар Анна осознала только сейчас, и это понимание подкосило ноги, она пошатнулась, и руки неосознанно ухватились за то, что подвернулось. Пальцы обожглись и загорелись, но задержались и не дали соскользнуть вниз, на холодную, заснеженную мостовую.        « На заимке моей» - сказал Ермолай, видимо, посчитав, что она знает или сможет узнать, где находится эта заимка, но она не знала и узнать не могла. Многие люди могли знать о том, где это, но, ни у кого из этих людей, спрашивать об этом было нельзя. Разум заметался в поисках выхода из тупика и, наконец, нашел – один единственный человек мог знать, мог помочь и мог промолчать о том, что видел ее. Этот человек мог помочь и в другом, Анна не была уверена в том, что он согласится на все, но теперь у нее появилась цель, цель и надежда. Взгляд приобрел четкость, сердце уже не билось в груди испуганной мышью, запертой в мышеловке, и пальцы отдернулись не без труда. Занятая своими поисками выхода, она даже не осознала, что ухватилась голыми руками за железный жезл фонаря. Стало больно, из глаз брызнули слезы, и она снова смахнула их, сердито и злясь на собственную слабость. Идти туда, куда она решила, было не так далеко и, снова засунув руки в рукава, Анна шагнула вперед.        Мимо пролетали знакомые с детства улицы, осталось пройти четверть квартала и свернуть на дорожку через парк. Здесь, почти у самого парка, стояли небольшие, деревянные особнячки и домики разночинных горожан. Это не было центром и не было глухой окраиной. Снег скрипел под легкими, быстрыми шагами и беспокойство внезапно стало менее острым – откуда-то явилось понимание, что как бы то ни было, но все складывается не так плохо, как могло быть. Она могла не увидеть того, что видела, не узнать того, о чем узнала, и этот день мог быть одним из прочих в череде других таких же, какими в последнее время, были все.       Все изменилось с приходом князя. Теперь ей стало это понятнее и этот его мерзкий, жестокий маскарад, стал понятен тоже. Там, по ту сторону, князь знал о том, что случилось с Яковом, где он и что с ним может случиться в любой момент – отсюда и эта шутка, и его ухмылка на мольбы. Дар, вернувшийся после того, как призрак ушел, стал иным – теперь к ней не приходили убиенные, теперь она видела то, что касалось ее и то, что было связано с этой незаконченной историей.       За весь этот вечер, с того момента, как она спрыгнула в холодный, колючий снег, у нее так и не выпало свободной минуты, чтобы осмыслить все. События стремительно летели друг за другом, спутываясь в огромный, сложный клубок и не давая времени на то, чтобы оценить каждое. Она просто не успевала за событиями, следуя велению души и сейчас, когда появилась эта крохотная, временная передышка, Анна попыталась мысленно выстроить цепочку событий.       Если вести счет от явления Разумовского, выходит, два дня я потеряла напрасно – эта мысль была логичной, но отнюдь не уверенной и Анна тотчас одернула себя – Нет, тогда, выходит, нет никакого смысла. Вселенная не может ошибаться, ошибаемся мы, люди. Вселенной или провидению было угодно, чтобы все случилось так, как случилось и все имело свои причины и последствия. Во всей этой истории было слишком много людей, со своими ошибками и своим видением того или иного и все эти люди вносили в их с Яковом общую историю свой смысл и свой хаос. Хаос, который и мироздание не в силах исправить – эта мысль тоже была логичной и память поименно, четко и быстро, перечислила тех, кто внес этот разрушительный хаос.       Ход мыслей приобрел иное направление, и Анна тряхнула головой, пытаясь вернуться к тому, с чего начала. Думать о тех, кто медленно, но верно своими действиями и желаниями подтолкнул всю историю к трагической развязке, было нельзя. Нельзя было позволить подступить гневу и раздражению – через все это она уже прошла, и возвращаться назад не имело смысла. Сейчас нужно было думать о другом. Ладонь выскользнула из рукава, устало провела по лицу, и взгляд скользнул вокруг.       