За три дня до Рождества

      - Нет там никого, я кругом обошел, а следы по дороге уходят – Пахом Игнатьевич запыхался, подступая ближе, в висках застучало и с губ слетело совершенно неосознанно и зло: - И какого черта их туда понесло?! - Да вы не волнуйтесь так-то, да и не стемнело еще…я пойду, догоню – Пахом Игнатьевич уже обернулся и Яков неожиданно для себя, остановил его: - Нет. Вы…идите в дом, вы, кажется, о пирожных говорили, вот и несите, а мы с доктором пройдемся… - Если вы опасаетесь чего, так доктор…вам не помощник, а у меня и оружьице имеется – Пахом Игнатьевич не обиделся, высказал все это абсолютно ровным тоном, стянул варежку и, пошарив под воротом полушубка, вынул на свет приличного вида, револьвер. Это было настолько неожиданно, что Яков присвистнул, чем вызвал смущенную улыбку на лице лавочника: - Я это…как все закружилось, приобрел, на всякий случай. - Да вы просто хват…или клад. Александр Францевич, возвращайтесь в дом, здесь должен кто-то быть, в случае…если они вернутся другой дорогой – собственные слова не понравились, и он упрямо произнес иначе: - Когда дамы вернутся, там должен кто-то быть.       Милц взглянул каким-то странным взглядом, но возражать не стал и, без слов, шагнул к саням, вынимая нечто громоздкое. Яков посмотрел ему в спину, чувство было слегка неловкое, но времени на то, чтобы объясняться с доктором, не было. Пахом Игнатьевич уже шагнул вдоль стены, и он поспешил следом, подняв воротник и поежившись – снег все летел и с каждой минутой становился все мельче и гуще. - Почистить тут надобно…ходить-то…и как они только так быстро, пятнадцать минут, говорите?       Признаваться было неловко, но, увязая в белой, рассыпающейся под ногами, снежной каше, Штольман все же ответил, как есть: - Я не знаю точно, я…не уверен.       Пахом ни о чем больше не спросил и Яков, оступаясь на этом рассыпающемся и вязком, понял, что беспокойство начинает уходить вместе с тусклым, вечерним светом, уступая место иному – страху.       Уже почти стемнело – все вокруг стало призрачно синим и лишь дорога еще казалась светлее. Синие тени обступали ее с двух сторон, но посередине этого бело – голубоватого проема, уходящего в никуда, были четко видны следы – две цепочки следов, бредущих в снегу рядом – шаг в шаг.       Следы свернули к обочине и Пахом внезапно прибавил шаг, Яков вскинул взгляд и перед глазами поплыло – впереди, шагах в пятидесяти на странной, расступившейся в лесу тропинке, темнели неясные фигуры. В сгущающихся сумерках было сложно разглядеть все, но то, что одна из фигур лежит на снегу, он увидел ясно. - Там…случилось что-то, там кто-то еще – услышал он восклицание Стрельникова и шагнул вслед. В голове сделалось странно пусто, лишь мысль о собственной ошибке металась и билась, отдаваясь болью с каждым шагом. Лавочник был уже там, возле темнеющих в сумраке фигур и обернувшись, крикнул: - Все хорошо с ними.       Зачем он крикнул именно это, Яков понял, добравшись ближе – Серафима стояла, глядя вниз, Анна сидела в снегу на коленях, но они обе были живы – об этом крикнул Пахом в попытке успокоить, но успокоение не пришло – он узнал того, кто запрокинув лицо и странно выставив перед собой руки в черных, кожаных перчатках, лежал в снегу. Он узнал бы его где угодно и узнал сейчас – в сумеречном, неясном свете. - Это…Илья Петрович, он…я не понимаю…- этот потерянный тон моментально привел в чувство и он шагнул ближе, не понимая, что чувствует. - Погодите-ка, ваше высокоблагородие – за плечо уверенно взялась крепкая ладонь, отодвинув в сторону, и Стрельников ловко подхватил Анну на руки, кивнув на Серафиму: - Барышне подмогните, а этот…уж не денется никуда, я потом разберусь. Он развернулся, довольно быстро зашагал по уже протоптанной тропинке и Яков оценил и его быструю реакцию и помощь – он не смог бы сейчас сделать то же самое. - Это…тот, о ком говорила Анна? Она сказала, что это…страшный человек… С Серафимы слетела маска и Теперь перед Штольманом стояла растерянная, испуганная девушка. она не отводила взгляда от застывшего трупа и Яков, стараясь отогнать беспокойные мысли о другой Анне, высказался, сам поразившись тому, что вышло: - Здесь…елки какие-то особенные?       Этот неосознанно злобный сарказм возымел действие – Серафима очнулась, взглянула удивленно, шагнула навстречу и через мгновение ее пальцы уже вцепились в рукав: - Нет….мы просто говорили и…не заметили, как ушли и эта полянка…тропинка, здесь елочка такая…замечательная и Анна, она пошла вперед и…увидела…это. - Просто увидела? – этот вопрос вырвался помимо воли и ответ отчего-то не удивил. - Да, просто увидела…тогда было светлее, она дошла до елки, просто оглянулась и…увидела. – Серафима говорила несколько странно, что было объяснимо, и он поспешил: - Все, давайте…пойдем в тепло, там…пирожные и ужин. - А как же елка? И топор нужно забрать – это было сказано уже живее, и Яков понял, что Серафима взяла себя в руки. Она отпустила рукав, уже не обращая внимания на труп, шагнула в сторону и вытянула из снега топор и маленькую, заснеженную елку. - Вы…топор возьмите, сможете? – она спросила об этом просто и он ответил, даже не подумав скрывать: - Топор да…но быстро идти, боюсь, не выйдет. - Ничего, зачем торопиться, там доктор…Анна, она всегда так близко принимает…все? – они уже выбрались на дорогу, Яков взглянул вперед, но фигура Пахома Игнатьевича уже не маячила. Он просто кивнул в ответ, забыв, что уже стемнело, взглянул на Серафиму, но она, видимо, поняла, без слов, тоже кивнув: - Я так и не поняла, чего в ней было больше…сожаления или облегчения…после потрясения…       Он не стал отвечать, ему внезапно расхотелось говорить вовсе. Больше всего на свете ему сейчас хотелось добраться до дома, посмотреть в синие, светящиеся любовью, глаза и убедиться в том, что все обошлось. Серафима словно поняла его мысли и до самого поворота не произнесла ни слова. Отсюда до дома, было не более двадцати шагов, и он свернул, торопясь и волнуясь, но прозвучавшее заставило остановиться: - Этот человек…он шел сюда..зачем? - Этот человек шел убивать – он сам не знал, зачем сказал это так прямолинейно и тотчас же пожалел об этом, но сейчас у него просто не было времени на объяснения. Серафима обернулась и даже здесь, в сумраке подступающей темноты, он разглядел выражение в распахнувшихся, темных глазах – выражение страха и беспокойства. - Вы простите меня, но…- он не договорил, Серафима мягко тронула за плечо и на удивление мягко, ответила, совершенно не вязавшимся с выражением лица, тоном: - Да, да, все позже, вы идите…к ней…       Ладонь толкнула дверь, и Яков от неожиданности едва не оступился – дверь распахнулась сама и ладонь провалилась в пустоту. Серафима моментально проскользнула мимо, Яков чертыхнулся, выпрямляясь, прямо перед собой увидел еще одно обеспокоенное лицо и быстро спросил о главном, ощущая, что тупо ноющая весь путь боль, начала обращаться в нечто иное – острое и тянущее. - Как Анна? - Ничего…просто взволновалась, так виданное ли дело, она в кухне, доктор там хлопочет. Яков Платоныч я о другом хотел, узнал я его, ухаря этого, это ж он доктора мордовал тогда…слухи-то по городу быстро разлетелись, да и видел я его, с барынькой этой… - С какой барынькой, когда? Стрельников выглядел взволнованно, его слова о том, что с Анной все в порядке, немного уняли беспокойство и он шагнул за порог, увлекая лавочника за собой. - Так тогда и видел, в тот день, с той, что на тракте нашли, в буфете они сидели гостиничном, я за выручкой заходил, спорили они о чем-то…что делать-то будем? Доктор говорит, в город свезти надо, а надо ли…после всего-то? Пахом Игнатьич был явно, неглупым человеком, в его речи было здравое зерно, но Штольман знал, что даже если он решит оставить все, как есть, Анна этого не поймет. Стрельников ждал и он ответил, удивляясь, насколько вышло хладнокровно: - Я бы оставил, но…доктор прав, нужно отвезти тело в город и…- он только сейчас понял, насколько все оказалось сложно. Везти в город означало известить полицию, а известить полицию практически без вариантов означало обнаружить себя и он спросил о другом, не договорив фразы: - А куда ведет эта тропинка? Ведь это тропинка? - Да, так к михайловской усадьбе и ведет, здесь не так и далеко, только…кто ж зимой здесь ходит, да в мороз…       Зачем и почему здесь оказался Уваков было какой-то дикой, необъяснимой загадкой. Он явно не был в полиции, иначе не явился бы один, но откуда-то знал, где их искать. Эта мысль не принесла облегчения, но и острой тревоги не принесла тоже – этот человек по каким-то своим, одному ему ведомым соображениям поторопился сюда, но его подвела самонадеянность. - Я пойду, мертвеца-то заберу…и как его только волки не учуяли…да сложу там, в сарае, а вы уж сами решайте после, что да как – послышался довольно уверенный тон и Яков ответил, все еще отгоняя иные, беспокоящие мысли, одном словом: - Да. Пахом Игнатьич кивнул, свистнул псу, и дверь на улицу захлопнулась.       События снова начали развиваться стремительно, по непредсказуемому сценарию и из вихрей, проносившихся в сознании мыслей, Яков вычленил то, что на этот момент времени являлось главным – Анна и новости, которые привез Милц. Прежде, чем позволить мыслям метаться в беспорядочном хаосе версий, нужно было сейчас, хладнокровно и детально разобраться в том, что происходит и вспомнить то, что происходило для того, чтобы оценить все.       Теперь картинка из разрозненных, не связанных друг с другом деталей, сложно, но тем не менее логично, начинала складываться и он попытался выстроить все, о чем знал на этот момент, в единый ряд. Вероятнее всего Нина сказала кому-то о том, каким образом она собиралась добраться до столицы. Зная ее, он мог предположить, что она не стала бы садиться в поезд здесь, в Затонске, она могла планировать доехать до Твери или до       Ярославля и уже там взять билет – эта женщина умела заметать следы. Яков устало провел по лицу ладонью, отгоняя ненужное сейчас – он не мог и не хотел представлять себе, как все это было, но собственный опыт уже нарисовал картинку, не считаясь с его желанием: – Нина, уверовав в то, что она в безопасности, делает шаг к экипажу и Лассаль своим коронным, отработанным приемом, быстро, в одно мгновение, поворачивает ее голову в сторону. Он убил ее ровно также, как горничную в номере Буссе, откуда-то он это понял, даже не зная заключения Милца. Яков закрыл глаза и прислонился к холодной, щербатой двери – Видит бог, я пытался ей помочь.       Эти слова не прозвучали вслух, но помогли они мало – сожаление все же подступило. Это уже не было болью или отчаяньем, это было сожалением – прошлое ушло вместе со смертью этой странной женщины – это он осознал ясно и от этого осознания, стало легче. Легче и проще – холодная ладонь снова, резко и быстро, прошлась по лицу, и он открыл глаза.       Это понимание отрезало прошлое, оставив лишь настоящее. Настоящее, которое нужно было сделать таким, как должно – спокойным, светлым и без драмы. Он усмехнулся собственным мыслям – спокойным и светлым оно вряд ли могло быть, но то, что оно должно превратиться в нечто, менее драматичное, он знал. Теперь нужно было прояснить для себя все остальное. Лассаль попытался поговорить с Анной – зачем, и почему он увез его тогда из гостиницы, было еще одной загадкой, но Яков смог объяснить это себе на этот момент времени – скорее всего, этот хитрый, хладнокровный человек хотел извлечь из этого выгоду, но кто-то ему помешал. Что случилось там, на тверском тракте в ту ночь, тоже оставалось загадкой и, вероятнее всего, ею и останется – Лассаль мертв, князь мертв, Нина и все прочие тоже. Эти прочие, явившиеся в город сейчас, узнали о бумагах случайно, но с кем о них говорил Лассаль, было неведомо. Эта мысль тревожила, но Яков был уверен в одном – это были не люди Варфоломеева и не люди Увакова, иначе и те и другие явились бы сюда непременно и быстро.       Эти двое действовали по-дилетантски – пытаясь топорно изобразить самоубийство Анны и, не найдя искомого, решив задействовать Ребушинского. Они ошиблись и поплатились. Судя по тому, что больше никто в городе не появился – история подошла к завершению. Смерть Увакова была завершающим аккордом в этой жуткой музыкальной пьесе, но было еще одно, незавершенное – оставалось решить, что делать с бумагами. Все, о чем там было сказано, было чудовищно. Идеальное оружие массового поражения. Браун был прав, это открытие могло сделать его баснословно богатым человеком, но в своем научном азарте он зашел слишком далеко – эта мысль была последней в этой, уже начинающей раздражать, дикой головоломке. Он оттолкнулся от двери и прошел по коридору, на мгновение застыв перед другой дверью, в дом. Из-за двери слышались голоса, но голоса, который он пытался уловить, среди них не было. Милц что-то гудел довольно возмущенно, Серафима отвечала не менее взволнованно и беспокойство обернулось именем, возникшем в сознании мгновенно и вслух – Анна… *** -Анна Викторовна, голубушка, что с вами, что такое…- голос доктора звучал словно издалека, и Анна очнулась, усилием воли вынырнув из пугающего непонятностью, морока, в котором оказалась там, на заснеженной лесной тропинке. Она смутно помнила, как оказалась здесь – в теплой, светлой кухне, но мысль, пришедшая еще там, на улице, так и звучала в сознании – Как же так…я ничего не увидела…не почувствовала…Эта мысль возникла и так и не ушла еще там, когда она узнала запрокинутое в темнеющее небо белое, заиндевевшее лицо. - О чем вы, Анна Викторовна?- тон Милца звучал как-то странно, и Анна поняла, что эта, застрявшая в рассудке, мысль, прозвучала вслух. Темные глаза доктора оказались неожиданно близко, и где-то рядом прозвучало еще одно, не менее взволнованное и испуганное: - Анна…что с вами?       В рассудке творилось невообразимое – какая-то неясная догадка - пугающая и темная, пыталась пробиться и никак не желала оформляться в слова. Эти взволнованные люди рядом мешали сосредоточиться и единственным, что могло помочь понять, было одно. - Мне нужно уйти…я должна понять- это, бессвязное и нестройное, сорвалось с губ и она поднялась на ноги – Мне нужно побыть одной…Здесь есть что-то…       Ей физически было необходимо уйти и понять, понять, что случилось с ней и что происходит – где-то далеко, перекрывая звучащие рядом голоса, все громче и призывней, слышался знакомый звук – колокольный звон звучал все громче, и Анна едва расслышала, уже неясно понимая, что происходит: - Пойдемте со мной…вам нужно отдохнуть…там тихо…       Теплая рука взяла за запястье и Анна осторожно, словно в трансе, сделала первый шаг. Что-то снова пыталось ей о чем-то сказать, договорить о том, о чем не успело, она чувствовала это, ощущала всем существом и то, что происходило вокруг, отмечалось рассудком, но не облекалось в мысли.       