За три дня до Рождества

      - Анна Викторовна, Анна Викторовна…голубушка – чей-то очень знакомый голос звал тревожно и обеспокоенно, но возвращаться не хотелось. Тепло обволакивало со всех сторон, она еще слышала мирный, уютный звук потрескивающих поленьев и огоньки на маленькой, увешанной смешными, странными игрушками, елке, тоже вызывали светлое, теплое ощущение покоя. Взгляд никак не хотел отвлечься от созерцания этого волшебства и голос, звучащий все настойчивей, вызывал раздражение. - Оставьте меня…зачем – эти слова не слетели с губ – губы отчего-то не могли шевельнуться, огоньки на елке погасли и от мгновенно подступившего страха, заболела голова. - Господи боже, Анна Викторовна…да придите же в себя! – в тоне прозвучала паника, теплая, большая ладонь, провела по щеке, коснувшись ресниц, и Анна распахнула глаза.       Холод мгновенно отрезвил и заставил очнуться – перед глазами возникла темная фигура, и она узнала Милца. Узнала не в лицо – по голосу, взгляд скользнул вверх, и Анна зажмурилась – с черного неба летел редкий, крупный нег. - Анна Викторовна, давайте пошевелимся, голубушка, приехали – плечи довольно сильно встряхнули, потянув вверх и замерзшие губы, наконец, смогли произнести: - Все…все хорошо, доктор, я…- она закашлялась и услышала, как Милц тихо выругался – Черт меня дернул пуститься…черт…да помогите же, Пахом Игнатьич!       В голосе доктора уже сквозила ничем не прикрытая паника, и странное оцепенение ушло мгновенно с одним единственным, пришедшим словом – Яков. Моментально вернулось все – беспокойство, тревога, страх и Анна рванулась из осторожно поддерживающих, рук. - Спокойно, все, все…- плечи держали крепко, и совсем близко прозвучало уже иное, тихое и успокаивающее: - Спокойно, сейчас во всем разберемся.       Паники в тоне Милца уже не было и немного привыкшие к сумраку глаза смогли оценить то, что видели. Тусклый масляный фонарь на дуге передней лошади смутно освещал мрачный, заснеженный лес, едва видевшуюся, узкую дорогу и темную фигуру большого, приземистого дома. - Доктор, а в чем срочность-то такая была, с Ермолаем беда какая стряслась? Так, похоже, ошибка вышла…нет его, дом-то темный – кто-то говорил совсем рядом, но этот голос был незнаком. Сдвинуться с места почему-то не получалось, ноги были словно чужие и с губ невольно сорвался вскрик – первый шаг отдался такой болью в пальцах, что сдержаться не вышло. - Тихо! – неожиданно громко и властно произнес снова тот же незнакомый голос и в наступившей тишине послышался звук – тихий и жалобный, от которого застыла кровь – это был тонкий, звенящий с каждой секундой громче, вой.

***

- Здесь стойте, я гляну – уверенно произнес человек впереди, послышался скрип шагов и взгляд уловил темную, высокую фигуру, двинувшуюся в сторону черной громадины дома. - Александр Францевич, господи, да помогите же! – услышал доктор позади себя знакомый тон и, обернувшись, поразился – Анна явно пришла в себя, и он шагнул к ней, не зная, что сказать. Он уже не рад был тому, что согласился на этот безумный демарш, понял, что по дороге они едва не замерзли насмерть, услышав, как она вскрикнула, попытавшись шагнуть, но он не мог ей отказать там, в смотровой, и тому были свои причины.       Он не верил в мистику, загробную жизнь и прочую подобную чушь, но все, что случилось за последние месяцы с ним, с Элис, Анной Мироновой и Штольманом, слегка поколебали эту уверенность. Ему всегда казалось, что эта милая девушка если и видит что-то, то лишь во сне и ее романтическое увлечение петербуржским полицейским толкает ее на поступки и действия, которые сложно было объяснить. Одно время он всерьез полагал, что Анна нездорова, но ее логично мыслящий мозг говорил об обратном, и он перестал задумываться над этим, а вскоре у него самого появилось слишком много своих проблем. Явившись сегодня, Анна, сама того не подозревая, пробудила в нем то, что мучило и не давало покоя с последних, жутких дней – чувство вины. А я и не знал, доктор, что вы рыбак – это, брошенное Штольманом с иронией в ответ на его сомнения насчет Анны, поначалу ввело в ступор. Позже, он очень хотел поговорить со Штольманом и объясниться, но это встреча оказалась последней – события развернулись стремительно и трагически, и потом, после всего, он взглянул на многие вещи с диаметрально противоположной стороны, но для многого оказалось поздно. - Доктор, да помогите же, в конце – концов! – прозвучало уже совершенно панически и он обернулся. Анна пыталась снять с себя этот огромный, неповоротливый, тулуп. Что бы там ни было и как бы не обстояли дела, им нужно было согреться. Ехать тотчас же назад, было равносильно смерти. Даже если она ошиблась – эти, последние мысли, пролетали уже неясно, руки на морозе моментально замерзли, но он справился – узел пояса распался, тулуп соскользнул, выпустив на свободу хрупкую фигурку и остановить ее, доктор не успел. Анна, прихрамывая, упрямо шагала туда, куда ушел Пахом и Александр Францевич поспешил, стараясь не задумываться о том, что будет, если его предположения об ошибке, подтвердятся.

***

      Вой уже умолк, превратившись в тихое, жалобное поскуливание. Глаза уже привыкли к ночному сумраку, и следы в снегу Анна различала отчетливо. Снег был глубоким, ноги утопали в нем почти до колена, сапожки ступали нетвердо, но она упорно двигалась вдоль темной стены на тонкий, жалобный звук. - Пес ермолаев…ничего не пойму, примерз тут, бедолага – услышала Анна свистящий, прерывистый тон, через мгновение уши заложил громкий, полный боли, визг и в колени толкнулось что-то мягкое и большое. Пес все еще скулил, но вертелся вокруг, схватил зубами за край пальто и потянул назад – туда, откуда выскочил. Там, впереди, темная фигура возилась у стены. Послышался треск и донесся ошеломленный возглас: - Матерь божья, что это за… - пес мгновенно метнулся на звук, залаял там, впереди, но сдвинуться с места почему-то не вышло. Ноги словно примерзли, но дело было не в морозе – моментально вернулся страх. Темный, холодный, он хлынул в рассудок и этот отчаянный, зазывный лай, переходящий в скулеж, вызвал одну единственную, страшную мысль – мы не успели. - Давайте – ка, голубушка, что бы там ни было – Миллц не продолжил, но страх отступил. Она не поняла, что он хотел сказать этим недосказанным, но вместо страха явились досада и беспокойство.       До двери, со стуком захлопнувшейся, было совсем близко и Анна, стараясь вовсе ни о чем не думать, шагнула вперед. Но не думать не выходило. Что бы там ни было – отозвалось в душе, сердце застучало загнанной мышью, руки толкнули дверь и она задохнулась, переступив порог – возле самой двери, на коленях, стоял этот незнакомый возница и пес, жалобно поскуливая, припадая на передние лапы и подступая ближе, заглядывал в лицо лежащего на полу, человека. - Тихо, спокойно, стойте здесь – взгляд с трудом отвлекся на звук, и перед глазами возникло лицо доктора. Милц взял за плечи, сильно прижал к стене, заставив отступить на шаг, и снова повторил – Стойте здесь.       В голове сделалось странно – ни мыслей, ни даже обрывков их не было – взгляд неотрывно смотрел вниз, на темные фигуры, потерянно скользнул дальше, выхватив в полумраке босые, безвольно раскинутые ступни – и она очнулась.       Замешательство длилось секунды, но и этого оказалось достаточным для того, чтобы стало жарко. Стыд за собственное малодушие полыхнул изнутри и через мгновение она, не заметив собственного движения, жадно вгляделась в бледное, восковое лицо. Пальцы заскользили, коснувшись впалых, словно застывших в раздражении скул и губы, осторожно прижавшись, дрогнули, ощутив горячую, сухую кожу. - Анна Викторовна, он жив, вы были правы…нам нужно оценить… и попытаться…- Милцу было трудно подобрать слова, но в его тоне она чутко уловила нечто жуткое. Лоб под губами был горячим, но то, что прозвучало в тоне доктора, заставило обернуться. В его тоне звучала обреченность. Это было непохоже на Милца, на того Милца, которого она знала. Он всегда, во всех ситуациях казался невозмутимым, то, что вырвалось сейчас, вырвалось неосознанно, это она поняла мгновенно, и рассудок воспротивился, встав в оборону.