На пустынной, вечерней улице, было тихо. В такой мороз хозяин собаку из дому не выгонит – пролетела странная, совершенно не связанная со всеми предыдущими, мысль и взгляд, сквозь потяжелевшие, белые ресницы, скользнул по светящимся окнам ближайших домов. Свет в этих окнах был разным, в зависимости от цвета и плотности штор, но одно из них приковало взгляд, и Анна замерла на месте. Провидение, вселенная или судьба, повели ее именно по этой дорожке, идущей чуть дальше той, по которой она собиралась пойти, Анна не знала – эти мысли возникли и исчезли где-то вдалеке, нечетко и туманно, но она знала, что и это не случайно.       Метроном, не замолкавший в душе ни на минуту, отсчитывающий шаги и вносящий размеренность в размышления, снова притих, отдаваясь глухо и мягко и она, испытывая странное ощущение, шагнула к калитке, пытаясь подобрать слово к тому, что чувствует. За окном, занавешенным тонкими, пестрыми шторами, так и металась большая, неясная тень и Анна, уже толкнув незапертую дверь, наконец, поняла, что за чувство посетило ее там, на дорожке – отвращение. К человеку, метавшемуся за пестрой занавеской, она не могла испытывать ничего иного, и это ощущение лишь усилилось, когда она шагнула за порог.       Все двери этого небольшого, деревянного особнячка, были распахнуты настежь, кругом царил беспорядок и мысли о хаосе вернулись – этот человек тоже был одним из списка. Откуда-то доносилось неясное, бессвязное бормотание, шелестение бумаг, звук шагов, ступающих тяжело и беспорядочно и металлический звук защелкивающихся замков – все это в целом, уже дало понять о том, что происходит, прежде, чем открылась вся неприглядная картина.       Алексей Егорович Ребушинский собирал вещи. Он был одет – в шапке и тяжелом, дорожном пальто и все, что царило вокруг, говорило о том, что это бегство. Ребушинский не услышал звук шагов – он был поглощен сборами и собственными мыслями настолько, что не замечал ничего вокруг и, глядя на то, как газетчик внезапно застыл перед письменным столом, в душе шевельнулось нечто, похожее на жалость, смешанную с отвращением и вопрос, слетевший с губ, прозвучал на удивление язвительно и ясно: - Уезжаете, Алексей Егорович? Ребушинский застыл, словно его настиг выстрел и, покачнувшись от потрясения, ухватился за край стола. Он так и не обернулся и Анна, подступив ближе, спокойно, настолько, насколько вышло, проговорила: - Я испугала вас… Газетчик обернулся к ней настолько стремительно, что она отшатнулась и отступила назад. Лицо Ребушинского было абсолютно белым, взгляд странно мутным, он шагнул навстречу, моргнул и внезапно рухнул на колени. - Я не убийца, Анна Викторовна, я…я был вынужден, эти люди…ооо, это страшные люди, я расскажу, я все расскажу, только не губите…позвольте мне уехать…Вы никогда не услышите обо мне, клянусь…чем угодно…я не убийца…- все это Ребушинский лепетал в пол, не поднимая головы и отвращение достигло апогея, когда он вскинул голову и попытался схватить ее за руку. Ноги моментально отступили назад, спина уперлась в стену и, глядя в дрожащее, бледное лицо, Анна произнесла, удивившись себе – быстро и четко: - Расскажите мне, что случилось и…я не стану препятствовать. Зачем вы застрелили их, что вас связывать может? Ребушинский позеленел за мгновение и похоже, его потрясение, было искренним. - Вы знаете…ну конечно, я…это все, как наваждение, я…расскажу и…я напишу и подпишу…все… Газетчик тяжело дышал, поднимаясь с колен, и отвращение снова смешалось с жалостью. Его слова о том, что он не убийца, были правдой. Он был мерзавцем, пронырой, беспринципным пасквильником, но сейчас с ним произошла полная моральная катастрофа и он был жалок. Рубушинский уже сидел за