Незнакомая маленькая комнатка была светлой и уютной, но и это ускользало от внимания и слова, сказанные с неопределимым выражением, слышались, словно сквозь сон: - Здесь вас никто не потревожит…       Звук осторожных шагов больно отдался в виски, дверь хлопнула, и этот звук будто отрезал ее от внешнего мира. Звон в сознании умолк внезапно – вместе со звуком хлопнувшей двери и Анна осталась одна.       Она вслушивалась с плотную, абсолютную тишину и в памяти мгновенно, одно за другим, возникло то, что привело ее сюда – боль в ответ на прикосновение горячих губ, беспокойный любимый голос, ощущение недосказанности и то, что неясно обозначилось там, на холодной лесной тропинке.       Они не сразу осознали, что это тропинка. С дороги это выглядело, как чуть уходящая в лес поляна и елочка, стоящая у самого леса, мгновенно притянула взгляд – маленькая, ровная и густая. Даже под снежной шапкой было очевидно, что это деревце чудо, как мило - оно стояло шагах в двадцати от дороги, и они обе, не сговариваясь, поспешили, увязая в мягком, рассыпающемся под ногами, снегу. Ни она сама, ни Серафима, они обе не обратили внимания на время и за разговорами и не заметили, как вышли на дорогу. Дорогой это можно было назвать с натяжкой – снег почти напрочь замел колею от саней, но пес отчего-то полетел вперед, быстро, в мгновение ока, скрылся за поворотом и они просто шагнули следом. Им было о чем поговорить – Анне всегда недоставало этого – возможности говорить о себе и Якове, а Серафима оказалась любопытной и в то же время тактичной. Она давала понять, что все это ей живо интересно, не задавая лишних вопросов. Слева, за поворотом, лес расступился небольшой полянкой, они увидели то, зачем пришли и довольно быстро добрались до места. Серафима на удивление ловко, подрубила деревце, и Анна окинула взглядом тропинку в поисках пса. Полянка белым, нетронутым клином упиралась в заснеженную стену огромных елей и там, за густыми, тяжелыми от снега, ветками, она уловила движение. Испугаться она не успела – навстречу белым ворохом взметая снег, выскочил пес и внезапно еще не скользнувший дальше взгляд, словно примерз – там, впереди, у самой кромки поляны, перегораживая собой светлый и узкий проход, лежало тело. То, что это человек, Анна поняла сразу – она почувствовала это, но то, что она не смогла этого предвидеть – понимание этого мгновенно подкосило ноги. Она пошатнулась и увязая в снегу, шагнула в сторону трупа.       Она узнала его мгновенно – ветер не позволил снегу замести тело, ноги все-таки, подвели и через мгновение, очень близко оказалось лицо человека, вызывающего в ней лишь отторжение и ужас. Она не слышала слов, но ответила, уловив вопрос не слухом, а душой: - Это…страшный человек, но…- на этом мысли словно оборвались и в сознании зазвучал колокол, он зазвучал, как предупреждение о чем-то непонятном или непонятом, о том, что непременно нужно понять, звучал и уже не отпускал.       Кто-то подхватил ее, краем сознания она уловила, что где-то рядом Штольман – его лицо выглядело болезненно и обеспокоенно, но сил на то, чтобы попытаться что-то объяснить – не было.       Сейчас звон ушел, и она знала, что все это не случайно – теперь вселенная дала ей возможность понять то, чего она не успела тогда, в маленькой, темной спальне.       Взгляд, уже осознанно, скользнул по комнате и Анна инстинктивно шагнула к единственному, что нужно было сейчас. Здесь не было ни камина, ни печи – всю стену этой комнатки занимал огромный, беленый, печной бок - кладка кухонной печи служила здесь стеной.       Она была теплой, эта стена – ладони и щека прижались к живому теплу и Анна, пугаясь, дрожа, но, уже неясно догадываясь, позвала. Она назвала имя, что пришло первым – имя той, о смерти которой ей было так сложно сказать.       Не изменилось ровным счетом, ничего – по комнате не пролетел ветер и язвительный призрак не явился на зов. Еще одна попытка пошла прахом и Анна, уже прижавшись спиной к теплу и ощущая жуткое, темное, пугающее дежавю, назвала иное имя. Этот человек был ей ненавистен. Теперь она это знала наверняка – он убил бы Штольмана, не задумываясь, если бы тогда они не успели или сделал бы это позже – в этом она уже не сомневалась. Разумовский не пришел и то, что уже неясно зрело в рассудке, вылилось вслух в растерянное: - Но…как же так…       Ноги ослабли и Анна соскользнула на пол. Мысли растерянно и хаотично больно толкались в рассудке, не желая выстраиваться в стройный ряд. В висках застучало, ощущение дежавю стало словно плотнее и губы сами прошептали то, что шептали тогда: - Бабушка…бабушка Ангелина, явись мне… Вселенная откликнулась тишиной, и ладони взлетели к лицу: - Господи, я…ничего не чувствую… ***       Анна …- этим именем размышления начались и им же и закончились. Нужно было увидеть, узнать, что все действительно в порядке и поговорить, попытаться попросить ее вспомнить обо всем подробнее с кем и о чем она говорила два дня назад. И то, и другое, было важно, и если в том, что с Анной, как бы сложно она не перенесла потрясение, было все хорошо – он был в этом почти уверен, то, как сюда попал Уваков и почему он не дошел до дома буквально сто шагов, было неразрешимой загадкой.       Эта мысль о загадке и трупе моментально вернуло совсем иное воспоминание – кажущееся голубоватым в сумеречном свете тонкое, бледное личико, невидящий взгляд и потерянное, сказанное словно себе – Я…не понимаю…       В душе что-то больно шевельнулось и запоздало, но явилось внезапное и яркое понимание – понимание о собственной ошибке. Он ошибся – с Анной не все было в порядке и это не было результатом некого потрясения. Было что-то еще в этом тоне, что-то иное, больное и непонимающее – он понял это только сейчас и, уже не задавая себе вопросов, ощущая лишь липкое, холодное беспокойство, распахнул дверь и то, что выхватил взгляд, быстро окинувший окружающее пространство, мгновенно вынесло все мысли – Анны среди присутствующих, не было.       Все трое обернулись одновременно, выражения их лиц не понравилось, и он спросил, быстро и нервно, не узнав собственного голоса: - Где Анна?       Немая сцена сдвинулась, зашевелилась и Серафима, подступив ближе, быстро заговорила, принимая из его рук неосознанно стянутое пальто: - Она…я ее увела, там есть комнатка, за печью, с другой стороны…Анна сказала, что ей нужно побыть одной…она переволновалась… - Где это? – мгновенно вылетело в ответ на этот длинный, раздражающе длинный монолог и, скинув, наконец, эту нелепую обувь, Яков лишь краем зрения отметил растерянные выражения на лицах присутствующих. - Там, в коридорчике – Серафима махнула рукой в сторону открытого дверного проема, и теперь он заметил справа этот узкий, темный провал. *** - Яков Платоныч, постойте, быть может, мне стоит…- и Александр Францевич не договорил - Штольман, не оборачиваясь, уже влетая за угол, бросил через плечо: - Даже не думайте, доктор! Он скрылся с удивительной резвостью, но дверь не хлопнула – послышался тихий, осторожный скрип и все смолкло. - Я не понял, случилось что? Так вроде, Анна Викторовна, она просто…- Пахом Игнатьевич растерянно смотрел прямо в глаза и доктор, неожиданно для себя, позволил его перебить: - Видимо, это мы ошиблись. Нужно было мне самому…и что вы вечно встреваете, когда вас не просят?! – это, последнее, было адресовано даме и Александр Францевич умолк на полуслове. Такого за собой он не помнил – сорваться на ком-то из-за собственного промаха было непростительно, в мыслях снова все смешалось, и закончил он уже растерянно – Простите. - Да бог с вами, Александр Францевич, ничего страшного…Я думаю, Яков Платонович тоже напрасно так…он всегда такой…импульсивный? Серафима снова легко и мягко вернула прежнюю атмосферу и доктор, опускаясь на стул, облегченно выдохнул: - Я не сказал бы, Яков Платоныч обычно…он очень хладнокровный человек…если дело не касается мадемуазель Мироновой. - Ах, вот как – улыбнулась Серафима, совершенно невозмутимо зазвенев посудой, и Александр Францевич неожиданно подумал о том, что эта женщина обладает странной, не по годам, но некой светлой, умиротворяющей мудростью. Он бегло взглянул на сидящего напротив Пахома, но тот лишь смущенно улыбнулся и, пожав плечами, поднялся: - А корзинку-то мы так и не открыли, Анна Алексевна, там ваши любимые, кремовые же ж, а я дверь-то переднюю открыл, что ж мы все кругом дому-то, а там запру сейчас, да лошадей переведу поближе. Негоже из дому да сразу к покойнику… – он выговорил все эти странные новости, обернулся и в секунду вымахнул за дверь.       Пес, странно притихший, выскочил откуда-то со стороны маленькой спальни, толкнулся в дверь и залаял, Серафима быстро подошла, выпустила его, но обернулась не сразу.       В голове доктора вертелись сотни вопросов и, похоже было на то, что Серафима или не совсем Серафима это почувствовала. Александр Францевич ждал, когда она обернется и объясниться, но она поразила снова. Обернулась она со словами: - Вы же неглупый человек, доктор, неужели вы не догадались, что я…не совсем то, чем кажусь? Я…все объясню, или лучше, спросите у своего Якова Платоновича, он объяснит все лучше и…яснее. Не время сейчас…и не место. Словно в подтверждение ее слов, за ее спиной распахнулась дверь, и за порог шагнул Пахом с огромной корзиной в руках: - Ну что, не вышли еще? Да что ж такое, ну…подождем тогда. Он поставил корзину на стол и улыбнулся Серафиме: - Вынуть надобно, тут самое лучшее, сам выбирал. - Прелестно, прелестно – неожиданно мягко проворковала Серафима, заглядывая в корзину и, когда она подняла взгляд, в душе доктора внезапно что-то толкнулось и взлетело – темные, еще недавно странно беспокойные глаза, сейчас светились какой-то детской, искренней радостью. ***       Тишина давила на сознание, не давая мыслить связно и, лишь все те же растерянные слова летели друг за другом снова и снова. - Я ничего не чувствую…ничего…       Этот тихий шепот звучал растерянно, но она услышала это. Услышала и поняла, что сказала это сама. Тишина уже не была абсолютной – откуда-то издалека доносились приглушенные голоса, звон посуды и эти, живые звуки, самим этим живым, теплым звуком, ответили на вопрос. Ответили не словами, а пониманием. Этот колокольный звон, звучащий той ночью и взлетевший тогда так высоко, что погасил бытие – сейчас он напомнил о себе не случайно. Звоном тогда он обернулся, сменив стук метронома, метронома, отсчитывающего время, отпущенное ей на то, чтобы успеть. « Я люблю тебя…я умру без тебя…Анна…Аня…Анна Викторовна…» - эти слова слились в нечто, неразрывно связанное и Анна вздрогнула – Любовь никогда не перестает, хотя пророчества прекратятся, языки умолкнут и знание упразднится…- прозвучало в сознании чисто и ясно, и она открыла глаза. - Что?! – Яков выдохнул это короткое и нервное прямо в лицо и Анна, еще не до конца понимая, что происходит, ответила на это – обеспокоенное до предела: - Ты…Я поняла теперь…она нам оставила нас… - Она? – Яков спросил очень тихо и осторожно, большие, потемневшие от волнения, глаза, смотрели прямо в душу, внимательно и беспокойно и она ответила на все это одним словом: - Вселенная… ***       Боль снова ушла, едва он переступил через порог. Она была еще секунду назад и, влетая за угол, в этот узкий коридорчик в три шага, он закусил губу, толкнув дверь. Анна сидела у белой печной стены, обхватив руками колени. Она не повернула голову на звук, и в душе шевельнулось нечто холодное. Яков, уже не глядя, не отводя взгляда от застывшей на полу фигурки, закрыл дверь и опустился на колени, вглядываясь в белое, как беленая стена за ее спиной, лицо. Глаза ее были закрыты, на личике застыло странное, растерянное и одновременно страдальческое выражение и руки, сцепленные в замок, были напряжены настолько, что он растерялся. Ее страшно было коснуться, он застыл, не в состоянии решить, как поступить и это секундное замешательство словно помогло. Анна внезапно вздрогнула всем телом, ее глаза распахнулись и в этом, еще не вернувшемся в реальность, взгляде, было столько растерянности и непонимания, что с губ, независимо от сознания, слетело коротко и нервно: - Что?! Плечи под ладонями мелко подрагивали, пальцы неосознанно сжались, взгляд затуманенных глаз изменился, она вернулась и первое, что он услышал, было коротким и странным: - Ты…- Анна то-ли спросила, то-ли узнала, но это было уже неважно – важным было то, что она вернулась. Она была бледной, потерянной, но живой. Он осторожно прижал эти дрожащие плечики к себе и, уже ощущая под ладонью шелковую, растрепанную косу, услышал у своей щеки тихое и невнятное: - Я…поняла теперь…она нам оставила…нас… Воспоминание, ушедшее было, вернулось, ладони снова скользнули на плечи и он, осторожно отстранив ее от себя, спросил тихо, так, чтобы не испугать: - Она? Взгляд синих глаз был уже яснее, чем минуту назад и с каждой секундой становился все более живым. Анна кивнула, видимо, все еще не придя в себя, и бледные губы произнесли всего одно слово: - Вселенная…       Ладони скользнули под острые локотки, и он поднял ее, не отнимая рук. Анна прижалась мгновенно, руки скользнули уже ей за спину, ощущая нагретую печным боком, мягкую ткань и тихий, уже совершенно живой тон, обрадовал настолько, что он покачнулся. - Вселенная…ты знаешь…весь день накануне это звучало во мне, где-то в душе, как часовой механизм и мы…приехали сюда. Я плохо помню…помню, что говорила что-то…много, но…я думаю…вселенная, она сначала вернула мне тебя…а потом…наоборот… - Это она правильно сделала…какой смысл возвращать одного без другого – это вылетело совершенно спонтанно, радость оттого, что все обошлось, оказалась сильнее всего остального и он, уже не вдаваясь в смысл слов, позволил себе добавить, коснувшись губами нежного виска: - Нам…остается ее поблагодарить…да? Это, последнее, короткое, он спросил, уже зная, что сделает сейчас и вышло оно тоже иначе – очень близко от ее губ. - Да…- прошелестело в ответ настолько медленно и тихо, что этот звук едва не снес остатки разума – Анна ответила ему в тон, и он знал, что это уже - о другом. Это было уже о них, о них сиюминутных, ликующих сейчас оттого, что все обошлось, и они есть друг у друга здесь, сейчас. ***       Теплые пальцы касались лица, горячие губы осторожно и нежно коснулись уголка губ, и воспоминание качнуло сознание – это она уже чувствовала, ощущала однажды, очень давно, тогда, когда еще не знала, куда ее уведет тот странный, постоянно живущий в душе, сон.       Голова закружилась от понимания и ощущений, свет, тот, давний и волшебный, заполнил сознание целиком и оставил лишь это – ощущение нежных, теплых губ и горячих рук. Его пальцы скользнули дальше, путаясь в локонах и двигаясь в такт движениям губ, и тепло обратилось в иной свет – солнечный и яркий. … Незнакомая, странная узкая улочка была залита солнцем и молодое, светлоглазое лицо обернулось. Легкая улыбка успела поселиться лишь в глазах, не успев коснуться губ – острый клинок сверкнул на солнце, мелькнуло странное черноглазое лицо, в глазах полыхнула ненависть, и кровь – алая, сверкающая в солнечном свете, забрызгала белоснежную ткань…Ее было очень много, крови, но бледное лицо смотрело спокойно. Слабая улыбка коснулась юношеских, бледных губ и они шевельнулись: - Она не ошиблась, Георг, не надо суеты…       Неясная дымка коснулась бледного лица, и оно словно повзрослело на много лет – голубые глаза под сведенными бровями неотрывно смотрели на лист перед собой и рука, не дрогнув, поставила подпись – Еще год жизни, она сказала в восемнадцатом и не ошиблась…это судьба.       