***

- Нееет…доктор…что вы такое…- Анна смотрела на него горящим негодованием взглядом и доктор готов был отрезать себе язык за несдержанность. Он моментально оценил то, что увидел и слова сорвались независимо от сознания. Темная, подплывшая лужица крови была уже холодной и, судя по тому, что пес успел примерзнуть за порогом, все это сказало о многом. У него не было времени расспросить Анну подробнее о том, что ей сказал егерь и сейчас он молил бога о том, чтобы явно присутствующая здесь лихорадка не оказалась следствием ранения, но на первый взгляд все выглядело настолько плохо, что сдержаться не получилось.       Анна прервалась на полуслове, ее взгляд скользнул дальше, по серой рубашке, внезапно застыл, и лицо ее побелело настолько, что доктор испугался. Нужно было сделать много всего и срочно, мысли собрались, полетели четко и он, внимательно вглядываясь в лицо не видящей его девушки, проговорил ясно, внятно и громко: - Пахом Игнатьевич, нужно поднять его, ничего, мы во всем сейчас разберемся…во всем. Анна Викторовна, посветите нам!- последнее пришлось произнести командным тоном, но все получилось. Бледное, словно застывшее лицо, дрогнуло, мокрые, оттаявшие ресницы, моргнули, и Анна ответила странным, глуховатым тоном: - Да, да, разберемся.       Она взглянула в сторону тусклого света, снова всмотрелась в лицо Штольмана и неосознанно, быстро провела ладонью по его щеке. Анна уже поднялась, слегка неуверенно двигаясь вдоль стен из сложенных до потолка, дров к дрожащему свету лампы, но доктор не сразу отвел взгляд. Этот ее нежный, неосознанный жест неожиданно больно царапнул душу. - Я посмотрел, там постелено, в маленькой, ну что, с богом – Пахом уже подвел ладони под плечи Штольмана и тихо, так, чтобы Анна не услышала, добавил – Чего-то я не понял, этот-то как тут…и где Ермолай? Вы под коленки, под коленки, доктор…черт… Им довольно ловко удалось поднять Штольмана с пола, доктор слышал впереди легкий, хромающий шаг и ответил тихо, опасаясь – Я вам все объясню, чуть позже, я не случайно сказал, что дело секретное… - Да понятно, теперь уж точно…я помогу, чем смогу, только вот насчет крови, сами знаете…придется вам одному…барышня-то того, не в себе вроде…- все это Пахом выговорил быстро и легко, словно и не нес ничего и Милц хотел было ответить на это, но не успел.        Послышался легкий, судорожный вздох и он вскинул взгляд – Анна стояла у стола, прижав руки к шее в каком-то отчаянно нервном жесте, и взгляд ее был прикован к пустой постели. - Ну вот, так…на раз-два – скомандовал Пахом, Штольман, не издавший ни единого звука, был уложен в койку и доктор едва не выругался вслух. Едва бросив взгляд на постель, он понял, чем был вызван этот судорожный вздох ужаса – засохшее пятно крови было внушительным. Какого черта Ермолай все эти дни – мысль не закончилась вопросом, так как ответ явился раньше – с чего бы ему кому-то довериться, если все до сих пор не ясно. - Я это…печь затоплю, а уж вы тут сами…пошли, бедолага – последнее было сказано псу, и доктор только сейчас вспомнил о его существовании. Где был пес все это время, Милц не заметил, но сейчас он был здесь. Пес вильнул хвостом, подошел к постели, ткнулся носом в безвольно лежащую руку, отступил и уселся, глядя в бледное, напряженное лицо. Анна сорвалась с места, опустилась на край постели, тонкие пальцы снова скользнули по высокому лбу, задержались там, и она обернулась – Что это, что нам делать? Он же…горит весь, что это Александр Францевич? Все эти вопросы и вся она целиком, словно состояли из огромного, как вселенная, беспокойства и это неожиданное, неизвестно откуда прилетевшее, сравнение, убрало, подступившую было, растерянность. - Вы не волнуйтесь так, сейчас разберемся, нам нужен свет и…мой саквояж, он там, у порога, будьте так любезны – Анна уже не смотрела на него, она снова, подавшись вперед, вглядывалась в лицо Штольмана, и доктору снова на мгновение стало неловко, однако слова были сказаны верные и были услышаны. - Да, конечно, я принесу – она сказала это не глядя, поднялась, и только отступив пару шагов, развернулась и вышла. Действовать нужно было быстро. При Анне он не хотел этого делать, но сейчас у него появилась пара – тройка драгоценных минут.       Пульс был частым, кожа горячей и сухой и то, о чем он сказал Анне, было очевидным – дело было сложным и лихорадка нешуточной. Пытаться привести в чувство человека с таким жаром, было бессмысленно, но понять о причине, было необходимо. То, что удар или выстрел пришелся в левое подреберье, было удачей, но лихорадка пугала. Где-то далеко слышался звук каблучков, голоса, доктор понял, что Анна занята поисками иных источников света и откинул серое, солдатское одеяло. Пятно крови на сорочке не было огромным и казалось подсохшим. Сырым оно было лишь внизу и руки уверенно потянули вверх серую ткань. Повязка была наложена прямо-таки профессионально, Милц удовлетворенно хмыкнул и принюхался - пахло мокрой марлей и кровью, обоняние не уловило того, чего боялся разум, и он вздохнул с облегчением. Сейчас больше ничего сделать было нельзя, но от сердца немного, но отлегло. Он присел на край постели, снова взял в руку горячее запястье и посмотрел Штольману в лицо.        Ему не показалось – выражение этого лица действительно было напряженным, таким, словно человек видел что-то беспокоящее – челюсти были сжаты, и без того осунувшееся лицо, казалось еще тоньше, брови чуть хмурились и взгляд под быстро двигающимися, закрытыми веками, явно что-то искал. Выражение лица внезапно изменилось, его исказила нервная гримаса и сухие губы тихо и хрипло произнесли: - Анна…что там такое, какого черта…почему… Александр Францевич подался вперед и позвал, не особо надеясь на успех – Штольман, явно, бредил. Ресницы задрожали, взгляд под веками заметался быстрее и Яков Платонович открыл глаза. Он не видел ничего перед собой – это стало понятно тотчас – мутный взгляд смотрел мимо и незнакомый, потерянный тон прозвучал неожиданно – Я во всем виноват…зачем…так ошибиться...немыслимо... ***       Пахом Игнатьевич подбрасывал в печь дрова. Ей было непросто подняться и отступить, но медлить было нельзя. Короткое слово – « попытаться» сказанное Милцем не выходило из головы, бурое пятно крови так и виделось перед глазами, но она упорно не давала сомнениям пробраться в рассудок. Нет, теперь уже ничего случиться не может, нет – она повторяла это мысленно, как молитву, весь путь, пока осторожно шла мимо огромной, занимающей полстены, печи на свет и эту странную молитву прервал неожиданно бодрый тон. - Вы, барышня Миронова, угадал? Я видел вас летом, помните, когда доктора того сумасшедшего ловили…вы тогда с господином Штольманом на крыльце…беседовали, ох и разговоров было. Вы ищете что? Видимо, вид у нее был странный – человек смутился, отвел взгляд и добавил уже тихо – Да вы не тушуйтесь, я человек простой, просто…подбодрить хотел…       Он не сказал ничего особенного, такого, отчего могло случиться что-то, но это случилось – глаза внезапно защипало, губы дрогнули и пальцы взлетели к лицу, словно в попытке удержать, внезапно хлынувшие слезы. - Ну ничего, ничего…живой же, а доктор…сами знаете, руки золотые…Скоро тепло будет, вы руки-то погрейте, печка-то отогрелась маленько…- этот большой человек осторожно обнял ее за плечи и повлек в сторону, а она никак не могла отвести рук. Это неожиданное участие совершенно незнакомого человека, вызвало мгновенную реакцию – этот день дался особенно тяжело, и сдержаться не получилось. Слезы текли, не переставая, она всхлипнула, закашлялась, стараясь дышать короче, ладошками вытерла глаза и, справившись с собой, проговорила насколько вышло, спокойнее: - Там доктор, ему будет нужен свет, вы, не знаете ли где… - Лампы? Знаю, я был здесь, у Ермолая, хороший он мужик, хотя и странный, нелюдимый…я принесу, а…где Ермолай-то? Что же он человека-то бросил, да и пса своего…или случилось что? Пахом Игнатьевич явно был неглупым человеком, был не в курсе событий, и к его вопросам она оказалась не готова. Мысли заметались, беспорядочно и метельно и с губ слетело то, что получилось: - Вы лампы принесите, Пахом Игнатьич, я вам все объясню, после…спасибо вам - звучало это не слишком вежливо, стало неловко, однако Пахом Игнатьевич не обиделся. Он просто серьезно кивнул, без слов отправился куда-то в глубину дома, прихватив со стола одну из зажженных ламп, и Анна удивленно посмотрела ему вслед. Она и не заметила, что отсюда, из кухни, ведет проем в пустую комнату и там, вдали есть еще одна дверь. Какое-то время Анна смотрела вслед удаляющемуся в темноту свету, свет погас, дверь хлопнула, и ладонь бессознательно потерла замерзшие пальцы – было холодно.       