столом, выводя нечто неровными, нервными буквами и глядя на дрожащую руку, держащую перо, она спросила о важном, важном настолько, что в ожидании ответа, испугалась сама: - Зачем они вернулись сюда, кто их послал? - Нет…их никто не посылал…и я бы не решился, если бы так…- это бессвязное, но понятное объяснение отпустило подступивший страх, Анна прикрыла глаза и облегченно выдохнула. Откуда-то она знала, что здесь и сейчас этому вечно недоговаривающему и лукавому человеку, можно верить. - Они явились два дня назад…господи, я уж подумал, что все миновало, но нет…деньги, всем нужны деньги. Деньги и секреты, но иногда…секретов лучше не знать…эти люди убивают всех, всех, кто узнал их секреты, всех…и у меня не было выбора. Завтра я был бы покойник…мертвец – Ребушинский внезапно хихикнул, поднял взгляд, и Анна почувствовала, как по спине пробежала волна холода – на мгновение ей показалось, что газетчик безумен. - Мертвецов…слишком много, они убили всех причастных…я слышал их разговор…а вам теперь бояться нечего.- Последние слова Ребушинский произнес уже обычным, вполне вменяемым тоном, расписался на плотно заполненном текстом, листе, поднялся и, подсушивая лист в воздухе, добавил совершенно серьезно: - Я не знаю, чего им было нужно от вас и…не хочу знать в чем, по их мнению, была моя роль, но вы должны знать…даже если бы они поставили целью навредить вам, клянусь богом, я не смог бы этого сделать.- он подступил ближе, небрежно сунул ей в руки лист и, видимо, уже пожалев о своей неожиданной и несвойственной откровенности, снова отступил к столу – Вы никогда не увидите меня, клянусь, это…можете отнести в полицию, только умоляю…не сейчас. Ребушинский собрал со стола какие-то бумажки, суетливо и небрежно сложил, убирая в карман и Анна, наблюдая за ним и не глядя, убирая под платок признание, спросила о том, о чем и не собиралась. Этот вопрос слетел с губ прежде, чем она успела его сформулировать, но важность его она оценила. - Эти люди…это был шантаж или…все решили деньги? И что значит – никто не знает, о чем и…почему теперь можно не бояться? Сейчас Ребушинский пришел в себя, это было очевидно и эти вопросы не были праздными, они имели огромный смысл для настоящего и будущего, это Анна просто знала, чувствовала интуитивно и без внятных объяснений, она уйти не могла. - Грехи…молодости, Анна Викторовна, да и деньги…все как-то…переплелось, но эти люди…они не просят, они приказывают, им немыслимо отказать и я писал…о вас, о Штольмане, обо всем, что здесь происходит, а теперь… - И вы передавали все это, кому? Варфоломееву? - Господь с вами, Анна Викторовна…кто я и кто…нет, я просто относил депеши в условленное место…теперь я думаю, что все это…вскрывалось прежде, чем это получал тот, кто был должен и в итоге….в итоге все знали обо всем…все, кто был заинтересован, а теперь…теперь все причастные мертвы…кроме самих кукловодов. А эти двое…они сами по себе, они случайно узнали о чем-то очень ценном и явились сюда, скрыв это от…хозяев. – Ребушинский говорил так, словно размышлял вслух, и Анне снова стало не по себе, но прерывать его было страшно – в забытьи ли, в помрачении ли рассудка, газетчик высказывал то, что имело огромное значение, и она слушала, боясь пошевелиться. Тон рассказчика снизился до шепота, и стало страшно, но не слушать она не могла. - И когда…я услышал это, я понял…понял, что у меня есть шанс…уцелеть, их не станут искать, а если и станут…дело окажется слишком темным…ведь все мертвы…все…       Теперь картина почти прояснилась. Что-то в этой неясной речи казалось странным, но времени было мало. Весь разговор с Ребушинским занял не более пятнадцати минут, но и этого было много. Взгляд задержался на стенных часах и газетчик, видимо, это заметил. - Я…могу надеяться? – услышала Анна тихое и незнакомое, очень похожее на нечто человеческое и взглянула