Все подернулось легкой, туманной дымкой, силуэт за столом исчез и вместо огромного кабинета, из тумана появился абрис стен – серые и бревенчатые, они освещались вечерним свечным светом и голос, звучащий в тишине, был знаком: - Я так понимаю, эти люди…они явились не случайно, если это то, о чем я думаю…Видите ли Яков Платонович…я не собираюсь посвящать вас в некие нюансы, но, полагаю, недомолвки здесь неуместны. Эти разработки Брауна…не все в окружении государя, да и сам Александр Александрович…до конца понимают суть этих экспериментов, но…это хорошо понимают иные люди. Сейчас не самое лучшее время для обнародования подобных вещей и я…даю вам слово, что это не увидит свет в ближайшие годы, однако, наступит время, когда это будет необходимо. Вы уже поняли, насколько важным это представилось для…скажем так, представителей иных держав. Они заплатили бы любые деньги…впрочем, все это уже дело прошлое. Я принял решение ехать, как только Николай Васильич изложил мне суть…всего происходящего здесь и даже если эти люди ошиблись, это ничего не меняет, у меня есть предложение для вас – вернуться в Петербург. Здесь, в Затонске, ваша история закончилась, там вы гораздо нужнее, да и Анне Викторовне здесь оставаться не стоит…по многим причинам.       Голос Варфоломеева звучал еще, но слова уже ускользали в туманном сумраке. Сумрак рассеялся ярким солнечным лучом, тепло обняло за плечи, и летний ветерок шевельнул волосы. Теплые руки за спиной шевельнулись и над ухом, так, что в душе что-то светло дрогнуло и поплыло, зазвучал громкий шепот: - Пойдем, у меня для тебя сюрприз…тебе понравится – это прозвучало совсем близко и в ладонь что-то толкнулось – мягко и настойчиво. Удар следовал за ударом, все чаще, быстрее, этот звук был знаком и, осознав, что это, она выдохнула это, возвращаясь – Яков… ***       Что-то изменилось за секунду – Анна странно вздрогнула под руками, и он осторожно отстранился, вглядываясь в ее лицо. Огромные, широко распахнутые глаза смотрели прямо в душу, но она не видела его. Яков моментально узнал это выражение и этот, ушедший в себя, взгляд. Он видел это всего пару раз, но не узнать это было невозможно. Анна явно видела что-то, что-то, недоступное его пониманию. В такой ситуации он не был никогда –       Анна всегда справлялась сама, но сейчас это выглядело иначе. Тогда, на заднем дворе Воеводина, она также застыла, глядя в пространство, и он долго помнил это ее странное, словно неживое: - Я не могу больше здесь…уведите меня…       Сейчас она смотрела прямо перед собой, и он боялся пошевелиться и сделать что-то не так. Ладони скользнули вниз, поймали холодные, безвольные пальцы и он просто прижал эти несчастные, холодные ладошки к груди, в желании помочь и согреть.       Собственное сердце стучало где-то высоко, звук отдавался в виски и Яков замер, вглядываясь в невидящие, горящие странным, неясным светом, глаза.       Ощущение времени и пространства изменилось, тонкие, холодные пальцы под ладонями дрогнули, заставив сердце стучать быстро и больно и взгляд огромных, синих глаз изменился снова – из него ушла пугающая, холодная пустота. Длинные ресницы дрогнули и сомкнулись, белые, потерявшие цвет, губы шевельнулись, и потрясенное сознание уловило странное, прозвучавшее, словно с огромным облегчением, слово – Яков… Анна покачнулась, выдохнув это ему в лицо, и он успел подхватить хрупкое, внезапно потяжелевшее, тело. *** - Какие новости, доктор, что полиция, вы ведь знаете что-то?       Серафима спросила об этом легко и просто - он очнулся от наваждения и отвел взгляд. Ощущение было странным – он словно подглядел что-то, чего видеть был не должен, но отчего-то на душе от этого было не неловко, а светло.       Все они, странным образом, оказавшиеся в этом, отрезанном от мира, не похожим на заимку, но имеющим это название, доме, были связаны этой историей. Скрывать что-то теперь было бы странно и глупо, и он ответил, скользнув взглядом по тонкому, улыбающемуся, профилю: - Да, конечно, есть новости и весьма, я бы сказал, загадочные. Я встретил Коробейникова возле управления, мне и входить не пришлось, спросил о егере и он ответствовал весьма пространно, мол, все решится завтра. Завтра, насколько я понял, возвращается Трегубов, и я так полагаю, не один, уж больно суетятся все возле управления – порядок навели, двор очистили едва ли не до центра… - Важную персону ждут? – Серафима задала очередной вопрос коротко и деловито, и он ответил, не задумываясь, в тон: - Полагаю, да. - Так все уже об этом судачат, видать, кто-то из городовых проболтался. Нищих велели убрать да ряды поправить, стекла битые в фонарях цельный день меняли…Что-то долго Яков Платонович задержался…доктор, я так понял, вы покойника в город хотите свезти…а может стоит погодить, как бы хуже не вышло.       Такого длинного монолога Александр Францевич от Пахома еще не слышал. Он неожиданно дельно свел то, что произошло недавно и то, о чем он узнал в городе и эти, вслух высказанные сомнения, заставили задуматься. - Действительно, что-то долго они там…говорят. Поужинать бы неплохо, правда, места у нас тут…Пахом Игнатьич, а давайте так – стол развернем, там, в сенях, пара табуретов… Договорить Серафима не успела – послышались быстрые, торопливые шаги и откуда-то прилетело неясное, беспокойное чувство – Александр Францевич обернулся и сам не заметил, как поднялся навстречу – в кухню, так, словно он был совершенно здоров, влетел Штольман. - Доктор, пойдемте со мной…Анна…ей нехорошо.       Штольман явно не старался подбирать слова – тон звучал донельзя обеспокоенно и Милц словно оказался в прошлом – он уже слышал такое однажды. Этот обеспокоенный, граничащий с паникой тон, тогда звучал громче и, услышав это, он моментально кинулся тогда на это незнакомое и оттого – пугающее. Штольман уже тянул его за рукав, к узкому, темному коридорчику и он успел, обернувшись, высказаться: - Там, у двери, мой саквояж, будьте так любезны…       Серафима, молча, метнулась к порогу и, краем сознания он еще успел отметить, что она едва стоит на ногах.       Дверь в конце короткого, мрачного коридора, была распахнута настежь и первое, что бросилось в глаза – свет. В этой маленькой, тупиковой спальне, было светло, как днем. Анна лежала навзничь на широкой, странно смотревшейся в таком месте, кровати и Штольман, метнувшись вперед, обернулся: - Она…что-то видела, я уверен, но это…нелегко далось, что это, доктор?       Он уже склонился над девушкой, быстро расстегивая пуговки у ворота и, глядя на все это, Александру Францевичу стало не по себе – длинные пальцы путались в петлях, но справлялись и, когда обнажилась впадинка над ключицей, осторожно скользнули, подрагивая и, словно, пугаясь. Доктор проглотил неожиданно вставший в горле, комок и тронул Штольмана за плечо: - Позвольте мне.       Тот отступил и, уже найдя хрупкое запястье и ощущая неровные толчки, Александр Францевич взглянул Штольману в лицо. Тот стоял, не отводя взгляда от лица Анны, был бледен до зелени и, с языка сорвалось, неосознанно и нервно: - Яков Платоныч, вы бы присели, вид у вас…не приведи бог.       Вышло немного резко, но действенно – бледное лицо дрогнуло, нервная гримаса ушла, и Штольман взглянул в глаза немного растерянно, и словно удивляясь себе: - Да, да…Что вы скажете, что это? - Это, я думаю, потеря сил, она перенапряглась, переволновалась, пульс частит, но не критично, я не думаю… Запястье под пальцами дрогнуло, и взгляд встретился с другим – затуманенным, но живым. *** - Анна Викторовна, голубушка, вы как себя чувствуете?       Доктор опередил его, задав вопрос, но склониться ближе, он успел раньше. На бледное, прозрачное личико уже начали возвращаться краски, он уловил это не взглядом, а чем-то иным и Анна взглянула в глаза: - Ты…Я видела тебя сейчас, лето…качели, солнце и ты…обещал мне сюрприз. Слабая, милая улыбка внезапно исчезла, и Анна попыталась подняться: - Мне нужно сказать, это важно, очень важно… Он сам не понял, как это вышло, но оказался рядом в мгновение ока и удержал ее за плечи: - Тихо, тихо, тихо…не вставай, я… - Яков Платоныч, я, пожалуй, здесь не нужен, выйду, там…ужин ждет. Анна Викторовна, голубушка, а вам нужно отдохнуть… - Может сюда ужин принести, или…чай? – послышался уже другой знакомый голос, но он не мог обернуться – Анна смотрела умоляюще и серьезно, так, как смотрела лишь однажды – в сумеречном, вечернем, гостиничном номере. Это воспоминание прилетело не вовремя – он хорошо помнил о том, что произошло через пять минут после того, как он довольно косноязычно попытался сказать ей о том, что поверил ей – окончательно и бесповоротно.       Поверил, когда увидел ее в темном, грязном бункере и услышал ее тихое – Помоги мне… Анна отвела взгляд, наваждение ушло, и он ошеломленно застыл, наблюдая за переменой – личико уже зарозовело, губы приобрели прежний, нежный оттенок и она мягко, глядя мимо, произнесла тихо, но уверенно: - Нет…не надо ничего, нам…нужно поговорить, мы скоро выйдем. В ответ не послышалось ни звука, кроме двойных, нестройных шагов и дверь скрипнула, плотно затворившись. - Я испугала тебя, прости – ее рука взлетела, легко провела по щеке, он поймал ее и смог улыбнуться в ответ: - Да…это…- губы уже прижались к теплой, удивительно живой, ладони и он почувствовал, как ее пальчики легко прошлись по затылку – она погладила его, ласково и нежно, так, как гладят ребенка в попытке успокоить и это ощущение, неожиданно и молниеносно, затуманило рассудок.       Его качнуло вперед, губы ощутили, как мягкие, частые удары бьются под нежной кожей, скользнули выше, по тонкой, четко обозначенной косточке, потянулись выше и неожиданно натолкнулись на осторожные, прохладные пальчики. Ему не хотелось прерывать это – внезапно ему стало безразлично то, что где-то там, за дверью, всего в десяти шагах, сидят люди, на то, что где-то на улице, в сарае, лежит тело человека, единственной целью которого была их смерть и на то, что вся эта история еще не закончилась. Он не хотел открывать глаза, видеть серьезный взгляд любимых глаз, что-то говорить и отдавать отчет собственным действиям.       Сейчас он хотел только одного – снова почувствовать под своими ладонями нежную, горячую кожу, тонкое, трепетное тело, откликающееся на каждое движение губ и рук, снова услышать ее горячий шепот, повторяющий его имя и ощутить, как сознание разлетается на миллионы сверкающих осколков вместе с ее ликующим, долгим стоном. ***       Она уже не понимала, чего хочет больше – остановить его или отпустить себя. Он не отреагировал на ее жест – забрав ладонь и прижав сплетенные уже пальцы к постели. Этот неожиданный, властный жест, погасил остатки разума, и она ответила горячим, ставшим такими же властными, губам. Его ладонь, обжигая кожу, скользнула вниз, сдвигая распахнутый ворот, тело, независимо от сознания, выгнулась в ответ на ласку и она перестала думать и сопротивляться, уже зная, что последует дальше. Губы, отпущенные на свободу, жадно глотнули воздух, сознание плыло в золотистом мареве и с губ снова, как тогда, сорвалось единственное слово – Яков… - Прости, я…это что-то…я просто не смог…- услышала она тихое и прерывистое и открыла глаза. Темные глаза были совсем близко, в них все еще плескалось нечто яркое, затягивающее и не дающее дышать, но с каждой секундой уходило и гасло. Она чувствовала, с каким усилием ему это давалось, видела это и ощущала на каком-то нереальном, запредельном уровне. Сплетенные в замок пальцы разжались и Яков, не отводя взгляд, притянул к губам ее руку. Длинные ресницы сомкнулись, и она шепнула во взъерошенную прядь: - Не надо извиняться, но…ты прав…нам нужно поговорить. Штольман поднял голову, и она утонула в другом – любящем и светлом: - Я надеюсь, если…ты можешь так улыбаться…все, что ты видела, не настолько плохо, как мне показалось? Это…всегда так…так…- он не мог подобрать слово то, что поначалу вышло легко, обернулось иным – странно серьезным и она поспешила вернуть это, то, что выдавало прежнего Штольмана – легкого и ироничного: - Страшно? Нет, это не всегда так…и это другое. Теперь я знаю, отец Федор, он был неправ тогда…там… ***       О чем она пыталась сказать, он не знал, но то, как она это говорила, мгновенно погасило, вернувшееся было, дурное. Ее личико светилось непонятным, внутренним светом, голос звучал необыкновенно нежно, и на душе неожиданно тоже стало необыкновенно светло.       Анна шевельнулась, ее руки взлетели к вороту и в душе что-то вспыхнуло, светло и ярко – она снова смутилась и лицо окрасилось нежно – розовым. Это ее смущение было так дорого, что он на мгновение снова замер, пытаясь не спугнуть это новое, яркое ощущение. - Вы позволите? – пролепетала Анна совершенно не своим голосом, и он не удержался – быстро и коротко прильнув губами к приоткрытым в вопросе, нежным губам, отпустил и когда огромные глаза снова распахнулись, в этом взгляде плескалось такое неприкрытое ничем восхищение, что он на мгновение зажмурился, успев проговорить то, что успел подумать: - Не смотри так… - Все…Мы поговорить хотели, ты…ты ведешь себя…если…- она никак не могла договорить, но он догадался сам. Тонкие руки легко коснулись плеч, и он моментально повернулся и сел на край постели, потирая ладонями лицо – ощущения были странными. Ему сейчас совершенно не хотелось снова возвращаться к больному и тяжелому – хотелось рассмешить ее, услышать ее чистый, детский смех и забыть обо всем. Такого он за собой не помнил никогда, всегда, на первом месте для него были серьезные, требующие сиюминутных решений, важные вещи, но сейчас что-то изменило ход обыденного.       Позади послышались шелест и скрип, и слух начал улавливать и иное – тихие, приглушенные голоса, звон посуды и знакомый, цокающий звук, бродящих где-то рядом, собачьих лап. реальность начала возвращаться, но она стала иной – не беспокойной и болезненной, а иной – проще и светлее. Отчего это пришло и почему, было непонятно, но ощущение не уходило и от этих странных, неясных размышлений, его отвлекло тихое и внятное: - Яков…что доктор, он смотрел уже…что такое? – в этом несвязном и быстром внезапно промелькнуло нечто настолько обеспокоенное, что он обернулся мгновенно и через секунду понял, что еще не так – он совершенно не ощущал боли. Эта мысль была свежей и поразила. Анна уже сидела рядом, этот факт удивил тоже и из него совершенно неосознанно вылетело: - Доктор…нет, ему было некогда, он почему-то вечно больше озабочен мертвыми…       Он понял, что улыбается только тогда, когда на мгновение назад озабоченном личике, проступила зеркальная реакция – Анна улыбнулась и еще через мгновение он услышал то, чего так хотел услышать некоторое время назад – чистый, детский смех. Он был осторожным, этот смех, но звучал ясно, синие глаза сияли, а припухшие губы манили к себе. В голове пролетела мысль о том, что там, за дверью, все всё поймут, но это не остановило – он потянулся к ней снова, уже понимая, что делает это напрасно, но поделать с собой ничего не смог.       