В доме было холодно настолько, что при выдохе виделся парок, и Анна вспомнила, что уже видела это там, в сенях, но тогда не задержала на этом внимание. Тогда ее волновало иное, и она вспомнила чувство, которое пришло, когда пальцы ощутили живое тепло. Радость – она настолько ослепила разум, что он не смог оценить опасности. Тепло было жарким и нездоровым – это понимание четко пришло еще там, в маленькой, темной комнатке и сейчас вязкое, больное беспокойство вернулось вновь.       Пальцы коснулись печи, там, куда указал Пахом Игнатьевич и действительно ощутили тепло – легкое, но отчетливое. В доме было тихо. Где-то тикали часы, в печи потрескивали дрова, слышалось быстрое дыхание собаки, и она прислушалась к себе – метроном, заявивший о себе в маленькой гостевой спальне и не унимающийся ни на минуту все это время, замер. Она не слышала его и это отсутствие уже привычного, заставляющего все время спешить, звука, вызвало нечто странное. Ей словно не хватало чего-то важного, такого, отчего рассудок, не успевая осмысливать происходящее, требовал действия, и сейчас она растерялась, не понимая, почему все закончилось. Думать о плохом не хотелось, но подумать о хорошем не вышло – пес на полу шевельнулся, зевнул и внезапно слух уловил нечто постороннее – очень тихое, бессвязное, но до боли родное и уже не думая ни о чем, она пролетела до маленькой спальни без дверей. - Все не так плохо, как я мог предполагать – услышала она спокойный тон Милца, подступила, заглянув ему через плечо, и с губ слетело взволнованно и несвязно: - Я слышала что-то, он…приходил в себя? Взгляд никак не мог переместиться на доктора. Она вглядывалась в лицо Якова, пытаясь уловить хоть какие-то изменения, но нет – он по прежнему был серьезен, словно решал какую-то сложную, загадочную головоломку. - Вам послышалось…вы принесли? Мне кажется, или потеплело? Что там со светом? – доктор поднялся, уступая ей место и она опустилась, ответив ему не глядя: - Сейчас Пахом принесет…Игнатьевич, он…хороший человек…на него можно рассчитывать?

***

Доктор смотрел, как тонкие пальцы снова, бессознательно, словно пытаясь унять жар, прижались к пылающему лбу, и ему снова стало неловко. Пахом Игнатьевич был прав, когда говорил о том, что « барышня не в себе» - Анна непросто переносила весь этот кошмар, и он похвалил себя за сообразительность. Он не мог и не хотел говорить ей о том, в чем она не ошиблась. Смысла в бреде Штольмана не было никакого, но сам факт этого бреда, только добавил бы ей боли. Она забыла, зачем пошла в дом, нужно сходить самому – эта мысль тоже не была светлой, но могла отвлечь и доктор вздохнул. Действительно ли стало теплее, или оттого, что он видел перед собой, от этой, щемящей душу, жалости, стало жарко, он не понял сам, но пальцы потянулись к вороту, ослабили галстук и он проговорил в тонкую, напряженную спину: - Разденусь…и принесу свет. Придется подождать… Анна не обернулась и не спросила, чего нужно ждать, да он и не ждал вопросов. В доме на самом деле стало теплее, и скоро можно было вплотную заняться тем, зачем он явился сюда, проделав этот сумасшедший ночной вояж.

***

То, что Милц обманул ее, не обидело и не удивило, Анна точно знала, что не могла ошибиться и понимала, почему он поступил так, как поступил. Все, что произошло с того момента, как она переступила порог мертвецкой, дало ему право так поступить. Теперь он поверил ей, посочувствовал, был, несомненно, поражен и просто, по человечески, пожалел.

***

Однако, ее состояние, волновало его не меньше, чем состояние того, кого доктор, все таки, не надеялся увидеть. Даже этот человек, и тот подумал, что я не…- мысль не закончилась. Она успела вспомнить обрывок тихого разговора за спиной, но не успела проговорить словами – горячее запястье дрогнуло под пальцами, выскользнуло, но она успела отреагировать – инстинктивно удержав за плечи и, замерла, не дыша, вглядываясь в то, что видела – Штольман открыл глаза.       Выражение лица Якова не изменилось – брови все также хмурились, но он не видел ее. Он рванулся навстречу чему-то, что видел сейчас, там, по ту сторону реальности и дрожь, которую Анна ощущала сквозь грубую ткань сорочки, была вызвана не ознобом. Плечи под руками снова дрогнули в попытке приподняться, и пришлось вскочить на ноги, чтобы удержать.       Видеть мутный, обращенный в себя, взгляд, было больно, но она все вглядывалась в надежде на то, что он прояснится. Штольман повел головой, как всегда делал в минуты, когда бы с ней в чем-то несогласен, и совершенно ясно, хрипло произнес: - Анна…там что-то происходит…ей нужна помощь…вы должны…- он замолчал, словно в ожидании ответа, и она не справилась. Смотреть в это незнакомое, пугающее пустым, неузнавающим взглядом лицо, было невыносимо. Губы дрогнули, коснулись горячей кожи и зашептали неосознанно, быстро и успокаивающе: - Все хорошо, хорошо. С ней все в порядке, я знаю… - Да неужели…вам-то откуда это известно, вы какого черта…еще здесь, там…на окне, могут быть отпечатки…- тон звучал раздраженно и Анна осторожно отстранилась – он не успокоился, напротив, он услышал ее и рассердился. Яков явно видел что-то в своем зыбком, жарком забытьи и это что-то беспокоило его настолько, что даже в таком рассеянном сознании требовало действий. Что-то, связанное с ней и догадка на мгновение, ошеломила – Он говорит о том, что случилось вчера, но говорит с кем-то другим – мысли заметались, стараясь подобрать слова, и слова эти вылетели сами по себе, интуитивно: - Конечно, я распоряжусь.       Пальцы осторожно коснулись горячего лба и задержались там, бессознательно пытаясь помочь унять жар.       Мутный взгляд напротив, скользнул по стене, и раздражение с лица начало уходить – легкая улыбка стерла это нервное, жесткое выражение и Яков удивительно осознанным движением накрыл ее пальцы ладонью. Радость плеснулась в сознании так остро, что перед глазами поплыло. Лоб под пальцами пылал, как и ладонь поверх них, но душа уже успела обрадоваться – Анна наклонилась ближе, вглядываясь в любимое лицо, и сердце оборвалось – Яков смотрел прямо в глаза, но не видел ее. - Какой чудесный сон…у вас легкая рука, Анна…так…хорошо – голос был тихим, но ясным,       Анна, оцепенев, смотрела в эти темные, чужие глаза и впервые за все это время, испугалась. Испугалась настолько, что задрожали губы. Мысли спутались, не пуская то страшное, что поднималось откуда-то из темных, пугающих глубин души и пальцы задрожали.       Горячая ладонь шевельнулась, подрагивая, забирая ее дрожащие пальцы, и Анна откуда-то поняла, что он сделает сейчас. Сердце больно стукнуло и словно остановилось – сухие, горячие губы коснулись ладони. Опустевшим пальцам стало зябко, но шевельнуться она не могла – это усилие оказалось непосильным – горячая рука безвольно соскользнула на постель.       Вздохнуть было невозможно, как невозможно было смотреть, но она смотрела – Штольман медленно, словно нехотя, закрыл глаза, голова склонилась набок и легкая улыбка, так и застывшая на сухих, спекшихся губах, создавала странное впечатление умиротворения и покоя. - Анна Викторовна, я принес все, что нам нужно, как…наш больной? Сейчас Пахом Игнатьевич принесет свет и…- доктор не договорил, уже стоя у постели и считая пульс и вздохнуть все же, получилось – больно и коротко. *** - Бредит…что это, доктор?!