Ребушинскому в лицо, но тот смотрел мимо. Анне уже не хотелось разбираться в том, намеренно он это делал или ему искренне было неловко за все, что происходило раньше и случилось сейчас. Пальцы поглубже спрятали гарантию безопасности для Ермолая и, уже шагнув к выходу, она коротко попрощалась: - Я подожду до утра. Завтра в полдень это признание будет в полиции. Прощайте, Алексей Егорович. Ответа не последовало и, уже выскочив на крыльцо, она заспешила. Теперь снова вернулось беспокойство. Оно дремало где-то в глубине души, давая рассудку время разобраться с важными мелочами и нюансами, но сейчас заявило о себе острее, чем прежде.       Мороз крепчал – снег под сапожками скрипел звонко и этот скрип, вид заиндевевших, белых деревьев и ощущение собственных, замерзших, покрывшихся в считанные секунды инеем, ресниц – вызвало уже не беспокойство, а страх. Она не знала, когда Ермолай уехал в город, не представляла себе, в каком состоянии он оставил Штольмана, и что сейчас могло происходить в затерянном в лесу, доме.       В размышлениях, Анна не заметила, как пролетела парк, свернула на знакомую тропинку и оказалась на заднем дворе больницы. Неподалеку, скудно освещенное одиноким фонарем, желтело облупленной краской маленькое здание мертвецкой. Мутное, замерзшее окошко светилось в темноте и, уже шагнув вдоль стены к крылечку, она обвела взглядом знакомый дворик.        « Вы уже и вскрытие с доктором делаете?!» - зазвучал в сознании раздраженный, но странный тон. Тогда они встретились впервые после того, что Штольман назвал « досадной размолвкой» и разговор тогда тоже был странным, но одна деталь вспомнилась сейчас отчетливо, деталь, не относящаяся к Якову, но важная именно сейчас. В тот день он разговаривал с егерем и разговор этот был, судя по всему весьма серьезный. Антон Андреевич упомянул в недавнем разговоре о « неких общих делах» и сейчас, вспоминая его неуверенный, непонятный тон, она, наконец, поняла, с каким чувством Коробейников говорил обо всем этом. В его тоне звучали обида и непонимание, он так и не простил Штольману недоговорки и скрытность, и до сих пор не мог понять многое. Бедный Антон Андреевич, ему тоже сложно – она сама не знала, о чем хотела сказать самой себе этой короткой мыслью, но неприятие по отношению к Коробейникову, немного унялось.       Анна поежилась, стоя на крылечке, взглянула на белую, покрытую изморозью, дверную ручку и страх отогнал все иные мысли. Метроном в душе зазвучал с новой силой, больно отдаваясь в сердце, и пальцы уже не ощутили ледяного ожога, решительно распахнув дверь. Мороз, ворвавшись в тепло, окутал крохотный коридорчик, белым паром и Анна, уже не думая ни о чем, шагнула вперед и вопрос, вылетевший быстро и на удивление, ясно, прозвучал нервно: - Доктор, где заимка Ермолая, егеря, вы знаете?! - Анна Викторовна…вы как…откуда здесь, я был у вас два часа назад, ваша тетушка уже, верно, в полицию…отправилась…- последнее слово Милц проговорил как-то осторожно, подступая ближе, и изумление на его лице обернулось беспокойством. - Вы знаете, где заимка? - Анна спросила снова, словно не обращая внимания на то, что говорил он сам и Александр Францевич внимательнее вгляделся в ее лицо. После визита к Мироновым, он уже начал сомневаться в том, что Олимпиада Тимофеевна неправа. Анна выглядела странно – тонкое личико не раскраснелось с мороза, оно побледнело с того момента, как она задала первый, странный вопрос и глаза ее смотрели сейчас с такой затаенной мукой, что доктор испугался. Нужно было попытаться успокоить ее и он, придав голосу невозмутимый тон, осторожно проговорил: - Ну…домик у него на елагинской земле, а заимка…где-то в стороне от михайловской усадьбы…откуда же мне знать, голубушка…вам согреться надо… - Господи…кто может точно знать…- странным, задумчивым тоном проговорила Анна, и от обреченности, прозвучавшему