На этот раз она не накрыла его губы пальчиками, она ответила прежде, чем он коснулся, качнулась, поднимаясь на ноги и увлекая его за собой. Так легко, осторожно и неторопливо он не целовал ее никогда – у них на это никогда не было времени, но сейчас время замерло и остановилось. Это не было страстью, кипевшей в крови совсем недавно – это было чем-то другим – нежным, легким и осторожным. Он услышал, как она коротко вздохнула и пожалел о том, что прервался, дав ей вдохнуть. - Нет..этак мы никогда – она проговорила это прямо в лицо, совсем близко и он очнулся, встретив удивительно спокойный, ясный взгляд. Анна словно ласкала его этим взглядом и у него все не находилось слов, чтобы попытаться начать хоть что-то связно говорить. - Там люди, они ждут, ты забыл…мы забыли. Послушай меня, я видела что-то. Вселенная, она не забрала все, она вернула нам нас и…сделала что-то еще…я расскажу, но ты…должен мне поверить. - Я верю, я поверил давно, а потом я увидел тебя там, в бункере, я хотел сказать тебе тогда, но…не успел – вышло не слишком внятно, но выражение ее просиявшего личика дало понять, что она услышала правильно и поняла все, как нужно: - Правда? А я все гадала, о чем ты тогда… - легкое выражение с ее лица ушло так же быстро, как и появилось, сменившись чем-то очень знакомым – она задумчиво отвела взгляд, и бессознательно наматывая на пальчик выбившийся локон, отступила, ловко выскользнув из рук. - Я поняла, о чем он тогда говорил…сейчас поняла. Уваков…- Анна развернулась, но задумчивое выражение не ушло и, глядя прямо в глаза, произнесла тем же чуть задумчивым тоном – Он сказал тогда о двух кланах, кланах, которые противостоят и, что ты ввязался во все это не зная броду…так и сказал…и теперь я, кажется, понимаю, о чем это.       Она подступила совсем близко, он почувствовал, как ее пальцы бессознательно затеребили ткань рукава на предплечьях, и продолжила уже торопясь, немного сумбурно, но связно, рассказывать все, что видела. Ее рассказ о видении переплетался с реальностью, выхватывая что-то из прошлого и связывая все воедино и Яков, осторожно сжимая острые локотки, слушал, не перебивая. Все действительно вырисовывалось в стройную, понятную схему и когда Анна замолчала, коротко и взволнованно дыша, он уточнил лишь одну деталь – единственное, что оставалось неясным: - Откуда они узнали обо всем, и кто еще может знать…и откуда Уваков мог знать о том..где нас искать…       Он не хотел говорить об этом вслух, но поздно понял, что уже сказал. Анна моментально выскользнула снова, отступила к окну и проговорила странным, глухим тоном: - Это…я виновата во всем, прости…это я тогда забыла убрать письмо…в тот день, когда искала тебя. Я вернулась в номер…там все было перевернуто…кто-то прочел и понял.       Она замолчала и, глядя на нее, к горлу подступил комок – хрупкая фигурка замерла, опустив плечи и тонкие пальцы нервно, неосознанно, собирали с подсвечника и бросали оплывший воск. Анна смотрела на свою руку, совершающую это действие, но явно не осознавая, что делает. Услышав это, тихое и нервное, он мгновенно догадался, кто мог быть там тогда – все сложилось снова, логично и страшно – Нина, она единственная могла войти и устроить обыск, и это объясняло все, даже ее смерть. Кто бы ни был тем, кто догнал ее на тракте, он узнал о бумагах, прежде, чем убить. Зная Нину, он мог предположить, как это вышло – она попыталась купить жизнь в обмен на информацию, но ошиблась – человек просто обманул ее, а затем сделал то, зачем явился. Так поступать мог только один человек и, судя по тому, что Анна говорила ранее – он также был мертв. « Он так и сказал…француз убиенный…» - это вспомнилось за мгновения, подтвердив ранее пришедшую догадку, Яков очнулся и шагнул к застывшей у окна фигурке. Острая, щемящая душу жалость никуда не делась и, уже притянув Анну к себе, он шепнул ей за ухо, осторожно забирая себе ее нервные руки: - Чшшш…ты ни в чем не виновата, это…просто случайность, роковая случайность.       Напряженные плечики чуть расслабились и Анна прижалась, позволяя обхватить себя крепче. Ее нужно было успокоить и отвлечь сейчас, немедленно и он не нашел ничего лучшего, как коснуться губами беззащитной полоски кожи над воротничком, сдвинув в сторону растрепанную косичку. Анна вздрогнула, но ее запястья в своих ладонях он удержал и попытался отвлечь ее иначе: - Послушай, забудь…вспомни, с кем ты говорила о Ермолае, с кем, кроме Серафимы?       Анна не вздрогнула, она шевельнулась всем телом, и он расслабил хватку, позволяя ей развернуться. Теперь он держал ее иначе, но не менее цепко – ладони снова ощущали острые, напряженные локотки и ее взгляд, также напряженный и растерянный, он встретил спокойно – кто-то из них должен был сохранять ясную голову. - Ни с кем, я клянусь…Я говорила с доктором, с Серафимой…Ребушинский не в счет…с Антоном Андреевичем и…нет, этого быть не может, но…       Анна явно вспомнила что-то еще, она смотрела мимо, словно наблюдая за чем-то, что поразило ее воображение, и он не смог этого выдержать. - Тихо, тихо, спокойно – он прервал это, уже нервное и потрясенное, выпустил ее и осторожно коснулся ладонями ее лица – Тихо. Ничего не случилось и уже не случится, что ты вспомнила? Взгляд, смотревший мимо, переместился, в глазах ее промелькнуло нечто темное и больное, и она прошептала: - Там, в коридоре, когда Ермолай говорил со мной, там был Синельников…но он ничего не понял, он разозлился…он не мог, не мог… Она смотрела уже с ужасом, и он просто прижал ее голову к своему плечу: - Тихо, тихо, он не мог…и, возможно не понял, просто…кое-кто нашел его и расспросил…и сделал выводы. Я не думаю, что Синельников сделал это намеренно, он не настолько…догадлив, я уверен, он и сейчас ни о чем не знает. - Но тогда зачем он рассказал… - Анна не спросила, это звучало все также потерянно, и он поспешил развеять ее сомнения: - Да он просто любит, когда его слушают…как все недалекие люди, ему польстило…или все еще проще – ему заплатили. - Наверное ты прав, но…только неясно, зачем тогда Илья Петрович шел сюда…один, он ведь не знал о бумагах…или знал и…почему он не дошел…       Анна рассуждала вслух, но звучало это как-то заторможено. В логике отказать ей было нельзя, но слышать этот странный, потерянный тон, он больше не мог. Еще полчаса назад она улыбалась и даже посмеялась над его неуклюжей попыткой острить, сейчас же ему казалось, что этого не было. Эта история словно не желала отпускать их, тянулась позади, хватая своими холодными, мерзкими лапами и внезапно подступившее раздражение не дало ясно мыслить. *** - Да какая теперь разница?! у меня нет никакого желания знать о его мотивах, он был слишком самонадеян. И мне совершенно неинтересно, почему он не дошел…я даже рад, туда и дорога…- Штольмана понесло. Он выговаривал все это, глядя мимо, короткими и злыми фразами, лицо заострилось и побледнело, на щеке нервно запала ямка и она прервала это – горячее и больное – пальцы легко коснулись нервной щеки, осторожно пробрались выше, прошлись по изгибу нахмуренной брови и вернулись назад, ощущая, как под пальцами напряженно ходит нервно сжатая, челюсть: - Не надо…больнее ему уже не станет…отпусти это…я – она хотела договорить , сказать, наконец, ему в лицо то, что он еще не слышал, эти три слова, сказать, глядя ему в глаза и внезапно Яков перевел взгляд. Ей казалось, что он не слушает, глядя мимо и думая свои темные думы, но она ошиблась. Он не улыбнулся, не пошутил и не высказался в своем духе – мрачно и саркастично – он просто смотрел в глаза и в этих, потемневших от волнения, потерявших цвет, глазах, оказалось так много всего, что слова так и не прозвучали. - Я…- попыталась она начать снова, поразившись тому, насколько вышло тихо, но он перебил ее, вглядываясь в глаза, и она тонула в этом – нежном и страстном одновременно. - Я…знаю…я слышал это…я люблю тебя…я никогда не думал, что…- его губы уже легко касались лица и она не видела его глаз, но это, сказанное вслух, шедшее из такой глубины, что не хватало чувств это осознать, отогнало все, что беспокоило. Ее уже не волновало то, что слух еще улавливал неясные звуки за дверью то, почему Илья Петрович остался там, на мерзлом, ледяном снегу и все мысли до единой ушли, оставив лишь это – то, чего она ждала долгие дни и ночи, думая, что потеряла это навсегда.       Она не стала тянуться к нему - внезапно, просто и легко, все встало на свои места – это видение теплого, летнего сада – увлекшись сложным и требующим немедленного разбирательства, она упустила из вида это – самое главное. Вселенная, Бог или что-то иное взамен прежнего дара, того, что свел их вместе, не отняло его, заменило чем-то иным, новым, непознанным, но нужным именно теперь.       Ладони скользнули за спину того, кто был здесь, сейчас и будет там, всегда и его руки тут же ответили, прижав к себе. Сейчас ей не хотелось думать ни о чем другом, кроме воспоминаний о будущем – о летнем саде, легкой улыбке Штольмана и его не менее легких словах. Слух снова улавливал лишь мягкие толчки стучащего сердца, и этот звук завораживал, навевая теплое и сонное спокойствие. - Доктор прав…тебе нужно отдохнуть – тихо прозвучал любимый голос. Она слышала, что сказано это с улыбкой, но отнять руки не было ни сил, ни желания. Штольман шевельнулся, через мгновение Анна почувствовала, что коса каким-то волшебным образом уже расплелась и шагнула, ощущая теплую, уверенно ведущую ладонь на своем плече. ***       Анна молчала, обхватив его руками и не говоря ни слова. Он мог так простоять вечность, ощущая ее легкое дыхание и чувствуя тонкие, нежные руки, но что-то явно было не так – руки за спиной ослабли, соскользнули и, наклонившись ближе, он услышал тихое, сонное дыхание. Доктор был прав – Анна пережила потрясение и только сила воли и желание поскорее рассказать, чтобы помочь, держало ее на ногах. Теперь, когда они выяснили почти все, ее сознание успокоилось, и усталость взяла верх. Яков попытался заговорить, но через секунду понял, что это бессмысленно – она даже не заметила, как он осторожно переместил руки и повел ее к кровати. Он еще успел подумать о том, что здесь, видимо, ночевала Серафима, но мысль не закончилась – послышался осторожный стук.       Отвечать сейчас было некогда, и Яков мысленно чертыхнулся, поддерживая медленно ступающую Анну. Дверь скрипнула и та, о ком он не додумал только что, проговорила позади, бодро, но смущенно: - У вас здесь тихо совсем, доктор там беспокоится…- она уже подступила ближе и, видимо, сообразив, что происходит, перешла на шепот: - Господи…бедная девочка…давайте, усадим ее на краешек…вот так…А теперь идите, Яков Платоныч, я справлюсь здесь сама – Серафима мягко коснулась плеча и он отпустил хрупкие плечи, уступая ей место. Она ловко подхватила Анну под спину, не давая сонному телу опуститься на постель, и добавила, уже взявшись за расстегнутые пуговки: - Вы так и будете там стоять, уважаемый? Идите уже, доктор там извелся, беспокоится, да и ужин, вам нужно поесть, все обсудить, там новости…своеобразные и время…нам нужно вернуться в город. Яков Платоныч?       Последнее прозвучало уже вопросительно и громче, и Яков очнулся. Из ее речи, сказанной громким, торопливым шепотом, он понял не все, как зачарованный, глядя на то, как Серафима ловко справляется с платьем. Анна, явно, пыталась проснуться, но не могла – на лице ее блуждала легкая, светлая улыбка и в сознании всплыло первое, что он услышал здесь – « Ты…Я видела тебя…качели…»- это слово и тогда вызвало какое-то странное, неясное воспоминание, но то, о чем она заговорила позже, вытеснило его. Сейчас он вспомнил – летний сад, качели, тонкую руку у своих губ и понимание ошеломило снова – он видел это, там, в том странном, горячем мороке. Яков попытался припомнить яснее все, что видел тогда, но воспоминание было неясным, одно он помнил точно – ощущение спокойствия. Спокойствие и любовь – эти две вещи тогда не дали снова подступить темному и теперь он понимал, что это – все, что видела Анна, было будущим. Это невозможно было понять до конца, но это было так. - Яков Платоныч…пойдемте, что с вами, вам нехорошо? – Перед глазами, близко, возникло обеспокоенное, большеглазое лицо и он повел головой, попытавшись улыбнуться: - Нет, мне…хорошо… - Да? Вы уверены? – Серафима спросила настолько недоверчиво, что улыбнуться получилось уже осознанно: - А вы не уверены? Взгляд темных глаз оценивающе, быстро, прошелся по лицу, и Серафима улыбнулась, обрадовано и легко: - Даже не знаю…выглядите вы вполне…Пойдемте, ваше высокоблагородие, я справилась, пока вы…пребывали в прострации.       Он только сейчас осознал, что Серафима стоит перед ним, отступив от постели и заглянул ей через плечо. Анна спала - смешно, по-детски, подложив под щеку ладонь, все так же светло улыбаясь чему-то, и эта странно милая картина в этой странно светлой комнате вызвала не менее светлое ощущение – ощущение того, что все скоро закончится. Откуда это явилось и почему, он задумываться не стал, но это чувство уже не ушло. Яков прислушался к себе и снова уже не удивился – боль не возвращалась. - Да что с вами такое, Яков Платонович…я все понимаю, но…- тон звучал уже несколько растерянно и вернул его на землю. *** Серафима ушла и доктор ощутил странное - в кухне, словно, стало пусто.       …Они так и не поужинали, ожидая Штольмана, но время шло, ничего не происходило и Серафима, не выдержав напряжения, развила бурную деятельность. Она заставила их передвинуть стол, чтобы легко можно было разместиться всей компанией, с минуту посидела, окинула взглядом немудреную сервировку и снова поднялась, деловито сдвигая все назад: - Пахом Игнатьич, миленький, займитесь елкой – там, за сенями, по пути в уборную, я видела ведро с песком – елочку туда определите…нельзя же оставлять все так…И свечи не забудьте, там коробка на сарае… Это, последнее, звучало страннее всего предыдущего и у доктора совершенно неосознанно выскочило: - Где вы сказали? Пахом Игнатьич обрадовано подхватился со стула – было очевидно, что его весьма печалило происходящее и занятие, предложенное Серафимой, вывело его из состояния неопределенности: - Вот это дело, а, и, правда, сочельник же ж – он хотел сказать что-то еще, но осекся и уже без слов, вышел. - Бедный Пахом Игнатьич, его семья ждет, а он тут с нами…Вас смутило выражение? Это очень просто, доктор, так говорят селяне…Этот дом, он выстроен таким образом, если вы успели заметить – здесь все под одной крышей и, если устроить вам экскурсию, вы все поймете – там, наверху, сенник и место, где держат все, что нужно в хозяйстве и называют это вот так – на сарае, наверху…уж не знаю, почему, но всем всегда понятно, куда идти за тем или за этим.       