- если первое слово было сказано незнакомо потерянным тоном, от которого сжалось сердце, то остальное прозвучало настолько трагически, что Александр Францевич на мгновение замер, пытаясь придти в себя. Он уже не ощущал неловкости от того, что видел – Анна так и не отняла пальцы от плеча Штольмана, но левую руку держала странно, собрав кисть так, словно пыталась удержать в ней нечто живое. Что произошло здесь за те десять минут, что он ходил за саквояжем, доктор не знал, но интуиция подсказывала, что случилось нечто особенное. Размышлять надо всем этим, однако, было недосуг. Пока он выходил и перекидывался парой слов с Пахомом Игнатьичем, его не покидало странное чувство – ощущение того, что все разрешится удачно. Откуда это явилось, было неясно, но что-то в глубине сознания подтолкнуло к вопросу, слетевшему совершенно спонтанно: - Что вам сказал егерь, он говорил что-то конкретное?       Теперь доктор смог взглянуть Анне в лицо и, взглянув, понял, что поступил правильно, ответив вопросом на вопрос – отрешенное, больное выражение ушло с бледного личика и она, видимо, машинально, не думая, ответила, как гимназистка перед экзаменатором: - Он сказал, что…рана не плохая, но его беспокоит лихорадка и еще – Анна задумалась, вспоминая, и воскликнула, снова вскинув беспокойный взгляд – Еще он сказал, что нашел его поздно…Зима. ***       Анна говорила все это, не совсем понимая сути интереса доктора, но, глядя в его спокойное, уверенное лицо, вспомнила все. Зима – это слово Ермолай произнес отдельно, словно намекая на что-то важное, и это слово слетело так, как услышалось – отдельно и значимо. Она еще не договорила, вглядываясь в темные, внимательные глаза напротив и неожиданно уловила в этом взгляде то, чего уже не ожидала увидеть – надежду. Она угадала это прежде, чем все подтвердилось – доктор кивнул коротко, так, словно услышал ответ на собственные мысли и улыбнулся: - Ну, вот видите, мои предположения подтверждаются, никакой это не сепсис, голубушка…просто наш герой простудился. Милц уже отвел взгляд, отступил к столу, щелкнули замочки, и Анна услышала еще более бодрое продолжение: - Все это, разумеется, некстати, но…на дворе конец девятнадцатого века и сейчас никто не умирает от простуды…мы справимся. Пахом Игнатьич, дорогой мой, ну где же вы запропали?- неожиданно громко воскликнул доктор и Анна вздрогнула. Все, что она слышала, звучало как музыка, врачующая больную душу. Надежда, почти насмерть раздавленная тяжелой волной ужаса, оказалась жива, осторожно выбралась на свет и слова слетели неожиданно быстро: - Вы полагаете – она не успела закончить – Милц стремительно обернулся и проговорил строгим, не терпящим возражений, тоном: - Полагаю. Но вам придется мне помочь. Пахом Игнатьич…весьма достойный во всех отношениях, человек, но…он совершенно не переносит вида крови. Я могу на вас рассчитывать?       Ответить не получилось, получилось лишь кивнуть головой, но подняться вышло – уверенность доктора творила нечто необыкновенное, однако, вскочила она слишком быстро – в глазах потемнело, все поплыло и крепкая, большая ладонь, подхватила под локоть – Что такое? Вы…сегодня ели хоть что-нибудь? – голос прозвучал совсем близко и изо всех сил стараясь унять неизвестно откуда подступившую дурноту, она взглянула Милцу в лицо: - Я…мне было не до этого, но я пила чай. - Анна Викторовна, голубушка, ну нельзя же так…- доктору, явно, было не по себе и за эту его неловкость, ей стало неловко самой. Нужно собраться и прекратить все это – эта мысль пролетела за мгновение, тогда как губы уже выговаривали ясно и четко: - Да все хорошо со мной, это…я просто резко встала. Что от меня требуется?       Александр Францевич покачал головой, но не стал больше сетовать и укорять. Он тоже просто кивнул и произнес быстро, словно инструкцию прочел: - Вам нужно будет держать свет. Возможно – долго и…в не слишком удобном положении, я не стал бы вас… - Да что вы такое говорите! – услышал Милц возмущенное и поразился. Пять минут назад эта девочка смотрела на него с выражением отчаянья, позже – с надеждой, затем едва не упала в обморок, а сейчас эти огромные, синие глаза горели возмущением. Он никогда не видел Анну Миронову в такой резкой смене эмоций и сейчас невольно взглянул в лицо тому, из-за кого все эти эмоции были выражены. Штольман улыбался чему-то и, глядя в это умиротворенное, совсем непохожее на то, что он видел недавно, лицо, мысль прилетела совершенно странная – ни ко времени и не к месту – И что же здесь произошло? - Прощения прошу, лампа, зараза…с фитилем провозился – Пахом Игнатьевич возник в проеме, неслышно, как призрак – Там еще пяток, как вы велели, все сюда нести? - Да, все сюда, эти две на стол, остальные позже – все это Милц проговорил быстро и деловито, и от этой его деловитости веяло такой непоколебимой уверенностью, что душе стало легче. Анна взглянула на стол – на столе было много всего разного – металлическая коробочка, склянки разного размера, цвета и формы, марля, манжетка с инструментами и еще одна, маленькая манжетка с разного размера металлическими полудугами. - Это иглы, Анна Викторовна, обыкновенные хирургические иглы. Я все сделаю сам, сдается мне, это потребуется – послышалось позади, Анна обернулась, и в душе что-то неприятно шевельнулось – больно и остро. Взгляд скользнул по комнате, и она поразилась – пока она созерцала содержимое саквояжа, доктор и этот странный, невесть откуда взявшийся в вечернем городе, помощник, уже успели многое. Подушка из-под головы Штольмана переместилась на сундук, сам сундук сдвинулся в угол, и это отчего-то поразило больше всего – она не услышала звука, погрузившись в собственные ощущения. Эти двое действовали так, словно ее и не было в комнате – они без слов, как по команде, одновременно сдвинули кровать и теперь между серой, бревенчатой стеной и ею, освободилось довольно большое, но узкое пространство. - По другому здесь никак, узко – извиняющимся тоном проговорил даже не запыхавшийся Пахом Игнатьич, на что Милц моментально возразил – Ничего, все поправимо. - Анна Викторовна, вы бы пошли пока, голубушка, там Пахом Игнатьич чайник согрел, выпейте чаю с сахаром и это не просьба. Эту странную фразу Милц произнес, снова склонившись над пациентом и, не оборачиваясь, добавил громче: - Я не слышу вас, идите, минимум десять минут мы здесь еще провозимся.       Анна не стала возражать. В голосе доктора послышалось нечто беспокойное, но слов не нашлось и снова сеять в душе сомнения, было немыслимо. Она, молча, шагнула за высокий порог и услышала, как доктор за спиной, выругался: - Это черт знает, что такое, в таких условиях…так…Пахом Игнатьич, придется все здесь…перекроить, иначе ничего не выйдет, давайте вот это, осторожно бога ради – послышался скребущий звук чего-то тяжелого, движимого по полу и Анна поняла, зачем Милц выставил ее. Он был прав в том, что чай с сахаром нужен – эту неожиданно подступившую дурноту нужно было уничтожить, сейчас она была совершенно не нужна, но дело было не только в этом. Доктор хотел лучше оценить поле деятельности и делать это при ней, он не хотел, она хорошо помнила его растерянный взгляд там, в сенях, когда она, не помня себя, пыталась разобраться в том, что чувствует. Доктор решил поберечь ее и одновременно заняться делом – комнатка была маленькой и мало того, что все это было крайне неудобно, так еще и доступа к нужному положению не было. Анна помнила испуг, охвативший ее при виде разобранной постели – там, у стены, на белой простыне разлилось огромное, бурое пятно. Позади снова послышался звук сдвигаемой мебели, и она очнулась, стараясь отогнать от себя эти жуткие, больные воспоминания.       