в этом тоне, доктору стало холодно. - Да что такое, зачем вам это…там тетушка ваша странные вещи, знаете ли…вот, давайте-ка, выпейте это, вам согреться надо- в руки вложили стакан с горячим чаем, но она едва заметила это. Растерянный разум снова искал выход из тупика, не находил, метроном уже стучал высоко в горле больно и часто, она поняла, что времени почти нет и слова слетели просто и глухо: - Там Штольман, Александр Францевич и ему нужна помощь…и ваша тоже. - Ччто?! – доктор отшатнулся, на лице его промелькнуло испуганное выражение, и Анна горько усмехнулась, понимая, о чем он подумал: - Нет, Александр Францевич, я не сошла с ума и не пыталась ничего сделать с собой…мне Ермолай сказал, сам…с полчаса назад. Милц тяжело опустился на стул, пытаясь, видимо, осмыслить сказанное и непонимающе переспросил: - Сам сказал…что сказал? Я…не понимаю… - Он арестован, Антон Андреевич обещал разобраться, но…не думаю, что скоро. Так вы не знаете…кто же может знать – она уже размышляла вслух, забыв о докторе, выглядело это, видимо, странно и очнулась она только тогда, когда из пальцев потянули стакан. - Давайте сделаем так, Анна Викторовна, сейчас вы поедете домой, а я схожу в участок и все выясню. Если егерь арестован, то утром… Уже второй человек за этот вечер не хотел ей помочь и если Коробейников обещал разобраться, то доктор явно поверил в слова тетушки. Сознавать это было больно, но выход оставался только один.       Милц все еще держал ее руки в своих ладонях и Анна, поднимаясь, взглянула ему в глаза. Знакомые, темные глаза смотрели с сочувствием и печалью, она собрала все свои силы для того, чтобы не позволить голосу дрогнуть и твердо проговорила, не отводя взгляд: - На этой заимке Яков, он ранен и если мы не поедем сейчас, утром будет поздно. Дело не только в Ермолае, я видела это, там, на улице и вчера, ночью…когда кто-то хотел меня убить. Я не закрывала заслонку, кто-то, сделал это намеренно…он искал…что-то, но не нашел. Я видела следы под окном, но…мне никто не верит, никто – голос все-таки дрогнул и она неожиданно для себя, разозлилась. Злость высушила, выступившие было, слезы, голос окреп, и закончила она уже зло: – Не верите, не надо, я поеду сама, пока дорогу не замело, не дай бог, снег. Анна уже не смотрела на Милца. Не без усилий выдернув из его ладоней свои пальцы, она обвела взглядом знакомую, до боли, смотровую и добавила устало и без эмоций: - Я надеюсь, вы дадите мне что-то…спирт, марлю…морфин… -Я верю вам…если все так – поедем – это прозвучало тихо, но Анна слышала каждое слово и, вскинув изумленный взгляд, встретила иной взгляд Милца. Взгляд был серьезным, но в нем уже не было того странного выражения, с которым доктора обычно смотрят на безнадежно больных пациентов – задумчивого и изучающее – печального.       Александр Францич отвернулся и с удивительным для его большого тела, проворством, принялся собирать пузырьки и склянки в саквояж. – Я поехал бы один и, уверяю вас, справился бы со всем сам, но я же вас знаю – вы, либо отправитесь следом, заблудитесь…не дай бог, но…не отправить ли нам записку вашим родным? – он выговорил все это, застегнул плотно набитый саквояж и обернувшись, взглянул поверх очков. - Нет…или…как вы себе это представляете? Что я напишу, я не знаю, я объясню вам все позже, эти люди и потом…полиция, я не могу никому довериться…кроме вас – Анна выговаривала этот бессвязный монолог и физически ощущала, как уходит время. Взгляд скользнул по стене – за окном мертвецкой было абсолютно темно и черная, узкая полоска незамерзшего вверху стекла, показалась траурной рамкой. - Все, не надо, я понял, не волнуйтесь так…я знаю, что нужно сделать. Вы…здесь подождите, я скоро…очень скоро вернусь. – Милц проговорил это быстро, как-то по деловому и Анна не успела поразиться этой внезапной перемене – в руках у нее оказался саквояж, а дверь за доктором захлопнулась.       