Серафима, объясняя все это, не останавливалась ни на минуту – она что-то вынула из древнего буфета, обернулась к плите, что-то булькало и пошевеливалось ложкой в кастрюльке, и Александр Францевич невольно загляделся на эту ловко снующую фигурку.       Он еще накануне , в прозекторской, оценил, насколько точно и быстро эта странная женщина выполняет то, что нужно – она не совершала ни одного лишнего движения.       Лишних слов она себе также не позволяла, только ее лицо вспыхивало при его словах относительно заключения о том или об этом и в этой ее реакции он с удивлением увидел некий азарт и интерес, смешанный с тактом. Она могла бы дать заключение сама – ее согласие с его выводами было прямо таки написано на лице, но соглашалась она с ним только после его слов – кивая, вспыхивая нежным румянцем и позволяя себе пару уточняющих вопросов. - Сейчас остынет немного, и приступим – удовлетворенно проговорила Серафима, сдерну с плиты кастрюльку. Она выскочила в сени, вернулась уже с пустыми руками, быстро ушла вглубь дома и через пять минут вернувшись, разложила на свободный край стола куски проволоки, катушку грубых ниток и внушительный кусок ваты. Она снова метнулась в сени, вернула кастрюльку уже на стол и, наконец, объяснила свои, более чем странные, действия: - Во мне кладезь талантов, доктор, не удивляйтесь, я…любопытный человек и…увлекающийся, а это….При монастыре, знаете ли, не до рождественских лавок…а красоты хочется. А давайте, я вам ужин подам…а то, боюсь, вы мне испортите…Я не люблю, когда за мною так…пристально наблюдают…       Ее, живая поначалу речь, обратилась в нечто иное, еду она предлагала уже каким-то совершенно серьезным тоном и последнее, высказалось настолько тихо, что он едва расслышал, а расслышав, смутился, как мальчишка. Он только сейчас понял, что все это время не мог отвести взгляда от тонких пальцев, творивших чудо. Серафима, точными, выверенными движениями, легко и уверенно сгибала кусочки проволоки, обматывала их липкой, скользкой на вид, ватой и ловко, быстро, так, что взгляд едва успевал уловить движение – обвивала ниткой это нечто, придавая фигуркам форму.       Тогда он отвел взгляд и смущенно, не узнавая себя, выдавил: - Простите, я загляделся, это…то, что вы делаете… - Ничего…я понимаю, напрасно я…что-то Пахом Игнатьич долго – Серафима сама, похоже, смутилась оттого, что дала ему выговор и, обрезав нитку на очередном, седьмом по счету, белом ангеле, бросила ножницы на стол: - Думаю, этого достаточно, вы…- он так и не узнал, о чем она хотела сказать – дверь распахнулась, и в кухню ввалился Стрельников: - Ну вот, пришлось нижние ветки пообтесать, но… - Прекрасно, вы просто волшебник, как же чудно вышло- Серафима уже выскочила из-за стола, на ходу вытирая руки и оглядывая торчащее из ведра деревце. пахом Игнатьевич поставил эту странную инсталляцию на пол и в тепле остатки снега на ветках начали таять, звонко роняя на пол холодные капли. - Пусть оттает, и отнесем ее к камину, будет в самый раз – Серафима обернулась, и Александр Францевич в очередной раз поразился – ее совершенно не портил шрам – его словно стирало с тонкого лица это мягкое, теплое выражение удовольствия и восторга. Она получала удовольствие от всего, что происходило вокруг, и это тоже было удивительно.       Пахом Игнатьевич, стряхнув полушубок, уселся напротив, его взгляд быстро метнулся к часам, вернулся назад и Милц услышал подавленный, но ясный, вздох. Времени, действительно, было много, а учитывая то, что это сочельник, его не было совсем.       Эти неожиданные мысли и Пахоме Игнатьевиче, времени и Рождестве, неожиданно вызвали и еще одно – странное – ему внезапно совершенно расхотелось ехать в город. Его не страшила дорога, холод и снег. Страшило другое – еще один, ничем не отличающийся от предыдущих, вечер, ночь - маятный, душный сон и не менее одинокое утро – эта перспектива была реальна и душа отчего-то в этот раз была на это не готова. Мысли полетели все более мрачные – он вспомнил о том, что случилось всего пару часов назад, о теле в сарае, о том, как этот человек вел себя с ним тогда, и все это вкупе навалилось некой тяжелой, вязкой усталостью. Он устал за эти две недели так, как не уставал никогда и сейчас он внезапно понял одно – единственное, чего ему хочется в этот трагический канун Рождества – чтобы все это осталось в прошлом. - Вы о чем так задумались, Александр Францевич? Вам не кажется, что они там как-то слишком долго договариваются…не случилось ли чего…я пойду – он услышал это, сказанное твердо и уверенно, взгляд скользнул по столу, с удивлением отметив, что забавные фигурки уже исчезли, словно их и не было, уступив место тарелкам и вилкам и - не успел остановить – Серафима стремительно удалилась в маленький, темный коридорчик и стало пусто… - Да пусть…ведь и правда, доктор, уж больше часа минуло, не дай бог, что не так. Я третий день метаюсь, уж не знаю, что супружнице врать…Сегодня никак не могу заполночь вернуться…Вы что порешили с покойником-то, доктор? Пахом Игнатьевич Стрельников был бесхитростным человеком и то, что он высказал сейчас, не удивило – он, словно подтвердил слова Серафимы. Легче от этого на душе не стало, и ответил он уклончиво: - Сейчас Яков Платонович вернется, и…решим, я…безмерно вам благодарен за все, но… - Да я не к тому, доктор…просто Его высокоблагородие он…немного не в себе, я видел его там, в сенях, он и не заметил, как я дверь другую-то открыл. Вхожу – стоит там, белый, как простыня…я и ушел сюда, а тут…барышня не лучше. Как же все устроится, Александр Францевич? – в тоне Пахома Игнатьевича прозвучала тоска, и доктор не нашелся, что ответить.       В кухне стало тихо. Так тихо, что слышалось потрескивание дров в печи и частое дыхание пса. Повисла не менее тоскливая, душная пауза, слух не улавливал ничего живого, кроме этих двух звуков, но внезапно к ним прибавилось что-то еще – послышались голоса, скрип двери и неровные звуки шагов. Появившаяся первой Серафима выглядела странно смущенной, быстро шагнула к плите, поднимая крышки, но вид вылетевшего следом Штольмана – потряс. Это был совсем не тот человек, который с час назад, переступив порог, выдохнул нервно и явно, волнуясь: - Где Анна? Это бледное, беспокойное лицо с темными, глядящими мимо, глазами так и виделось за время долгого отсутствия и оно разительно отличалось от того, что доктор видел перед собой сейчас.       На мгновение Александру Францевичу показалось, что он вернулся в прошлое и Штольман вышел не из темного коридора затерянного в тайге, дома, а вылетел из своего кабинета в приемную, настолько он сейчас походил на того, прежнего Штольмана, которого он знал. - Что такое, доктор, вы ожидали чего-то другого? – Штольман, явно, пошутил в своей обычной, ироничной манере, двигался на удивление легко, все это поразило, вызвало разнообразные ощущения, и доктор спросил, не успев подумать и разобраться в себе: - Как…Анна Викторовна и…что все это значит? - Что « все это»? Если вы о самочувствии, то мне отчего-то кажется, что вы будете удивлены, а Анна…вы правы, она переутомилась…спит. Звучало это настолько странно, что Штольман, видимо, понял это сам – он замолчал и, оглядев всех присутствующих, проговорил уже иначе – серьезно и тихо: - Господа, я…благодарен вам…за все… Слышать такое от Штольмана было непривычно, и он сам, видимо, ощущал нечто похожее, пытаясь подобрать слова, но неожиданно прозвучал иной голос. - И дамы…, господин сыщик. Все это, конечно, замечательно, но, господа, право слово…доктор, вы пациента осмотрите, не успокоитесь ведь…       Штольман не отреагировал на все ее слова, но, последнее, явно вызвало реакцию – на бледном лице проступило беспокойное выражение, и он кивнул в сторону пустого дверного проема: - Дама права, не будем терять время.       Александр Францевич шагал за ним и понимал, что понимает далеко не все – Штольман шел легко и стремительно, так, как ходил всегда и, только смотав марлю и оглядев поле, он не смог скрыть удивления. Выразилось это в неком звуке, который он и сам не смог бы произнести снова и тотчас услышал несколько нетерпеливое и пренебрежительное: - Заживает, как на собаке, что в городе, Александр Францевич?       Шов выглядел так, словно наложен был не три дня назад, а, по меньшей мере – десять и доктор, наконец, спохватился, принялся делать свою обычную работу, попутно, объясняя Штольману то, о чем уже поведал Серафиме. Штольман слушал молча, не перебивая и не вздрагивая от довольно неприятных манипуляций и Александр Францевич все же не удержался и задал мучивший вопрос: - Вы…не ощущаете боли? Штольман опустил сорочку и взглянул прямо в глаза: - Я не знаю, что это и объяснить не смогу, но, вы правы, боль, она…притупилась. Он выразился туманно, доктор решил больше вопросов по этому поводу не задавать и спросил о более важном, насущном и понятном: - Что будем делать, Яков Платоныч, с телом, мне не обязательно сообщать об этом тотчас, с этим, судя по всему, следует повременить, одно могу сказать…после беглого осмотра – это не убийство. - Вы уверены, доктор? Получается – замерз? – вопросы были заданы в совершенно обычном стиле – коротко и деловито и Александр Францевич внезапно ощутил, что тоскливый мрак начинает отступать. Вместо необычайно растерянного, беспокойного и болезненного человека, которым Штольман был еще вчера вечером, сейчас перед ним, аккуратно застегивая пуговки на сорочке и спокойно глядя в лицо, стоял прежний Штольман – собранный, в меру серьезный и это вселило надежду на то, что все еще может быть хорошо. ***       Милц, явно, о чем-то задумался после его вопроса – взгляд доктора ушел в сторону, сам он словно застыл на мгновение и Яков хотел было снова задать тот же вопрос, но Александр Францевич очнулся сам. - Это предварительно, вы же понимаете, все остальное будет ясно только после вскрытия, но, думаю, я не ошибаюсь. Я единственного понять не могу, Яков Платоныч, вот убей бог, не понимаю, каким образом человек мог замерзнуть в ста шагах от дома, загадка, вы не находите? Ну, разве что допустить, что он не знал сколько еще идти, остановился отдохнуть и…все. Милц развел руками и добавил, уже подступая к окну и заложив руки за спину: - Это единственное логичное объяснение, хотя…теперь я уже и не уверен…Яков Платоныч, я…могу вам задать вопрос не по существу? Доктор не обернулся, но в душе не шевельнулось беспокойство, и ответить получилось осторожно: - В каком смысле не по существу, относительно…чего? - Эта барышня, дама…Серафима, у нее другое имя, вам что-то об этом известно? – тон звучал странно взволнованно и Яков задумался, прежде, чем ответить. Если дама сама не сочла нужным о чем-то сказать доктору, то он был вправе ответить, лишь в общих чертах, и он попытался это сделать, тщательно подбирая слова: - Я знал ее, давно, тогда ее звали Анной Алексеевной Извицкой, это все, что я могу сказать. - Как?! Как вы сказали? – Милц обернулся настолько стремительно, что Яков отшатнулся. Лицо доктора побледнело, взгляд словно застыл на чем-то, одному ему известном и он проговорил потрясенно в это, видевшееся лишь ему, пространство: - Бог мой, я помню эту историю…об этом писали, и много, но…женщина исчезла и… Яков понял, что доктор скажет сейчас и поспешил, как смог, сгладить эту драму чем-то полегче: - Ее посчитали мертвой, но, как видите, она живее нас с вами, вместе взятых…я прав? Потрясенное выражение с лица Милца ушло, взгляд обрел вменяемость, и он неожиданно слабо улыбнулся: - Несомненно…вы уверены, что это она?       Вопрос был задан настолько заинтересованно, что Яков неосознанно усмехнулся – он внезапно понял, почему доктора так занимает история этой дамы. Догадка была неясной, но он редко ошибался в первом впечатлении, и это касалось всего – людей, событий и ощущений. Сейчас он был почти уверен в том, что не ошибся и на этот раз. Спросить об этом напрямую было бы странно, но не попытаться он не мог – эта догадка как-то легко и неожиданно, словно продолжила то, что он почувствовал там – в светлой, маленькой комнатке за печкой – светлую мысль о том, что жизнь не остановилась и будущее есть. - Это…важно? – он спросил осторожно, неясно, но ответ лишь подтвердил то, о чем он думал. Доктор даже не задумался и, явно отвечая не ему, а на какие-то свои, одному ему известные, мысли, ответил: - Да, это важно…Впрочем, что это мы с вами, вам, как бы то ни было, нужно набираться сил, пойдемте, я зайду к Анне Викторовне и мы…за ужином договорим обо всем.       Доктор смутился, спрятав смущение за суетой и Яков, шагая следом, поймал себя на том, что улыбается, глядя в широкую спину Милца. В кухне Серафима хлопотала у плиты – эта огромная, деревенская печь была построена в лучших традициях – занимала едва ли не большую часть дома, но имела массу достоинств, отапливая все окружающее пространство, имела плиту, чуть дальше – огромное, закрывающееся заслонкой, жерло и Яков подозревал, что и лежанка на этой печи предусмотрена тоже. - Яков Платонович, мы уедем сегодня, скоро, печь я протопила, камин…завтра вам самим придется справляться, за стол садитесь, все вскипело уже и…выкипело – последние слова Серафима произнесла досадливо, нахмурившись заглядывая в чугунок и спорить с ней никто не осмелился. Яков окинул взглядом стол и едва не поперхнулся, сглотнув комок – на этом неказистом, дощатом столе, разместился воистину праздничный ужин. - Так…сочельник, а коньяк – это доктор постарался – послышалось немного растерянное, женское и моментально мужское, уже бодрое: - Коньяк, как нельзя, кстати, это я вам, как доктор говорю… - Вы лекцию мне желаете прочесть о пользе конька? Бог с вами, Александр Францевич, я совершенно не против…Ах ты, боже мой! – Серафима воскликнула это, последнее, совсем иным тоном и они все трое едва не подскочили. - Прошу прощения, господа, я кое о чем забыла, да вы продолжайте, продолжайте, не до политеса…- она проговорила все это на одном дыхании, уже обернувшись к печи, занимаясь чем-то совершенно непонятным и они, пожав плечами и переглянувшись, вернулись к ужину.       Есть хотелось просто зверски и расправляясь с очередной порцией жаркого, Яков снова поймал себя на мысли о том, что не хочет говорить о делах.       Над столом витали запахи жареного мяса, смешиваясь с ароматом корицы, сдобы и внезапно обоняние уловило еще один, явно сочетающийся со всеми предыдущими, запах. Он пораженно застыл, не поверив и вслух, неосознанно вылетело то, о чем он и не думал говорить еще минуту назад: - Мне кажется или…пахнет хвоей? - Так не кажется, елку-то мы поставили, там, дальше, у камина, все, как положено – свечи….правда украшений никаких, так и не беда…красиво вышло – Пахом Игнатьевич с видимым сожалением оглядел пустую тарелку и добавил как-то осторожно и тихо: - Я…все думаю…Человек-то, конечно, нехороший он, но…доктор правильно говорит – в город свезти надобно, нехорошо это…да еще в такой день…негоже.       