Здесь, в кухне, было тепло и тихо. На столе у окна стояли лампы, сахарница, две чашки без пары и подсвечник. она оглянулась в поисках чайников и только подступив ближе к печке и ощутив жар, поняла, что до сих пор так и не сняла пальто. раздеваясь и разливая чай, она постоянно прислушивалась к себе – беспокойство не ушло, но страха, а тем более – ужаса – не было. Все это исчезло благодаря уверенным словам Милца, подтвержденных тем, что она знала сама. Знала, но не придала значения – произнесла она вслух, словно лекарство, глотая крепкий, сладкий чай и закашлялась, хлебнув слишком много - догадка прилетела внезапно. Слова Ермолая о том, что « нашел его поздно» имели и другой смысл, вернее, одно проистекло из другого. Из слов явствовало, что егерь где-то нашел Штольмана и нашел его по прошествии какого-то времени. Зима – это короткое слово теперь вызвало озноб и стало понятно все – егерь нашел Якова на улице, вероятнее всего, случайно и без тени сомнения, спас ему жизнь. Кашель вышиб слезы, но она уже научилась справляться и с этим – вдыхая легко и коротко. - Анна Викторовна…барышня, там…вас доктор зовет. Я тут пока перекус сварганю, а вы уж там сами, да поедем мы – Пахом Игнатьевич выглядел смущенным и договорил уже снова извиняющимся тоном – Вы уж не серчайте, остаться никак не можно, да и доктору вернуться надо…хватятся, если утром-то. А вы не тушуйтесь так-то…сыщик ваш мужик крепкий, кость, правда, тонкая, барская, того и простыл, видать… Пахом Игнатьевич замолчал и неуверенно улыбнулся, понимая, видимо, что сболтнул лишнего. Он действительно был таким, как сказал о себе – простым и бесхитростным и слов у нее не нашлось. Ее ждал Милц и, просто кивнув Пахому Игнатьевичу в ответ на его улыбку, Анна поспешила. *** - Вам просто надо было мне поверить…- голос звучал нежно, очень близко и он уже не мог, да и не хотел сопротивляться. Ладонь скользнула по тонкой спине и от прикосновения и ответа нежных, теплых губ, закружилась голова... ...Анна отвечала его губам, пальцы, действуя независимо от сознания, расстегнули заколку и от ощущения струящихся, рассыпавшихся волос, перехватило дыхание... ... Воздух стал горячим, вязким и удушливый кисло-сладкий вкус угара, туманил вспыхивающее негодованием, сознание – темная фигура бесцеремонно распахнула окно и с ловкостью кошки, выбралась наружу, едва прикрыв его за собой. Тонкое, бледное личико исказилось, в тщетном желании вдохнуть и душа рванулась в желании спасти – Анна – он сказал это, выкрикнул ей в лицо, но не услышал собственного голоса. Тонкие пальцы вцепились в кружевной ворот и синие, затуманенные мороком, глаза, распахнулись... ... Облегчение, заполнившее душу, отозвалось болью – звуки выстрелов ударили по вискам, и свет, на мгновение, ослепил разбуженное сознание... ...Тонкие пальцы вцепились в лацканы пальто и дрожащий от страха и негодования, любимый голос произнес близко, так, что на щеке ощущалось сбитое, короткое дыхание: - Зачеем…господи, зачем… - Выстрел за мной, Яков Платонович – прозвучал иной, ненавидимый голос и холодный, зимний ветер оборвал его на полуслове...       ...Снег, холодный и легкий, обступил со всех сторон и сквозь подступающий мрак, снова пришли звуки – лай собаки, незнакомый, ошеломленный голос, проговорил – Матерь божья, что это за…- и другой, очень знакомый голос, от звука которого, дрогнула душа, произнес негодующе и одновременно потерянно – Неет…доктор…что вы такое…       ...Голоса ушли и прохладные, тонкие пальцы нежно коснулись кожи. Это осторожное и прохладное, несущее избавление, заботливое прикосновение отогнало все темное и страшное одним легким движением руки, и он сделал то, чего хотела благодарная, измученная душа – прижался губами к этой любимой, прохладной ладони...       ...Боль вернулась внезапно, остро, швырнув все светлое во мрак, и очень знакомый голос сердито загудел где-то очень близко: - Вот только этого сейчас не хватало, черт знает, что такое, я добавлю морфина, посветите, голубушка, последний узел…черт..- он еще успел удивиться, узнав голос и изо всех сил старался удержать ускользающее сознание, в надежде услышать ответ. - Да, да, доктор – прошелестел совершенно живой, усталый голосок и рассудок, ощутив невероятное, вселенское облегчение, позволил, наконец, сознанию провалиться в теплый, туманный сумрак... ***       От напряжения она уже не чувствовала собственных пальцев и свет лампы снова задрожал. Милц действовал быстро, но аккуратно и, слушая его невнятное бормотание, Анна, время от времени, то впадала в панику, то ощущала облегчение. Видимо, в силу привычки, доктор проговаривал то, что видел и делал – вслух, забываясь и увлекаясь процессом, и эта его привычка, стоила ей дорого. Иногда он спохватывался и замолкал, быстро взглядывая ей в лицо, и всякий раз она пыталась изобразить слабое подобие улыбки, давая ему понять, что с ней все в порядке.       В душе творилось непонятное – сердце то замирало, уловив в тоне Милца неудовольствие – « Все, конечно же, зажило бы и без швов, если бы не лихорадка…», то стучало быстрее, уловив иное – « Удачно…весьма…лезвие вошло прямо и вниз…чудесно…скользящий удар…». Что чудесного было в том, что лезвие вошло так, а не иначе, было неясно, но было ясно, что если бы это было бы по другому, все было бы гораздо хуже.        Рука снова дрогнула, сжав не ощущаемые пальцы до боли и в тишине послышался звук, от которого сердце стукнуло где-то высоко и больно – Штольман произнес что-то невнятное. Он дернулся под руками доктора, Милц чертыхнулся как-то особенно злобно и последний узел завязал особенно быстро. - Все, все, дорогая моя, отдайте…и подите отсюда…я сам все сделаю. Пахом Игнатьич, подойдите, голубчик! Анна отвела взгляд от длинного, аккуратного шва на смутно белеющей коже и попыталась разжать пальцы на теплой, нагревшейся донельзя, металлической ручке. Позади, послышались тяжелые шаги и доктор, так и не забрав лампу, отступил, и устало вытер рукавом лоб: - Уведите ее отсюда, пусть там побудет, и возвращайтесь, вы мне нужны. - Пойдемте, Анна Викторовна – большие, крепкие ладони легли на плечи, и она не смогла сопротивляться. Усталость взяла свое – хотелось опуститься на пол здесь же, возле кровати и закрыть глаза. - Давайте вот сюда, вы посидите, вот чаек горячий – в ладони вложили чашку, только сейчас она с удивлением осознала, что лампы в руке уже нет и огляделась. Пахом Игнатьевич усадил ее на табурет между окном и буфетом. Здесь было узко и мысли, наконец, полетели осознанно – Это он, чтобы падать было некуда. Мысль была странной, но правильной и ясной, Анна отпила чай, ощущая, как внутри разливается тепло и усталость, и чашку тотчас потянули из рук: - Вот, правильно, отдохнуть вам надо – произнесли над ухом, чьи-то руки осторожно качнули ее назад, к стене и это осторожное касание, вызвало улыбку - этот незнакомый человек заботился о том, чтобы ей было удобно. Эта мысль согрела душу и, уже прикрыв глаза, она не слишком внятно, но ответила на эту трогательную заботу: - Спасибо вам, Пахом Игнатьич, вы идите, я только немного… *** - Бедная девочка, пусть поспит, хоть так, ей это на пользу – Александр Францевич произнес это тихо, но Пахом Игнатьевич от неожиданности отшатнулся, неловко отпустив плечи Анны и шагнув назад. Глядя на этого простодушного человека, смутившегося от собственной заботы, доктор вздохнул.        