Его слова и действия вернули затрепетавшую, замершую было, надежду, Анна устало прислонилась к стене и прикрыла глаза. Думать ни о чем не хотелось. Здесь, в смотровой, не было жарко, но все же было теплее, чем на улице. Метроном в душе застучал глуше и глубже, немного отпустив тревогу, и она позволила себе хоть немного расслабиться. Анна и мысли не допускала о том, что доктор не поверил. Откуда пришла эта уверенность, она не знала, но знала, что он вернется. - Вернется и поможет - Эта короткая мысль отчего-то успокоила настолько, что остальные размышления начали уходить, перед глазами начали возникать странные образы, но увидеть это она не успела – странный звук – то ли шорох, то ли свист, донесся извне, сонливость моментально ушла , Анна шагнула к окну и прижала ладонь к белой, шершавой бахроме. Кожа словно обожглась о морозный узор, через мгновение по контурам пальцев на стекле возник прозрачный абрис, и Анна отняла руку. Маленькое, черное окошко моментально начало затягиваться тончайшим ледяным узором, но она успела уловить за окном движение – чего-то большого и громоздкого. Дверь распахнулась, с улицы повалил морозный пар и голос Милца бодро возвестил: - Я все устроил… Анна шагнула навстречу голосу и попятилась, разглядев доктора. Руки его были заняты чем-то большим и бесформенным, он сгрузил это прямо на чистый прозекторский стол и произнес своим обычным, немного менторским, тоном: - Надевайте. Через час будем на месте. Комфорт сомнительный, но…есть гарантия, что не завязнем в сугробе. Надевайте, надевайте, голубушка. Времени на сомнения и расспросы не осталось. Анна без слов вдела руки в широченные рукава овчинной шубы и застыла в растерянности – рукава были настолько длинными, что надеть варежки и завязать пояс, не было никакой возможности. - Это и к лучшему, варежки я в карманы положу, на всякий случай, мало ли…- выговаривая это, Милц довольно ловко накинул ей огромный пуховый платок поверх прежнего, и, слабо улыбнувшись, окинул взглядом – В таком маскараде вас и Яков Платонович не узнает…- он запнулся, смешался, понимая, что сболтнул лишнее и надевая не менее странный полушубок, добавил чуть рассеянно – в городе черт-те что, городовые шныряют по улицам, свистят…Поедем! – он замолк, неловко повернувшись, забрал саквояж и жестом указал на дверь.       Мороз защипал лоб, забрался под шаль, выхолаживая щеку, и ресницы моментально потяжелели. У крыльца мертвецкой, в трех шагах, стояли сани. Не самые простецкие, крестьянские, но и не барские – единственным достоинством этой странной повозки, было в том, что здесь имелось сиденье на двоих – с высокой спинкой, застеленное чем-то похожим на лохматую шкуру. Облучка у этого странного транспорта не было – вместо него было нечто длинное и плоское. Человек, сидящий на этом странном, обернулся, послышался шорох, и стало понятно, что солома здесь все же, присутствует. Его почти не было видно в темноте, этого человека, он привстал было, но Милц махнул рукой: - Мы сами, сами, давайте, Анна Викторовна – доктор подхватил под локоть, и Анна не слишком ловко опустилась на сиденье. Милц обошел, устроился рядом, спрятал саквояж рядом с собой и, накинув нечто тяжелое и мягкое, негромко скомандовал: - Трогай, голубчик.       Человек впереди чуть привстал, свистнул, и окраина стремительно полетела мимо. Редкие фонари время от времени выхватывали из темноты сани и Анна, наконец, с изумлением разглядела причину столь стремительного путешествия – в сани было запряжено три лошади. Это были обычные, крестьянские лошадки, ладные и не лишенные изящества – две рыжие и черный, как уголь, коренной жеребец.       