Штольман в первый раз услышал от этого человека нечто длинное и словно задумчивое, и мысль прилетела короткая и ясная – А ведь он прав.       Все эти люди так или иначе, давали ему понять, что намерены покинуть этот дом в ближайшее время. Они с Анной останутся здесь вдвоем и присутствие здесь покойника, пусть даже где-то на улице, но рядом, совсем не вязалось с тем, что постепенно, светло начало вырисовываться в рассудке. - Вы не будете против, если мы заберем его с собой? Яков вздрогнул, не понимая вопроса, и вскинул взгляд – Серафима трепала пса. Тот ластился, подставляя голову, виляя хвостом и Яков, сообразив, наконец, о чем она, ответил растерянно, не успев собраться: - Зачем он вам, в городе? - Хороший пес – Серафима лобастую голову, уже лежащую на коленях и подняла взгляд – Да нет, это глупости, конечно, он хороший охранник, просто я подумала, что если завтра егеря, наконец, отпустят…они оба будут рады. - Как хотите…охранять нас тут не от кого…Александр Францевич, на два слова – Яков чувствовал, как подступает сонливость – этот нервный день дался непросто, а ужин позволил некстати расслабиться. Расслабляться сейчас было непозволительно, но встать отчего-то не получилось. - Не надо, сидите, я пойду к Анне, Пахом Игнатьич, надо все устроить там, я так понимаю, у нас будет еще один пассажир….только бога ради…- Серафима не договорила – Стрельников перебил ее, подхватившись и накидывая полушубок: - Не беспокойтесь, Анна Алексевна, я все сделаю, как надо…я так понял, решено свезти? Он все-таки уточнил то, о чем так и не смогла договорить Серафима, и Штольман кивнул, уже окончательно понимая, что так будет лучше: - Да. Помощь вам не нужна? - Да нет, что толкаться-то, я сам – Пахом Игнатьевич поднял воротник полушубка и, не оборачиваясь, вышел. Серафима, без слов, удалилась в маленький, темный коридор и они остались вдвоем. Повисла пауза и в теплой, светлой кухне, словно стало холодней. Этот короткий разговор вернул всех в реальность, и реальность эта отнюдь не была такой, какой ее хотелось бы видеть.       Милц шевельнулся рядом, звенькнуло стекло и Яков услышал совершенно невозмутимое: - Завтра, к вечеру, мы вернемся, я надеюсь, уже с хозяином дома и я выскажу вам свои соображения по поводу кончины господина Увакова, но все же, думаю, криминала здесь нет. Я бегло осмотрел тело – никаких видимых повреждений. Я все больше склоняюсь к выводу, что он просто…банально замерз и…вы знаете, возможно, это прозвучит неправильно, но я рад…рад тому, что он не дошел…мне страшно представить… - Не надо представлять, доктор, лишнее это, все уже случилось – он оборвал это, сказанное уже с необыкновенным волнением, не дав продолжить – ему самому не хотелось представлять, что могло случиться, если бы Уваков дошел и сейчас возник вопрос, который не возникал прежде: - Вы можете сказать точнее, когда это случилось? - Думаю, минимум два- три дня, не меньше – тихо ответил доктор и Штольман кивнул, без слов – яснее понимая, что если Милц прав, явление Увакова могло стать последним событием в этой жизни и не только для него. Ему уже не хотелось пытаться понять, что или кто задержал Илью Петровича там, в морозном лесу, не дав пройти буквально сто шагов – что бы там ни произошло, это спасло им жизнь. Этому человеку ничего не стоило перестрелять их всех и уйти безнаказанным – два или три дня назад далеко не все, присутствующие в этом доме, смогли бы постоять за себя. *** - Послушайте меня внимательно, доктор…да и выбора у меня нет… Штольман заговорил серьезно, глядя прямо в глаза, и Александр Францевич не успел возмутиться на это, о выборе – тот поднялся из-за стола, прошелся по кухне, нервно потирая затылок и, неожиданно ясным тоном, четко и внятно, заговорил.       Это был абсолютно прежний Штольман – деловитый, собранный, но необыкновенно серьезный. То, о чем он говорил, вызвало разные чувства – в чем-то Александр Францевич был согласен, в чем-то сомневался, а во что-то было безумно сложно поверить. Закончив, Штольман опустился на краешек стола, сложил руки на груди и спокойно взглянул ему в глаза: - Вы все поняли, доктор? Мне о чем-то прояснить?       Прояснить хотелось бы многое, но сейчас на это не было времени и лишние вопросы были, явно, ни к месту. Нужно было оценить все услышанное, разобраться во всем, прежде всего самому, и эта мысль остановила, от слетевших было с губ, вопросов. Штольман ждал ответа, уже нервно постукивая пальцами по предплечьям и, глядя в это все еще бледное, осунувшееся лицо, Александр Францевич проговорил, стараясь выражаться короче: - Да, я все понял…почти все...я найду курьера, есть люди, помимо Пахома Игнатьича, но…- он хотел было предостеречь, но Штольман перебил, не дав ему договорить: - Я знаю все, о чем вы хотите сказать. Все это странно звучит…и это риск, но…я верю ей и…не жить же нам здесь до скончания века, да даже если и так, все это удастся держать в тайне максимум до весны, сюда в любой момент может заявиться кто угодно и когда угодно. Бежать…если есть шанс…просто глупо…так какой смысл? Он снова поднялся и, уже глядя в окно, добавил спокойно и взвешенно: - Поезжайте, доктор и не берите в голову…к слову – отдельное спасибо за коньяк, думаю, он мне еще пригодится – Штольман обернулся и Александр Францевич в первый раз успел заметить это яснее – то, что ранее удивляло, но не желало улавливаться – момент, когда Штольман стер с лица беспокойное выражение. Это произошло за секунды – бледное лицо словно ожило, и о коньяке Штольман говорил уже с легкой, ироничной улыбкой.       Этого человека можно было уважать за многое, и сейчас у доктора мелькнула мысль о том, что и за это, умение брать себя в руки за секунды, Штольмана также стоит уважать.       Он не стал возражать. В той ситуации, в которой сейчас оказались эти, ставшие неожиданно ближе, чем когда либо, люди, иначе поступить было нельзя. Это был несомненно риск, полагаться в такой ситуации на нечто эфемерное, не поддающееся логике и здравому смыслу было рискованно, но, судя по уверенному тону Штольмана, у того было право на этот риск. Было нечто еще, чего ему, доктору Милцу, было знать не положено, что-то, что подвигло неких людей явиться к Мироновым и то, ради чего здесь оказался человек, труп которого сейчас Пахом Стрельников складывал в сани. Об этом Штольман не намекнул ни словом, но это было понятно и без слов, по одной – единственной фразе из всего сказанного. - « Если информацию знают двое, ее знают все…невозможно всю жизнь быть в бегах» - это Штольман сказал сразу после того, как сказал о небезопасности данного места. Сказал случайно, увлекшись размышлениями вслух, это доктор понял мгновенно по моментально замкнувшемуся лицу и недовольно сдвинутым бровям – Штольман и сам был не рад тому, что это вылетело. Он перевел разговор на другое, но то, что история еще не закончилась и имеет некий весьма серьезный подтекст, стало ясно без слов. Сложить воедино все факты за минуту замешательства тоже оказалось не сложно – происшествие с Анной, чудовищный поступок Ребушинского, явление Увакова и суетливость городской полиции в ожидании приезда высокопоставленной особы. Александр Францевич сложил все вместе и получил на выходе не самое утешительное – Штольман мучительно искал выход из запутанной, темной истории и единственное, что он сам сейчас мог сделать, это помочь в том, чем мог. С каждой секундой осознавая это яснее, он понимал, что Штольман прав и ему осталось лишь улыбнуться в ответ и высказать то, что он хотел высказать уже давно: - Хорошо. Я все сделаю так, как вы хотите и сам завтра съезжу к Мироновым, если все сложится так, как вы описали и…я все им объясню, но…если все будет не так…И еще, я давно хотел сказать вам, по поводу Элис…я понял тогда, в городе, что вы знали обо всем, я не знаю, когда вы догадались, но позвольте выразить мою благодарность…вы не дали делу ход…Тогда у нас было мало времени, в тот день... - Если все будет не так,…отмените все, пришлите курьера, как говорили, но , надеюсь это не потребуется и я…жду вас к вечеру, да, и если все затянется надолго, отложите визит в особняк, не нужно волновать всех среди ночи. Пустое это, доктор, не надо благодарить…мы не говорили об этом подробнее, Тогда, действительно, было не до того, да и мне слудует вас благодарить, сейчас неподходящий момент, но, думаю, у нас еще найдется время,…я надеюсь. – Штольман обернулся, взглянул в лицо и доктор понял, что эту тему лучше пока не поднимать. Этот человек не любил расшаркиваний и долгих разговоров, в голове внезапно все смешалось и он все же не удержался и спросил о другом, изо всех сил стараясь, чтобы это не выглядело как-то не так и Штольман не счел это шуткой: - А время, Анна Викторовна не называла? - Нет, не называла, но в любом случае, это произойдет не раньше трех – ответил Штольман странной фразой и он не успел сообразить, что сказать в ответ на это. Штольман, тонко улыбаясь, смотрел в лицо и усмехнулся, не услышав ответа: - Я не медиум, доктор, но…столичный поезд прибывает в три пополудни.       Позади, скрипнула дверь, послышались легкие шаги и Серафима – Анна тихо проговорила: - Надеюсь, я не помешала? Анна спит, как ангел…к слову, о ангелах – она стремительно прошла к плите, потянулась к печи, через узкую, горячую плиту, не без усилий сдвинула заслонку и вытянула изнутри нечто, похожее на противень – А вот и наши ангелы.       Штольман удивленно приподнял бровь и взглядом пытался спросить о происходящем, но он смог в ответ лишь пожать плечами и кивнуть – Серафима уже обернулась, держа в руках плоскую тарелку: - Вот, подсохло, замечательно…сейчас я их развешу и поедем… Они оба не успели сказать и слова, как она уже пролетела мимо темного коридорчика в пустой дверной проем светящейся тусклым светом, так называемой, гостиной. - Ого, доктор, наша барышня изменилась…до неузнаваемости – Штольман, улыбаясь, смотрел вслед уходящей фигурке и Александр Францевич ответил на это нечто настолько невнятное, что не понял сам – красноречие на этот раз – изменило. ***       Яков смотрел вслед удаляющейся фигурке и снова, ниоткуда, вернулось это странное ощущение – жизнь не остановилась, она движется по своим, одним ей понятным, законам, законы эти просты и они всегда придерживаются светлой стороны, и только ошибки, обычные, человеческие ошибки, способны толкнуть в темноту.       Доктор молчал. Яков чувствовал, что Милц пытается осмыслить всю, довольно странную, информацию и его материалистичный, полный скепсиса, рассудок, не может примириться со многим. У него самого выбора, как такового, не было – невозможно было объяснить доктору все, не объясняя, откуда это взялось. Он умолчал о части того, что видела Анна – ее видение о наследнике престола, было слишком пугающим и он сам, Яков Штольман, не знал, как поступить с этим знанием. « Я знаю, кто это, я…вспомнила, я видела фото в газете, это Николай Александрович, я уверена теперь…его нужно предупредить». Это, сказанное Анной – растерянное и в то же время убежденное, беспокоило более всего прочего. Анна, с ее тонкой, светлой душой, вечно видящей в людях хорошее и желающей помочь всем и каждому, была в этом своем, растерянном убеждении, уязвима, как никогда.       Это ее знание не даст ей покоя, пока она не добьется своего – предупреждения и этим она может поставить себя под удар – в этом Яков был уверен и эта уверенность с каждой минутой, крепла. Он не знал, о чем она говорила с Варфоломеевым тогда, в тот вечер, когда тот явился в город и буквально спас ее. Якову сложно было представить, что могло бы произойти, если бы этого не случилось. Думать об этом не хотелось и сейчас, вспомнив о том, кто явился причиной всех ее злоключений и где он сейчас, в душе шевельнулось нечто темное – он сказал Анне абсолютную правду – он действительно был рад тому, что Уваков мертв. Теперь нужно было каким-то образом обезопасить Анну, убедить ее в том, что стоит повременить и не нужно скоропалительно, срочно что-то решать. Он интуитивно ощущал, что сейчас этому не время и , что все это может обернуться большими проблемами.       Стук каблучков прозвучал где-то совсем близко, в ладонь ткнулся холодный собачий нос и Яков очнулся, с удивлением обнаружив себя сидящим на стуле. Он совершенно не помнил, когда оказался в этом положении и, вскинув взгляд, встретил в ответ устало и грустно глядящий взгляд Милца. - Вы, уважаемый, переутомились – вслед за зрением и слухом, вернулось осязание и Яков, с не меньшим изумлением почувствовал на своем запястье прохладные, сильные пальцы. - Вам отдохнуть нужно и немедленно, все, что вы мне…поведали, это…интересно, но не отменяет того, что я вижу, как врач. Милц выпустил руку, поднялся и обернулся уже куда-то в сторону: - Вы закончили со своими…творческими порывами, сударыня? Пожалуй, нам стоит откланяться, завтра непростой день. - Я чего-то не знаю? О чем вы, доктор…ах, да, завтра вскрытие, но…вы же не хотите сказать, что мы будем этим заниматься в Рождество…или будем?       Серафима выговаривала все это, стоя прямо перед Милцем и Яков поразился тому, насколько оказался прав – она, действительно, разительно изменилась. С ним, этим утром, она была очень мягкой, уязвимой, речь и поведение полностью совпадало с тем, что он знал об этой женщине и ее истории, но сейчас она казалась другим человеком – уверенным, любопытным и до странности забавным. В ней словно смешалось прошлое и настоящее – когда-то живущая в ней легкая, деятельная натура и нечто, родившееся уже сейчас, не менее деятельное, но еще не совсем уверенное в себе.       Все эти мысли пролетели в рассудке за одно мгновение то, что и как ответил Милц, поразило не меньше и не дало вступить в этот, весьма интересный диалог. - Сударыня, какое вскрытие, вы о чем, неужели вы полагаете, что я снова позволю вам…впрочем, здесь не время и не место для…споров, десятый час, не пора ли и честь знать…вы решили с этим зверем? Если вы все еще желаете взять его с собой, извольте взять на привязь, не думаю, что его хозяин будет рад, если его пес ускользнет от вас и начнет рыскать по городу.       Милц никогда не отличался скудостью речи, но эта тирада просто поразила. Поразила, еще раз подтвердила догадку, и Яков невольно усмехнулся – эти двое подходили друг другу – одна вечно прятала боль за иронией, другой же, за мнимой сердитостью, спрятал нечто совсем иное. В таком ракурсе доктор не представал перед ним никогда, и смотреть на это было весьма любопытно.       Серафима на всю эту длинную речь не ответила ни единым словом, но ответила действием – она быстро подлетела к вешалке и, через секунду в ее руках уже были поводок и ошейник. Пес, словно понял, что от него требуется – подхватился с пола, подскочил, радостно завилял хвостом и Серафима, явно улыбаясь, высказалась, застегивая на собаке амуницию: - Хороший пес, умничка, он сам все решил – она выпрямилась, бросила поводок и потянулась за пальто – Вы абсолютно правы, доктор, нам пора. Яков Платонович, там, на печи, все, что потребуется для…подкрепления сил, а здесь, в корзине на буфете – чай, кофе и прочее, там штолен и плундеры и…много всего прочего – она говорила все это, не оборачиваясь, с усилием сдергивая пальто с деревянной втулки, и доктор поспешил помочь.       