Вся эта история выглядела паршиво. Единственным светлым пятном во мраке, было то, что они отчасти справились и то, что это жуткое путешествие не было напрасным. Он прекрасно понимал, что его дурная привычка проговаривать то, что видели глаза, не добавило Анне душевного равновесия, но жалеть о том, что уже было сделано, было непродуктивно. Все, что он говорил там, в маленькой, тесной комнатушке при дико тусклом освещении, вызовет вопросы, как только Анна придет в себя – это он знал наверняка и времени, на обдумывание ответов у него было немного. Эти мысли все, до единой, были беспокойными и он, молча кивнул Пахому Игнатьевичу, приглашая следовать за собой. - По хорошему, спать бы ее уложить, я печи протопил, теперь до дня беспокоиться не о чем – тихо проговорил Пахом Игнатьевич, шагая позади и доктор, не оборачиваясь, ответил: - Нет, она нам такое не простит, я знаю эту барышню и потом, нам нужно поговорить…о многом. - Если вы о секретности этой, то беспокоиться не о чем, сами знаете, только…вернуться нам надо, я барышне- то сказал уже - услышав это, Александр Францевич обернулся и кивнул с облегчением: - Это хорошо, что она уже знает, а вернуться надо непременно.       Он переступил порог и, окинув взглядом комнатку, крякнул от неудовольствия – удобства здесь не стало больше и после перестановки. Теперь это очень походило на больничную палату – кровать стояла слева, впритык к задвинутому в угол, сундуку, на котором трепыхался за закопченным стеклом слабый огонек. Стол они задвинули в правый угол, оставив узкий подход к окну, в который не влез бы и табурет, а древний, громоздкий комод теперь как-то сиротливо прижался к серой, бревенчатой стене. - Я сейчас напишу назначения и…завтра нам нужно будет наведаться сюда снова – Александр Францевич вынул из саквояжа лист бумаги и быстро набрасывая карандашом привычные назначения, задумался на мгновение, прервался и взглянул в окно. Над короткой ситцевой занавеской, во мраке, летел снег. Он летел большими, белыми хлопьями, бросаясь в стекло, и доктор поежился, представив обратный путь. - Теплеет, однако, снег-то какой, вы не сомневайтесь, доктор, поедем, как скажете, я вам по гроб жизни обязан – послышалось позади,и Александр Францевич ответил так быстро, что удивился сам: - Полноте, голубчик. - Какого черта вы здесь делаете, Антон Андреич…вам заняться больше нечем?! – тон был взвинченным до невозможности, и Пахом Игнатьевич позади, ахнул: – Бредит…его высокоблагородие…- и доктор не успел отреагировать. Пахом Игнатьевич метнулся от порога и успел подхватить едва не соскользнувшего с постели Штольмана: – Тихо, тихо, ваше высокоблагородие, Антон Андреевич убыл…куда положено.       Удивляться скорости реакции добровольного помощника было недосуг, мысль промелькнула и погасла, и доктор, подступив, вгляделся в лицо раненого , взявшись за подрагивающее запястье и степень жара - ужаснула. - Убыл, вот как…какая…неожиданность – язвительно проговорил Штольман, не открывая глаз. Последнее прозвучало совсем тихо, не утратив, однако, насмешливой интонации и усмешка с горящего нездоровым румянцем, бледного лица, ушла не сразу. - Норов-то, однако – шепнул Пахом Игнатьевич, все еще удерживая Штольмана за плечи и вздох вырвался помимо воли, неосознанно: - Вот этого я и боялся…как же она справится, одна… - Справится, уж коли так рвалась, как же не справится – услышал доктор тот же громкий шепот и понял, что Пахом Игнатьевич прав, да и выхода иного просто не было.        Он вернулся к столу, дописал то, что было нужно, и шагнул обратно. Ему очень не хотелось оставлять Анну здесь в одиночестве, ибо предугадать исход этой ночи он не мог. За те два часа, что они потратили на немудреное дело с ревизией и наложением швов на удивительно подживший порез, жар у пациента не спал ни на йоту. Осиновая вытяжка, влитая им критически допустимой дозой в отсутствии Анны, не принесла ожидаемого эффекта.       Это кризис – эти два слова, возникшие в сознании просто и неумолимо, заставили вздрогнуть. Теперь предсказать исход всего мог только господь бог. Александр Францевич с тоской взглянул в окно на летящий стеной снег, взгляд скользнул по столу, и решение пришло так же просто, как и убийственная констатация факта, минутой ранее. Он решительно убрал в саквояж склянку с морфином и с мыслью – Хуже уже не будет – побросал туда же то, что здесь было уже не нужно, оставив только предписанное.        Пальцы скользнули в маленький внутренний кармашек саквояжа и вытянули оттуда содержимое. - Вы подержите его, голубчик, это…наш последний шанс. – он сказал это не оборачиваясь, занимаясь своим непростым решением – вытряхнуть два порошка и взболтать с четвертью стакана воды оказалось просто, решиться было сложнее, но отступать доктор Милц не привык, как и уговаривать.       Штольман упорно уворачивался от поднесенного стакана и Александр Францевич, ощущая, как уходит драгоценное время, неожиданно для себя, досадливо и нервно прошипел сквозь зубы: - И что же вы, Яков Платонович такой…невежливо это, я все бросил, надеялся на беседу…- он не успел договорить, как случилось нечто странное и стакан едва не выпал из рук. Штольман открыл глаза и произнес совершенно ясным тоном: - Да бог с вами, доктор, что за упреки, помилуйте – горячие пальцы перехватили стакан и начальник сыскного отделения, лихо опрокинул в себя содержимое. Лицо его передернулось от отвращения и, уже закрыв глаза, он проговорил тихо, но отчетливо: - Экий паршивый коньяк…и где вы только взяли эту гадость… - Вот это фокус, доктор – прошептал в ухо Пахом Игнатьевич, доктор очнулся, машинально подобрал упавший на одеяло стакан и разогнулся. Руки слегка дрожали, но угрызений совести он не испытывал. Это средство с сопроводительным, весьма убедительным письмом ему прислали почтой из Германии. Ничего сверхъестественного в нем не было, это была та же самая осиновая вытяжка, концентрированная в разы, не было ничего криминального, кроме одного – он еще ни разу не пользовал это средство. На себе проверить не случилось – простуды и жар в эту зиму обошли его стороной, а не проверив на себе, предлагать или экспериментировать на пациентах он не мог принципиально.       Здесь и сейчас ему пришлось изменить принципам. Далось это непросто, но иного выхода не было – ослабленный потерей крови организм не выдержал бы до утра – в этом Александр Францевич был уверен. Эти мысли поставили точку, и он выбросил из головы остатки терзаний совести. Теперь перед своей совестью он был чист, и судьба Штольмана целиком была в руках всевышнего, если он был, и Анны – это имя возникло в рассудке, доктор взглянул на Пахома Игнатьевича, так и сидевшего на краю постели и мягко тронул его за плечо: - Пойдемте, думаю, какое-то время он будет спать.       Колченогий табурет пристроился, подперев матрац и создав хоть какое-то препятствие на непредвиденный случай. Доктор окинул взглядом это доморощенное, убогое приспособление, сотворенное наспех, и снова досадливо вздохнул – ночь для Анны сегодня будет страшной. Он знал, что Штольман проснется, если жар отступит и знал, отчего – он забрал морфин. Предположения о том, что эти два средства нивелируют действия друг друга, у него возникли давно и рисковать он не мог, как бы жестоко это не выглядело.       Пахом Игнатьевич поднялся и шагнул к проему, а он все стоял, размышляя о том, как сказать обо всем Анне и стоит ли говорить обо всем. - А ты здесь зачем? – этот неожиданный вопрос вернул его на землю и он взглянул вперед, так и не приняв решения. Из сумрака в комнату вошел пес, это у него Пахом Игнатьевич спросил, зачем он здесь. Пес прошел по комнате, принюхиваясь, увидев Штольмана, замахал изрядно поредевшим хвостом и уселся возле постели, положив на край лобастую голову. - Сторожи – неизвестно почему, тихо проговорил доктор и увидел, как уши пса дрогнули, но он не повернулся, неотрывно глядя в лицо спящего. - Друзья они видать, ишь как беспокоится, этот пес абы кого охранять не будет – тихо проговорил Пахом Игнатьевич. Откуда-то издалека донесся звонкий звук бьющегося стекла, они переглянулись и без слов поспешили на звук. ***       Она никак не могла раскачаться – ступни упирались в странно твердую землю, но ничего не происходило, качели застыли на месте, не сдвинувшись ни на йоту. Взгляд скользнул вперед, по лужайке, к воротам и радость при виде знакомого силуэта, погасила досаду – рука соскользнула с цепи этих странных, не имеющих разбега, качелей, она взмахнула рукой, улыбаясь в ответ на улыбку Якова и звонкий звук бьющегося стекла, ошеломил – Это не здесь, это не может быть здесь, я не хочу… Фраза осталась незаконченной – видение теплого, летнего парка испарилось и перед глазами возникло, сверкнув очками, знакомое темноглазое лицо: - Анна Викторовна, вы как себя чувствуете? Понять, как она себя чувствует, было сложно и не это было важным. Важным было совсем другое и вопрос прозвучал болезненно и хрипло: - Как Яков?! - Все хорошо…нам нужно поговорить и…вам нужно поесть, пока есть возможность.       