Милц молчал и Анна, с трудом повернувшись, взглянула – доктор сидел, нахохлившись, втянув голову в смешной, невесть откуда взятой, папахе так глубоко, что над неясного цвета шарфом, виделись только глаза. Александр Францевич, прищурившись, смотрел вперед, и Анна оставила свою мысль о попытке заговорить – разговаривать на таком, летящем навстречу с пугающей жестокостью, морозе – было немыслимо.       Сани вылетели на темную дорогу за городом, и все вокруг погрузилось в сумрак. Темно не было – ярко светила луна, деревья отбрасывали на дорогу четкие, черные тени, взгляд скользнул вверх и замер – там, высоко, по черному, бесконечному пространству, были рассыпаны звезды. Яркие, крупные и едва виднеющиеся, маленькие, они светились, переливаясь и сливаясь в нечто светлое и размытое, распадаясь снова и образуя необыкновенное зрелище. Это было прекрасно и пугающе одновременно – нечто, бесконечное и завораживающее холодной, строгой красотой. ***       Звук был странным – это было похоже на шаги. Звук перемежался, будто кто-то быстро и часто стучал об пол острыми, маленькими каблучками. …Странный звук удалялся, приближался, отдаваясь болью в висках, замер на мгновение, послышался иной звук – стеклянный, дробный звук разлетающихся осколков и, в затуманенном, плывущем сознании мгновенно возник образ – тонкое, бледное личико, смутно освещенное лунным светом. Дышать было сложно - воздух был вязким, душным, сладко-кислый, удушающий вкус угара действовал, как наркотик – подавляя волю и заставляя сердце биться все реже. Страх хлынул темной волной и рассудок, усилием воли изгнав морок, заставил позвать. Тонкая рука потянулась к вороту, сильно, бессознательно потянув тонкую ткань, длинные ресницы затрепетали и на мертвенно бледном лице распахнулись глаза. Дышать – это слово захлебнулось в ледяном ветре и где-то далеко внизу, осыпаясь, зазвенело разбитое стекло…       Странные цокающие звуки послышались совсем близко, жаркое дыхание обожгло кожу и нечто влажное и холодное, щекотно ткнулось в шею. В голове все еще плыло и покачивалось видение распахнутого настежь, окна, но новый звук – жалобный и знакомый, внес понимание. Собака – это короткое слово было ясным. Повернуть голову оказалось непросто – внутри ее снова больно и тупо застучало, но открыть глаза получилось – прямо в лицо, совсем близко, смотрели с беспокойством и страхом два круглых, блестящих глаза. Пес снова заскулил, метнулся в сторону, ткнулся носом в ладонь, зацокал по полу беспорядочно и часто, снова донесся стеклянный, осколочный, звук и перед глазами возникло бледное личико и тонкие пальцы, рвущие ворот в надежде на вдох.       Страх, уже осознанный, стукнул в виски, тело, независимо от сознания, рванулось, приподнимаясь и внезапная, острая боль полыхнула огнем. Пес залаял, заскулил снова, жарко дыша в лицо, и Яков открыл глаза. Боль уже не была такой острой – где-то слева, под ребрами пекло и тупо ныло, но не настолько больно. - Тихо – это короткое слово далось тяжело – во рту было сухо, губы словно спекшись, шевельнулись с трудом и в голове от этого крохотного усилия, поплыло. Пес уже не лаял – он сидел, положив большую, лобастую голову на край постели и смотрел прямо в глаза. - Подожди…приятель…я попытаюсь – голос был чужим, звучал незнакомо, но слова были правильными – пес встрепенулся, склонил голову набок, поднялся и тихо заскулил, виляя мохнатым хвостом.       Каким бы ни было спутанным, сознание, но оно смогло оценить то, что видели глаза – пес просился выйти, он нетерпеливо, коротко гавкнул, добежал до пустого, темного проема и вернулся назад. Снова звенькнуло стекло и Яков осторожно, стиснув зубы, смог сесть. Тело было непривычно слабым, руки дрожали от напряжения, в глазах потемнело и в голове снова застучало – сильно и больно. Пальцы, сжатые до боли, выпустили край постели и, дрогнув, смахнули со лба крупный, горячий выпот. - Дело дрянь – пролетела первая короткая, мысль, но другая прийти не успела – в колени ткнулся собачий нос. Нужно встать и выпустить пса – это было единственным, что сейчас улавливало медленно приходящее в себя, сознание и взгляд скользнул по комнате.       