Яков поднялся, шагнул вслед и внезапно ощутил нечто весьма неожиданное – слева что-то больно и сильно дернуло. Он застыл на месте, прислушиваясь к себе, и почувствовал, что вернулась не только боль – с нею вместе вернулось беспокойство. То, что боль вернулась, не удивило само по себе, обеспокоило другое – то, что это было каким-то непостижимым образом связано с Анной.       Дверь со скрипом распахнулась и в кухню, вместе с потоком холодного воздуха, вошел Стрельников. Холод немного отрезвил, поунял заметавшиеся, было в беспорядке, неясные, беспокойные мысли и Яков шагнул навстречу. - Что такое, Яков Платоныч..? – вопрос доктора прозвучал незаконченно, но было понятно, о чем он – видимо то, что он чувствовал, отразилось на лице. Пахом Игнатьевич и Серафима смотрели одинаково – испуганно и беспокойно и он ответил быстро, насколько получилось, так, чтобы ситуация не вышла из-под контроля: - Все хорошо, доктор, вы правы…мне нужно отдохнуть. Не надо! Это, последнее, вышло не слишком вежливо, в ответ на действия Милца – тот уже потянулся расстегивать застегнутое пальто. Руки доктора замерли, не произведя действий, он тоже застыл, внимательно вглядываясь в глаза, и понял без слов. - Мне бы вашу уверенность, Яков Платоныч, я…оставлю вам кое-что и мы…оставим вас в покое. Доктор подступил к столу, щелкнули застежки саквояжа, и вынул маленький, темного стекла, пузырек: - Две капли, максимум три, да, думаю, вы и сами все прекрасно знаете, в вашем случае здоровый сон – лучшее лекарство. С этими словами он поставил пузырек на стол и протянул руку. Яков пожал теплую, большую ладонь и высказался уже легче: - Конечно, доктор, я все понимаю.       Боль не ушла, но и не подступала остро, она тупо и беспрестанно давала о себе знать, и это ощущение требовало немедленного действия, ему нужно было сейчас, сию минуту увидеть Анну убедиться, что все в порядке и понять, наконец, что происходит.. Какая-то неясная тревога поселилась в душе с первым, острым толчком боли, но объяснить свои странные, неясные опасения доктору, он не мог – слов, чтобы объяснить все, у него просто не было. Милц сам выпустил его руку и Яков ясно услышал, как доктор неосознанно вздохнул, но взлетевшая следом, узкая ладошка, не дала подумать, ни о чем другом. - До завтра, Яков Платонович, я надеюсь. завтра мы явимся сюда в несколько ином составе и у нас будут для вас хорошие новости – Анна Извицкая энергично пожала ладонь и ему и в голову не пришло попытаться поднести эту руку к губам – эта дама и здесь действовала по своему.       Пахом Игнатьевич смущенно затоптался рядом и здесь Яков уже поспешил сам – этот немного странный человек сделал для них многое, но отчего-то испытывал некий пиетет, какого не было вчера. Он смущенно порозовел, пожимая руку, и проговорил прямо в лицо, обрадовано и запинаясь: - Оно, конечно, завтра будем непременно, к вечеру, я своим обещал на горку свезти, да в город, Анне Викторовне мое почтение…вы…поаккуратнее здесь, мало ли какие гости еще заявятся, вот – он выпустил ладонь, завозился внутри полушубка, вытянул на свет нечто и протянул – Вот, возьмите, мало ли… Яков взял револьвер и теплый, нагретый телом металл привычно лег в ладонь. Отказываться было глупо, он хотел было поблагодарить, слова все как-то не находились и не успел – Пахом Игнатьевич уже развернулся к попутчикам: - Ну что, граждане, с богом. Дел у нас еще…невпроворот. Он распахнул дверь, Серафима вышла первой, следом шагнул Милц и из еще не закрытой двери, долетело: - Доктор, мы заедем, завезем…это и…вы ведь хотите кофе, признайтесь, так вот я…- что еще сказала эта странная женщина, как и ответ доктора, Яков уже не услышал – дверь со скрипом, затворилась, следом хлопнула еще одна, где-то неожиданно близко, но это уже не волновало и мысль о том, что Пахом что-то говорил о какой-то двери, мелькнула уже по пути в маленький, темный коридорчик. Яков знал, понял о том, что оставил Милц – теперь, когда от лихорадки не осталось и следа, доктор оставил морфин. Он, видимо, так и не поверил до конца и даже то, что видел собственными глазами, списал на необычно подвижную регенерацию.        Сейчас эта мысль вызвала удовлетворение – чем больше он размышлял о том, что Анна теперь обладает иным, не менее странным даром, тем меньше ему хотелось, чтобы об этом знали или догадывались иные. В размышлениях он слишком сильно толкнул дверь, и она неожиданно легко распахнулась, с громким стуком ударившись об угол этажерки. ***       Холодно, темно и чертовски холодно – эти слова постоянно звучали в сознании, откуда-то издалека, так, словно их говорил кто-то другой. Этот, другой, дрожал от холода и страха, отчаянно повторяя эти слова, раз за разом и с каждым разом отчаянье слышалось все отчетливей. Холодные ветки осыпались на плечи снегом, он забивался за ворот, но холод уже не ощущался – ненависть гнала его вперед по едва заметной уже в сумерках, занесенной снегом, лесной тропе. Еще немного, осталось совсем немного – это уже не прозвучало вслух – замерзшие губы не смогли выговорить слова. Нога поехала в рыхлом, глубоком снегу и через секунду снег бросился в лицо, забивая ноздри, но вдохнуть не получилось – дикая, острая, ни на что не похожая боль на мгновение погасила все – мысли, ощущения и звуки. Он смог повернуться на спину и попытаться оценить глубину проблемы – нога в щиколотке была неестественно вывернута, и любое движение вызывало дикую, нестерпимую боль. Руки в перчатках соскальзывали с замерзшего ботинка, но он смог, приложив нечеловеческое усилие поставить на место вывернутый сустав. От боли замутило, но он смог пошевелить ступней и усмехнулся, сплевывая осыпавшийся снег – Ничего…каких-то сто шагов…       Ствол дерева под спиной тоже был ледяным – это ощущалось даже сквозь пальто, и он поднялся, упираясь в этот, похожий на фонарный столб, ствол и взглянул вперед – тропинка заканчивалась именно здесь, дальше смутно белела небольшая поляна и за ней, угадывалось нечто, похожее на дорогу.       Звук послышался внезапно и он не сразу понял, что это, понял только, когда мимо, там, где поляна упиралась в дорогу, пролетело что-то большое и темное. Сани – промелькнула изумленная мысль, но иные мысли не пришли – ему было уже неважно, кто и зачем явился туда, куда он непременно должен был добраться. Теперь нужно было выждать и идти дальше, выждать, пока незваные гости войдут в дом и расслабятся в тепле. Холод словно отступил, и он взглянул в небо – там, на черном, сверкающем звездами ярко, заливая все вокруг серебристым светом, светила луна. Время словно утратило ход и на мгновение ему показалось, что все это сон – нет этого проклятого леса, жуткого мороза и сводящей с ума, ноющей боли. Ненависть вернулась, опалив лицо теплом, и он оттолкнулся от холодного, мерзлого ствола – Время пришло – прозвучала жесткая, холодная, как окружающее пространство, мысль и даже боль притупилась – ненависть была сильнее боли.       Звук пришел раньше, чем он понял, что происходит – сверху, огромным ворохом, полетел снег, и он успел, прежде чем зажмуриться, увидеть огромную птицу, взлетающую в черное небо. Он открыл глаза и не увидел ничего, кроме этого огромного, переливающегося светом звезд, неба – оно притягивало взгляд, не давая сдвинуться с места, через мгновение обратилось темным, абсолютно черным, темнота превратилась в нечто плотное и пришел страх – он вытянул руку и она словно провалилась в эту, осязаемую темноту, ноги внезапно стали ватными и уже не сознавая ничего, кроме страха и вновь подступившего холода, сознание угасло, так, словно задули свечу.       Этот голос, вызывающий нечто неприятное, какое-то смутное, темное воспоминание, умолк и жуткое осознание того, что он умолк навсегда, парализовало рассудок. Холод, возникший при звуке голоса, не уходил, темнота не рассеивалась и душа взбунтовалась, пытаясь вырваться из морока – Я не хочу, господи… - Что такое, Аня, проснись, ну давай же, ну – этот, другой голос звучал обеспокоенно, в нем тоже ярко звучал страх, но он был иным – в нем не было ненависти и злобы – в нем была любовь. Пальцы ощутили тепло, живое, человеческое тепло и темнота рассеялась, ушла, обратившись светом – теплый летний день клонился к закату, легкий ветерок коснулся лица и тот же, любимый голос прозвучал совсем рядом – У меня для тебя сюрприз… Ужас ушел, сменившись светлым умиротворением, и измученное сознание затуманилось иным – спокойным, теплым сном. ***       Он переступил порог и выдохнул – Анна все также спала, теперь повернувшись навзничь. Несколько шагов он пролетел за секунды, и только опустившись рядом, понял, что что-то не так – пальцы в ладони снова были ледяными. Бледное личико не выражало никаких эмоций, лишь чуть нахмуренные, тонкие брови выдавали странную напряженность. Ладонь осторожно коснулась холодной щеки, и Яков ужаснулся, то, что было всего пару часов назад, вспомнилось мгновенно, и он каким-то шестым чувством осознал, что происходит – Анна снова была где-то далеко, по ту сторону реальности и это был не сон.       Глаза под веками двигались, быстро, словно пытаясь что-то разглядеть, видеть это было невыносимо, но будить ее было страшно. Снова подступило это нелюбимое, ненавидимое чувство – растерянность и он задавил его, выбросив из головы сомнения. Ее нужно было разбудить, что бы там ни было, что бы она не видела, это убивало ее - тонкие пальцы в ладони были ледяными и с лица, еще секунды назад, бывшего просто бледным, ушли все живые краски. Анна задышала, тяжело, натужно и он не удержался – взял ее за плечи и позвал. Он позвал тихо, стараясь не напугать, но ничего не выходило – бледное до синевы лицо не дрогнуло.       Мысли спутались, откуда-то прилетело совершенно ненужное сейчас – « Она не выживет без вас» - сказанное тихо и убежденно и тут же вспомнилось другое, детское и словно сказанное между прочим – « А когда вас ударили, ночью?». Зачем и почему сейчас вспомнилось именно это – разбираться сейчас было некогда – он снова, как тогда, взял ее руки и прижал к себе, кожей ощущая их ледяной холод и чувствуя, как ворот сорочки становится словно ледяным. Он сделал то, что посчитал нужным – прижал ее холодные руки к коже под распахнутым воротом, и напряженно вглядываясь в ее лицо, понял, что все сделал верно – тонкое личико словно разгладилось, брови расслабились, и пальцы под руками стали заметно теплее. Она не проснулась, но вышла из своего ледяного морока – это он понял, понял на каком-то ином, не поддающемся логике, уровне и сердце, стучащее где-то в горле, забилось ровнее.       Анна дышала уже иначе – легко и сонно, краски вернулись и нежных, розовых уже, губ, снова коснулась легкая улыбка. Теперь он был уверен, что это просто сон, позволил себе отпустить теплые, тонкие запястья на постель и Анна тотчас, повернулась на бок, подложив руку в забавном, детском жесте.       Он сдвинулся на край постели, провел ладонями по лицу – быстро, нервно и этот жест хоть немного, но успокоил взволнованное сознание. Боли он не ощущал, ее не было, он не мог вспомнить момент, когда она ушла, но теперь начал понимать, что все это значит. Анна оказалась права – вселенная не забрала у нее дар, она просто заменила его чем-то иным.       Она теперь не видела убиенных, они не приходили к ней, взывая о справедливости, теперь она видела иное – будущее. Все, что ей виделось, было связано с ним и даже то, что его боль каким-то непостижимым образом уходит, когда она рядом, тоже из этого ряда.       Теперь стало понятно и то, почему в этот страшный момент ему вспомнилось, казалось бы, не связанное – Анна, действительно не выживет без него с этим своим пугающим даром предвидения. Теперь она станет еще более уязвимой, чем раньше и то, чему он тогда не придал значения, теперь вылилось в это – умение убирать его боль. Она, видимо, и раньше чувствовала что-то, что происходило с ним, но теперь все стало иначе. История, когда они были пусть странными, но партнерами по расследованиям, история, которая свела их вместе – закончилась, теперь это было не нужно. Вселенная вернула их друг другу и сделала так, чтобы они не смогли жить один без другого.       Эта последняя, странная мысль, мысль, которая не пришла бы ему в голову еще с месяц назад, теперь казалась реальной, и завершила круг предыдущих. Яков оглянулся – Анна все также, тихо посапывая, спокойно спала, и он поднялся, осторожно прикрыл ее одеялом, кончиками пальцев ощущая живое, здоровое, тепло и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.       Теперь, когда все более или менее стало яснее и понятней, стало легче. Сна не было ни в одном глазу и он, уже стараясь не задумываться ни о чем, забрал со стола початый коньяк, рюмку и отправился посмотреть на то, что так упрямо, и, спеша делала перед отъездом Серафима.       Он остановился на пороге и не поверил глазам – эта женщина, несомненно, умела создавать уют. Он не был в этой комнате раньше, но мог себе представить, как это выглядело до того, как все они появились здесь. Теперь здесь было светло, чисто и красиво, если можно было назвать этим словом то, что он видел перед собой. Угли в камине еще розовели и, подбросив пару поленьев и неспешно вытягивая из рюмки коньяк, он подступил ближе к тому, что так хотел увидеть.       Елка стояла на чем-то, напоминающим этажерку и ее малый размер до странности подходил ко всему, что находилось в этой комнате. Семь ангелов, маленьких и забавных, были развешаны по передним веткам, так, чтобы казалось, что они есть везде. Видимо, у Серафимы было мало времени на то, чтобы создать этих смешных фигурок больше, но то, что они висели только впереди, не портило картину – маленькие, явно обрезанные, белые тонкие свечи на странных проволочных подставках, скрадывали эту бедность убранства.       Серафима не засветила их, что и было понятно и сейчас ему отчего-то захотелось это сделать. Что бы там ни было в будущем, мы живы, это главное – произнес он вслух, кивнул сам себе и отправился в кухню за спичками. Прихватив с собой чай и пирожные, он вернулся, засветил свечи, и подтянул к камину диванчик вместо кресел. Вся эта нехитрая работа далась легко и, когда он опустился на диван, потягивая коньяк и наблюдая за маленькими, живыми огоньками, снова вернулось нечто светлое и живое, теплое настолько, что взгляд лениво прошелся по парку, вьющемуся над стаканом, но шевельнуться было уже лень. Где-то в глубине сознания промелькнуло сожаление о том, что диванчик мал, и вытянуться на нем не выйдет, но сон уже подступал, гася мысли и позволяя, наконец, отпустить все тревоги. ***       Сон ушел, будто по щелчку пальцев – мгновенно. Тишина – спокойная и сонная, царила вокруг, и она лежала, не открывая глаз, ощущая это мирное, сонное спокойствие. Видение теплого, летнего сада, еще не ушло, ощущение теплых губ, шепчущих где-то совсем близко, не хотелось отпускать самой, но именно это подтолкнуло рассудок к воспоминанию, воспоминанию о стучащему под пальцами горячему и быстрому и взволнованный голос Якова прозвучал снова – Что такое, Аня, проснись, ну же…Этот взволнованный тон и явно звучащий в нем страх, мгновенно изгнал все иное и она подскочила на постели, пытаясь понять и оглядываясь вокруг. Якова не было, но то, что все это было наяву, она поняла, поняла, как только память вернула все – снег, летящий в лицо, боль и черную, пугающую, плотную темноту, обступившую со всех сторон.       