Задумываться над словами доктора было сложновато – рассудок еще не прояснился окончательно, и она спросила, не думая, уяснив главное и чуть успокоившись: - Который час? - Начало четвертого, а точнее – доктор вынул карманные часы, щелкнул крышкой и спокойно повторил – а точнее, пять минут, как минуло три. Вы…приступайте а я тем временем…обрисую ситуацию.       Милц говорил, как-то очень осторожно подбирая слова, это моментально насторожило, но вопросов она решила пока не задавать. Ей тоже было над чем подумать. Пахом Игнатьевич возился где-то внизу и когда он разогнулся, Анна смутилась – в руках его были осколки чашки. - К счастью – быстро проговорил тот и отправился вглубь кухни. Она проследила за ним взглядом, обоняние уловило аппетитный запах, и чувство голода явилось тотчас. Прямо перед ней, на столе, как оказалось, уже дымилась тарелка с рассыпчатой картошкой и явно холодной, нарезанной крупными кусками, ветчиной. - Запасливый мужик, Ермолай, здесь год можно прожить безбедно…разве что за хлебом ездить – Пахом Игнатьевич уже вернулся за стол, усевшись напротив и деловито занявшись этой ночной трапезой. Милц тоже, не без интереса, резал ветчину на мелкие куски, и стало понятно, что мужчины деликатничают, усиленно делая вид, что чрезвычайно голодны для того, чтобы ей было проще. На душе потеплело и Анна, уже без смущения, принялась за еду. - Итак…я объясню все, как есть, даже более того…зная ваш характер – внешне спокойно произнес Милц, отпив дымящийся чай и продолжил, застыв с вилкой в руке: – Я там...наболтал лишнего, но уж ничего не поделаешь, привычка – вторая натура…Удар нанес человек немаленького роста и это я имел в виду под удачей, видимо, он еще и торопился – раневой канал неглубокий, а рост сыграл решающую роль, нож пошел прямо и вниз, не задев ничего, что вызвало бы…впрочем, это уже не важно. Все, действительно, зажило бы и без швов, это заняло бы больше времени, я уверен…а вот лихорадка и, полагаю, беспамятство, не дало этому случиться, попросту говоря…крутился наш герой и…докрутился ...плюс кровопотеря ослабила организм.       Звучало это странно легко, но что-то в тоне доктора не вызывало облегчения, напротив, это странное несоответствие легких слов и словно тяжелого тона, вернуло страх. Есть она уже не могла и, взглянув на молчавшего Милца, сдержаться, не получилось: - Что такое, Александр Францевич, я…должна о чем-то знать? Милц не взглянул в глаза, и сердце на мгновение замерло, предчувствуя беду. - Видите ли…Анна Викторовна, по отдельности друг от друга, все это…разрешилось бы легко, но…я должен признаться вам, у меня не было выбора и эта ночь…решающая. - Решающая – это не было вопросом, это слово слетело с губ спонтанно, рассудок не хотел смириться с тем, что уже осознал, но она все же смогла продолжить, хоть голос и дрогнул – То есть…вы хотите сказать…что – она так и не смогла сказать вслух то, что разум отказался принять и ухватилась за иные слова – Какой выбор, о чем вы? - Если…все обойдется и кризис минует…вам обоим придется непросто, я забрал морфин и…прочее, оставив взамен иное. *** - Что? Зачем…я не понимаю…       Полчаса назад, Александр Францевич и представить себе не мог, что все это будет настолько тяжело. Анна не желала принимать иного исхода, как благоприятного и ее растерянный лепет неожиданно больно ударил. Пахом Игнатьевич тихо вздыхал рядом и доктор, сцепив зубы, и ощущая себя едва ли не преступником, коротко объяснился и обрисовал перспективы, не упустив возможность трагического исхода. Вышло неожиданно коротко и зло, и, пока он говорил, ему хотелось проклясть этот мир не единожды. Он договорил, и ему захотелось провалиться сквозь землю – в воздухе повисла тяжелая, словно осязаемая, мрачная пауза. - Спасибо вам, доктор, выбора…действительно…не было. Я вернусь сейчас. – услышал Милц нечто, что ошеломило и вскинул взгляд – Анна уже поднялась и осторожно ступая, ушла. - Я же говорил…эта справится – послышался восхищенный тон Пахома Игнатьевича и доктор машинально, залпом, проглотил уже холодный, чай. Стук каблучков снова приблизился и Александр Францевич вздрогнул – Анна вернулась поразительно быстро. - Там…сторож замечательный, он предупредит, если что, я уверена. Лихорадка не ушла, но…он спит, ведь это хорошо? – последние три слова прозвучали настолько по детски, с какой-то немыслимой верой в чудо, что к горлу подступил комок. Он хотел было подобрать слова ободрения и утешения, но не успел. Анна опустилась на свое место и заговорила, мягко и задумчиво: - Александр Францевич, вы не знаете всего, я не стану вас задерживать, я все понимаю, но…я вынуждена вас просить об услуге, я все объясню.       Она снова поднялась, метнулась к вешалке у входа и вернувшись, положила перед ним слегка помятый, сложенный вдвое, лист. - Вы не читайте тотчас, послушайте – тон звучал уже нервно и Александр Францевич понял, что помимо всего прочего, сейчас услышит объяснения многому. - Я пойду, покурю, да погоду гляну, да лошадок – кашлянул и высказался Пахом Игнатьевич и, не дождавшись ответа, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Еще одна дверь хлопнула уже дальше и громче и Анна заговорила. Доктор слушал, затаив дыхание.       Рассказывала Анна обо всем немного странным, отрешенным тоном и он только позже понял, почему она говорит именно так – ей было настолько сложно объясняться, не думая о другом, что иначе она просто не могла. - И вот теперь…я долго думала, как же все это…вы ведь не можете сами явиться в полицию. Возникнут ненужные вопросы, подозрения, вы же сами все прекрасно знаете, но…есть выход.       Поверх признания Ребушинского легла маленькая бумажка и, прочитав текст, он вскинул взгляд. Анна смотрела серьезно и сумрачно. Все, о чем она рассказала, было чудовищно, многое было странным, чего он понять был не в состоянии, но то, что она в здравом уме, было ясно, как день. Придумать такой план за считанные минуты мог только ясный разум. Осталось лишь уточнить детали и напомнить ей о том, о чем не напоминать было нельзя. Относительно этого Анна не сказала ни слова, он уже понял, почему, решить все это было необходимо, и он позволил себе это озвучить: - Хорошо, если вы так верите этой женщине, это…вполне удачное решение, и я надеюсь, все получится, но…послушайте меня, нужно что-то сказать вашим родным и дело здесь не только в морали…они поднимут на ноги полицию и тогда…случиться может все, что угодно.       Анна побледнела, и доктор понял, что эта идея пришла ему в голову не напрасно – о таком исходе своего исчезновения Анна явно не думала. Она растерялась, но ненадолго – тонкие брови сошлись на мгновение и, когда личико просветлело, она поднялась на ноги: - У вас есть бумага, я напишу им, письмо отправите с курьером…мальчишки всегда готовы…- Она занервничала, эта тонко чувствующая девушка и доктор поспешил подняться и успокоить: - Чаю налейте, Анна Викторовна, я принесу бумагу и заодно больного нашего проведаю. ***       Милц ушел. Ей хотелось пойти следом, но она смогла остановить себя – этот человек по доброте душевной и следуя движению сердца и без того помог так, как не помог бы никто и подводить его было нельзя. Послышались шаги, и она снова засуетилась, унимая все острее подступающее беспокойство. Руки дрожали, разливая чай, и Анна прислушалась к себе. Какое-то странное чувство пришло тогда, когда Милц заговорил о родных, но с ними оно связано не было.       