Серые, бревенчатые стены, маленькое, узкое окно с короткой, цветастой занавеской, стол без скатерти и сундук под окном – обстановка была абсолютно незнакомой. На столе стояла, роняя тусклый свет, керосиновая лампа, а на полу смутно белели осколки. Из всего, что было в этой странной комнате, знакомым было только одно – собака, но это объясняло многое. Какое-то неясное, темное воспоминание шевельнулось при взгляде на осколки, но подступить не успело – пес снова ткнулся в колени, слева снова что-то больно дернуло, и Яков приподнялся, уцепившись за край сундука, выговорил сквозь зубы: - Не суетись. Эти слова возымели действие – пес уселся у порога проема без двери и лишь тихо поскуливал в ожидании.       Дом был незнакомым, и передвигаться было сложно – ноги тоже ступали, словно чужие, лампа едва не выскользнула из пальцев и когда ладонь оперлась о стену, помогая телу держаться, пришлось закусить губу – было больно, больно и холодно. Слева, под ребрами, было больно и горячо, но тело била дрожь. Слабость подступала головокружением, перед глазами мелькали крохотные серебристые звездочки и он сосредоточился на единственной цели – не упасть.       Пес убегал, снова возвращался, поскуливая и виляя хвостом, но близко не подходил. Переступить через порог оказалось до раздражения непросто – ступня коснулась ледяного пола, он, наконец, осознал, что идет босиком и на мгновение, остановился.       Свет лампы, тусклый и дрожащий, выхватил из мрака странное одеяние – мятые, мешковатые брюки и длинную, перекошенную вверх и влево, серую сорочку. Ноги, действительно, были босыми, и ледяной пол ощущали только они – в остальном было жарко. Эта странность удивила, но мысли уже не пришли – пес снова залаял, подскочив и ударив передними лапами в крепкую дощатую дверь.       Засов был открыт, но дверь не поддавалась, при попытке открыть, послышался звякнувший, металлический звук, подтвердивший догадку – дверь была заперта снаружи. Рассеянное, спутанное сознание пыталось найти выход и Яков, неловко пристроив лампу на древний комод, оперся о запертую дверь и прикрыл глаза. - Не нужно было вставать – мысль была какой-то медленной и ленивой. Собственная беспомощность и неспособность ясно мыслить, раздражала, но то, что положение критическое, сознание оценить смогло. Пес ткнулся холодным, мокрым носом в ладонь и это легкое прикосновение вызвало дрожь. Теперь стало холодно, холодно настолько, что стукнули зубы, и он открыл глаза. Взгляд интуитивно заскользил в поисках хоть чего-то теплого и уперся в другую дверь. Дверь была напротив, в конце этого странного, кажущегося бесконечным, коридора и пес уже скребся в нее, поскуливая и оглядываясь.       Вдоль стен были сложены дрова и возле самой двери, на короткой, деревянной вешалке, висели вещи – шинель, пальто, нечто, похожее на шарф, еще что-то, чего в полумраке было не рассмотреть, и Яков оттолкнулся от стены. Здесь, в этом доме, было все, что могло помочь выжить, нужно было только удержаться и не упасть.       Ладонь теперь не держалась за стену – дрова под пальцами были сухими и занозистыми и он почти добрался, когда пес случайно ткнулся боком в бедро. В глазах потемнело – слева, сбоку, что-то дернуло так, словно ударили ножом. Пальцы отщелкнули щеколду, морозный воздух на мгновение прояснил сознание и Яков захлопнул дверь, едва уловив движение – пес выскочил наружу.       Закрыть засов не получилось – это, последнее усилие, потраченное на то, чтобы захлопнуть дверь, ударило болью. Слева, там, где пес неосознанно сдернул присохшую ткань, запекло острее, чем прежде, что-то горячее заструилось вниз, под брючный пояс, сумрак перед глазами качнулся, и боль ушла, уступив место абсолютной темноте.