Ощущение того, что сейчас, сию минуту, она должна быть там, в этой крохотной, темной комнате с каждой секундой усиливалось. Время снова пошло иначе, так, как это было уже однажды, совсем недавно, и она знала, что это не случайность. Где-то внутри, снова пошел иной отсчет времени, отзывающийся мерным стуком в душе – метроном отсчитывал время. Время, отпущенное на то, чтобы спасти или на то, чтобы проститься – теперь, когда все обратилось в слова, она смогла принять и это. ***       Доктор наблюдал за рукой, выписывающей строчки, и его не покидало странное ощущение – он видел, что Анна пишет автоматически, напряженно думая о чем-то совершенно ином. Она дописала свое недлинное послание и подписала. Грифель раскрошился, выписав последнюю букву, Анна подняла взгляд, и Александр Францевич отшатнулся, ощущая дежавю. Этой ночью он уже видел очень похожий, обращенный в себя, взгляд, но тогда это было объяснимо. Объяснить же то, что он видел перед собой сейчас, было невозможно и с губ слетело не менее странное: - Я…поверьте, Анна Викторовна, при иных обстоятельствах, я непременно остался бы здесь, но…- зачем он говорил все это, он не знал сам. Все уже было решено, письмо и бумага были убраны в саквояж, но слова все равно слетели. - Ну что вы, доктор, вы поезжайте, я вам за все благодарна – Анна говорила с ним, но ему отчего-то казалось, что не с ним. Она явно хотела уйти, ее странный взгляд постоянно ускользал в сторону пустого, светлого проема и доктор понял, что пора уходить. Это было странное чувство, он никак не мог оценить то, что чувствовал и наконец, понял, выразив это в трех словах – Мы здесь лишние. Эти слова возникли в рассудке, но вслух он произнес совсем иное: - Я вернусь завтра, не позже, чем в обед, максимум, к трем.       Анна не ответила, видимо, окончательно погрузившись в свои, одной ей известные, мысли и доктор, глядя на то, как она осторожно, словно во сне, идет на неясный свет, снова ощутил острую, щемящую душу, жалость.       Дверь скрипнула, и этот звук заставил выставить ладонь в предостерегающем жесте – Пахом Игнатьевич понял без слов, и тоже глядя вслед уходящему, тонкому силуэту, тихо проговорил: - Поедем, доктор…кони там…снег валит, сани-то, они где хошь проедут, да лошадок жалко… - Да, да, поедем – рассеянно ответил Александр Францевич, натягивая поверх пальто этот неудобный, огромный тулуп. Саквояж привычной тяжестью, оттянул пальцы и Милц шагнул в сени. На душе было муторно, взгляд скользнул по дровам, сложенным вдоль стены, на мгновение задержался на совершенно черной, подернутой матовой пленкой, лужице у двери и снег, полетевший в лицо, вызвал облегчение. - Даст Бог, все устроится – тихо проговорил Пахом Игнатьевич, помогая ему укрыться, и он кивнул в ответ. Снег полетел навстречу, в стекла очков, но Александр Францевич не замечал – перед глазами постоянно возникали два совершенно одинаковых, обращенных в себя, взгляда разного цвета, глаз и он прикрыл свои, отгоняя морок и погружаясь в размышления о предстоящем предприятии – эта ночь обещала быть длинной. ***       Пес обернулся на ее шаги, оставил свой пост и, метнувшись навстречу, ткнулся в колени. Пальцы коснулись мягкой, плюшевой головы и это прикосновение немного уняло беспокойство. Послышался звук хлопнувшей двери, с улицы донесся неясный, глухой шум и наступила тишина.       Взгляд скользнул по стене – старые, деревянные ходики над комодом, отсчитали четыре пополуночи.       Метроном внутри также сдвинул стрелку, и душа мгновенно сжалась раненым зверьком. Яков спал, неровно и тяжело дыша и это странное, словно с перерывами, дыхание, совпадало со стуком метронома в душе.       Руки отодвинули табурет, Анна опустилась на край постели и вгляделась в бледное, осунувшееся, лицо. С проступившей щетиной это лицо выглядело еще более болезненно, но неожиданно созерцание именно этого, вызвало странную, живую, мысль – « Друзья, видать» - мгновенно вспомнился добрый тон Пахома Игнатьича, и мысль от этого воспоминания лишь укрепилась – за все время, что они не виделись, Штольман изменился, но брился он явно не столько дней назад. Выходит, он приходил в себя, хуже ему стало совсем недавно. Пальцы сами нашли горячую ладонь, и она шепнула в это странно спокойное, незнакомое лицо: - Где ты был…где вы были, Яков Платонович…Яков? – на мгновение ей показалось, что длинные ресницы затрепетали и это, последнее слово прозвучало вопросительно.       По имени она называла его всего один раз, и это было давно. Тогда она по детски пыталась дать ему понять, насколько обижена, ожидая раскаянья, но он поступил с ней иначе – по взрослому. Услышав ее глупое « Никогда» на свой вопрос о прощении, он просто ушел, видимо, посчитав, что все это к лучшему. Тогда она не знала всего, судила обо всем детским умом и сейчас вспомнила свои ощущения в тот вечер – досаду на него, на себя и недоумение. Больше она ни разу по имени его не называла.        Нет, называла – шепнула память и лицо вспыхнуло. Она плохо помнила, что именно говорила тогда, в ту ночь, помнила только ощущения – качнувшееся нежностью сознание, страсть каждого движения губ и рук и чувство абсолютного, безоговорочного счастья. Теперь все это вспомнилось яснее и то, что она называла его по имени, вспомнилось тоже.       Я не могу его потерять – эта мысль прозвучала , как сигнал к действию. Тихий щелчок стрелок возвестил о том, что в воспоминаниях пролетел час и пальцы осторожно коснулись горящих румянцем, скул – Ты должен вернуться ко мне, слышишь меня, я не смогу…если в этом мире существует что-то, что движет нами…оно не могло ошибиться…мы друг без друга ничто, это мы ошибались…я ошибалась и…я все объясню, но дай мне время – она уже не знала, к кому обращается и кому говорит все это – пальцы ощущали жар и это ощущение, убивало душу.       Из слов доктора, было понятно, что именно это – лихорадка, может убить все, что ей дорого. Анна шептала и шептала что-то о своих прошлых ошибках и перед глазами пролетала вся их сложная, запутанная история, вся, от начала до конца, до порога этой маленькой, темной комнатки и слово « Зима» снова всплыло из памяти, вызвав на этот раз нечто совсем иное, не ужас и холод, а злость.       Кто-то перечеркнул все, о чем она с таким трепетом вспоминала только что, и уже не сдерживая закипающие, злые слезы, она заговорила иначе. Воспоминания ли сыграли свою роль или обида и гнев вызвали это, но голос дрогнул и она залепетала, глотая слова и захлебываясь в подступающих слезах: - Вы…вы права не имеете, так поступать со мной, неужели вы не понимаете…все эти люди, они не стоят ни гроша и все они имеют право на все?!       Анна слышала себя словно со стороны и то, что она слышала – не нравилось. Это было слишком похоже на детскую истерику – наивную в своем отчаяньи и это нужно было немедленно остановить. Это было неправильно, не так, как нужно и только усилием воли она заставила себя замолчать.       Время уходило. Метроном в душе звучал все громче и медленнее, неумолимо превращаясь в звон колокола, бьющий по нервам и мешающий мыслить, и тогда она перестала думать, отпустив себя. Это было последнее трезвое решение, оформленное в слова.       Звон отдавался в ушах, стучал в виски, заставляя сердце биться все медленнее и медленнее с каждым ударом. Она потянулась, изо всех сил стараясь удержать разлетающееся на осколки, сознание и шепнула в сомкнутые, сухие губы: - Я люблю тебя…я умру без тебя… Губы осторожно коснулись уголка горячих губ, пальцы в последнем усилии скользнули по высокому лбу, ощущая теплую, влажную кожу и звон ударил немыслимо высокой нотой, расколов сознание на острые, зеркальные осколки, обернувшиеся черной, бездонной, как вселенная, амальгамой.