Пальцы коснулись губ, подавляя крик ужаса, и она осознала, что привиделось ей в этом жутком, ледяном кошмаре. Сердце застучало высоко и больно, не давая вздохнуть, и Анна попыталась взять себя в руки, дыша коротко и часто.       На этот раз кашель, так некстати подступающий всякий раз, не подступил, и она знала, что он не вернется. Дыхание выровнялось и мысли, наконец, попытались собраться в стройный ряд. Теперь стало понятно, почему Илья Петрович не дошел, когда именно это случилось и что помешало ему дойти. Непонятно было, отчего он шел один, по едва заметной тропинке и как в подступающей ночи, ему удалось не заплутать, но это было уже неважным. Анна спустила ноги на пол и попыталась вспомнить яснее – что-то пугало и никак не желало оформляться в мысли и образы, что-то, что вспомнить она не могла. Уваков подвернул ногу, сам, без чьей либо помощи, вправил вывороченный сустав – это она помнила и воспоминание о жуткой, запредельной боли, заставило вздрогнуть, но память упорно не желала вернуть то, что случилось после.       Пальцы прижались к вискам, и Анна попыталась сосредоточиться. Перед глазами поплыли разноцветные круги, через мгновения они обратились серым, свет исчез и в черное, без единой звезды, небо, взлетела огромная птица… Голова гудела, и взгляд не сразу уловил то, что видел перед собой – она потрясенно смотрела в одну точку, осознав, наконец, все, до конца.       Что-то вмешалось, что-то, не имеющее объяснения и не дало Увакову закончить задуманное. Теперь она знала, когда и как, все случилось, но вопрос – почему, так и оставался без ответа. Что послужило причиной тому, что это нечто вмешалось, было неясно, смутная догадка мелькнула в сознании черной молнией, и с губ слетело растерянное: - Нет…это не я…я не могла, это…- эта мысль была чудовищной, вслух произнести все, что явилось в потрясенный рассудок, она не смогла и, когда отчаянье начало давить душу настолько, что стало трудно дышать, еще одно воспоминание, мелькнуло радугой. - Сани…мы ехали сюда, это означает, что что-то вмешалось раньше, само, без моего…участия – это она произнесла вслух, не узнав собственного голоса. Видимо, от волнения и пережитого потрясения вышел странный, хриплый звук, больше похожий на стон, но пришло неимоверное, какое-то вселенское облегчение – быть причиной гибели человека, пусть даже такого, как Уваков, она не могла. Волнение медленно, но отпускало и мысль, возникшая тотчас, была уже светлее, но беспокойней – Где Штольман?       Он был здесь, звал ее, это его тепло вернуло ее из холода и мрака. Это она помнила ясно и знала наверняка. Она уснула, ушла в теплый, летний день и Яков ушел – сейчас она словно увидела его наяву – бледный, тонкий профиль, нервный жест ладоней, потирающий лицо и странное, задумчивое выражение на этом лице, когда он обернулся. Он вышел, не оглядываясь, осторожно прикрыв ее одеялом и это, последнее, трогательное воспоминание, заставило подняться на ноги – где-то там, в глубине этого странного дома, пугался и путался в предположениях человек, который был для нее всем.       Взгляд заметался в поисках платья, скользнул по комнате и на спинке кровати выхватил нечто, видимо, заботливо оставленное Серафимой – белое утреннее платьице с широкими, кружевными рукавами. Три пуговки этого легкого одеяния застегнулись в одно мгновение, чуть длинноватый, не по росту, подол, скрыл босые ступни и Анна, уже стараясь не думать ни о чем, открыла дверь. Коридорчик был коротким, темным, ее снова поразила тишина, но здесь она не была абсолютной – слева, из кухни, доносились булькающие звуки, а справа слышался уютный треск поленьев.       Небольшая, проходная со всех сторон, кухня, была пуста – стол был повернут иначе, вокруг стояла пара стульев, пара неказистых, некрашеных табурета и было понятно, что не так давно, здесь ужинала компания из четырех человек. Вся посуда была убрана, кроме стаканов с чаем и большого блюда, накрытого полотенцем. Чай никто из присутствующих не допил – это странное обстоятельство моментально вызвало беспокойство и, потратив на оценку всего пару минут, Анна шагнула вправо – в пустой дверной проем гостиной.       Штольман сидел на диванчике, склонив голову набок и, даже глядя ему в затылок, она поняла, что он спит. Поняла это не рассудком, а душой и, неслышно подступив ближе, убедилась – Яков спал, неловко откинув голову и вытянув ноги к камину.       Вздох, жалостливый и нервный, едва не слетел с губ, но она подавила его, как и желание тотчас коснуться осунувшегося, бледного лица. Ее остановило выражение этого лица – оно не было ни беспокойным, ни нервным, как ей виделось там, в своих беспокойных мыслях – оно было спокойным. В первый раз за все эти непростые дни Яков выглядел таким, каким она хотела его видеть – спокойным и безмятежным.       Взгляд скользнул вокруг, и Анна улыбнулась сквозь подступившие некстати, слезы – на странном, кривоногом столике стояла початая бутылка коньяка, пустая рюмка, полный стакан остывшего чая и тарелка с пирожными. Штольман, видимо намеревался в тишине и покое встретить Рождество, но до чая добраться не успел – коньяк успокоил нервы и уставший от потрясений организм, не справился с поставленной задачей.       В камине что-то громко треснуло, Анна обернулась на звук и застыла на месте – сосредоточившись на Якове, она совершенно не заметила еще одного чуда – рядом с камином, на непонятном, занавешенном белой тканью, сооружении, стояла елка.       Анна смотрела на это маленькое чудо и не могла сделать шага. На ветках парили маленькие белые ангелы и крохотные, чуть оплавившиеся свечи, светящиеся живым, трепетным теплом мгновенно напомнили о чем-то волшебном. какое-то светлое, смутное воспоминание пролетело и погасло, крохотные огоньки стали расплываться и их теплый свет словно разлился внутри неясными мыслями – кто-то позаботился о том, чтобы они не забыли о Рождестве.       Ощущение было странным – светлым и грустным одновременно и Анна поняла сейчас, почему на лице Якова такое несвойственное выражение – он уснул, глядя на это чудо и ощущая то же, что и она.       Взгляд прояснился, и Анна вытерла ладошками влажные ресницы: - Все будет хорошо – прошептала она вслух и по наитию, не решая о чем-то, прошлась по комнате и погасила свечи. Из пустого проема свет почти не проникал и, оглядевшись вокруг, она снова улыбнулась – теперь это было похоже на Сочельник, такой, каким она всегда хотела его видеть – тихим, уютным и теплым. Свечи на маленькой елочке манили волшебством, она снова подошла и глядя на эти трепетные, крохотные огоньки, снова прошептала эти три слова, посылая их во вселенную. - Иди ко мне…зачем ты бродишь по дому босиком? – прозвучало тихо, но ясно и она не удивилась и не вздрогнула, она откуда-то знала, что так и должно быть. *** - Все будет хорошо – это звучало тихо, так тихо, что он не понял, во сне или наяву. Глаз открывать не хотелось, как и шевелиться, но звук повторился – он был иным, но стало ясно, что это не сон. Послышалось шуршание платья, странные, скользящие звуки и, еще не открыв глаз, он понял, что изменилось что-то еще – свет был иным. Это не была темнота, но что-то, явно, поменялось. Взгляд уперся в сумрак, прояснился и от открывшейся картины, перехватило дыхание – Анна, с распущенными по плечам, локонами в белом, кружевном платьице, застыла перед елкой, явно очарованная этим зрелищем.       Длинный, не по росту, подол, разлился по полу, закрывая ступни, и он понял природу странных, скользящих звуков – Анна была босой. От этой мысли неожиданно стало жарко, мысли вылетели все до единой и слова сорвались с губ независимо от сознания.       Вышло на удивление тихо, но Анна обернулась мгновенно. Выражение ее лица было не разглядеть, но он откуда-то знал, что она улыбается. Свет свечей озарял фигурку, светился неясным светом позади и ему, на мгновение, показалось, что один из ангелов, неким волшебным образом, материализовался, обратившись этой хрупкой, нежной, любящей душой. Мысль была странной, но додумать о ее странности, он не успел. ***       То, что он сказал, поразило. Штольман смотрел задумчиво, и что-то непонятное было в этом взгляде и в этих словах. Они прозвучали тихо, по - домашнему, он словно боялся что-то спугнуть в своей душе и сидел, не шелохнувшись, глядя прямо в глаза этим задумчивым, странным взглядом.       До диванчика было всего три шага, и она сама не заметила и не поняла, как это вышло, как уже опустилась рядом, ощущая на своем плече тяжелую, теплую руку и поняла, что ей не хочется говорить, снова вспоминать о больном и возвращаться в реальность. Анна взглянула на крохотные, трепетные огоньки и память внезапно вернула то, что забылось – она уже видела и ощущала это, тогда, задремав в летящих по снегу, санях, этот звук потрескивающих поленьев, маленькие огоньки и светлое, теплое ощущение покоя. Это было будущее, но тогда она не смогла этого понять – пробуждение было холодным, страшным и последующие события просто вытеснили этот странный, короткий сон из памяти. Сейчас мгновенно вспомнилось и иное – дикий, пугающий холод, онемевшие на морозе ноги и тонкий, тоскливый собачий вой. ***       Анна прижалась, подобрав на диван ноги и доверчиво прильнув к плечу. Она молчала, он слышал ее спокойное, тихое дыхание и не хотел прерывать это волшебство. Плечо под ладонью внезапно дрогнуло и Анна странно застыла. О чем она думала в этот момент, он не знал, но беспокойство вернулось моментально, и попытался успокоить, как смог – коснувшись губами шелковых волос. Анна не вздрогнула, хрупкое плечо под ладонью расслабилось, послышался легкий вздох, и он услышал тихое, сказанное, словно через силу: - Нам…нужно поговорить…Я знаю, почему Илья Петрович не дошел, я видела это…сейчас.       Последнее прозвучало уже обреченно и, когда до него дошел весь смысл этих тихих слов, по спине пробежала волна холода. Ее слова застали врасплох, он ожидал чего угодно, но только не этого. снова возвращаться к теме, которую он для себя закрыл, было немыслимо сложно, быстро сообразить, как выйти из всего этого, не получалось, но раздумывать долго было нельзя. Анна шевельнулась, он поймал потянувшуюся к руке холодную, хрупкую ладошку и произнес совсем не то, что хотел: - Вот как…и что же… – слова как-то не находились и вышло скверно – растерянно и неуверенно, но Анна, словно не заметила этого и заговорила – быстро, нервно, словно только этих слов и ждала. Он слушал и понимал, что как бы это ни казалось странным – слова оказались именно теми, какими нужно. Анне важнее всего было, чтобы он выслушал, понял и поверил и, если бы он сплоховал, и предложил все забыть, это было бы огромной ошибкой.       Ей было непросто говорить об этом, он чувствовал это по ее сбивчивой, нервной речи. Анна будто торопилась рассказать обо всем, добираясь до чего-то более важного, главного и когда он это понял, осторожно прижал ее к себе, поглаживая по шелку струящихся волос. - Я проснулась и вспомнила…вспомнила эту птицу и это темное, то, что убило его и…я решила, что это я, я виновата – Анна говорила уже странным, громким шепотом и этот завороженный, пугающий уже, тон, мгновенно привел его в чувство – это было уже слишком. Он не мог позволить ей думать о себе такое и, через мгновение ее лицо оказалось напротив. Он сам не заметил, как взял ее за плечи, повернул к себе и очнулся от звука собственного голоса: - Да что ты такое говоришь, в чем ты можешь быть виновата?! Это прозвучало, видимо, слишком нервно - Анна улыбнулась сквозь слезы, и слабая улыбка коснулась бледных губ: - Прости, я…напугала тебя, просто я хочу…чтобы ты понял…обо всем. Я знаю, я…вспомнила позже, сани…мы проехали мимо, он видел, он не мог простоять там так долго, до того, как я…как я… - она никак не могла договорить, и он прижал ее к себе, мгновенно сообразив, о чем она не могла сказать и быстро, насколько вышло, договорил сам: - Конечно, я знаю, я помню…я слышал тогда. Ты просила вселенную, бога, кого-то еще…ты умница, сложила два и два, все логично, все это было позже…- он нес всю эту чушь, ощущая, как она вздрагивает под руками, стараясь справится с собой. Тонкие плечики замерли, успокаиваясь и всего через одно мгновение, все изменилось снова – тонкая рука уперлась в грудь и Анна спросила чуть дрожащим голоском: - Слышал, ты…слышал? На ее щеке блестела мокрая дорожка, длинные ресницы тоже были мокрыми, превратившись в темные стрелки и в памяти, мгновенно промелькнуло иное – « Что, что вы сейчас сказали?» Тогда она смотрела на него ровно также, как сейчас – удивленно распахнув огромные, блестящие от слез глаза и в глазах этих отражалась детская, наивная вера в чудо. Теперь она ждала от него другого, но воспоминание уже было здесь, перед глазами и вместо того, чтобы сказать о главном, у него совершенно спонтанно вылетело: - Ты нужна мне…Я верю тебе, верю…во все. – он все же сказал то, что нужно – бледное личико просияло, вспыхнуло, вернув краски и теплые губы легко коснулись губ: - Да? Почему же тогда…вы были так жестоки? – она спросила иронично, явно, не ожидая ответа на свой вопрос, давая понять, что она помнит, он осознал, что тяжелое, наконец, миновало, и усмехнулся в мокрую, нежную щеку: - Я идиот, это давно известный факт. Анна улыбалась под его губами – он чувствовал это и сделал то, что хотел сделать тогда, давно, но не мог – осторожно отстранился, стер с ее лица слезы и, не выпуская его из своих ладоней, коснулся губами приоткрытых в улыбке, губ.       Тонкие руки скользнули за спину и ускользающее сознание, словно подало сигнал – не время. Он понял, что если сейчас позволит себе что-то, подобное тому, что позволил пару секунд назад, поговорить уже не получится – эти нежные, легкие руки, осторожно скользящие пальцы и короткое, частое дыхание у самых губ - все это сводило с ума, а сказать нужно было многое – о том, что доктор завтра должен пойти в участок, навестить приезжего гостя и рассказать обо всем, о том, что если все пойдет по намеченному плану, то к ужину ее семья будет знать, где она и с кем, но самым важным было не это – важно было убедить Анну умолчать о своем видении. Умолчать о том, что сама Анна неким непостижимым образом влияет на его самочувствие, он решил для себя десять минут назад, когда она нервно, глотая слова, пыталась изложить ему суть того, что видела.       Этот, изменивший направление, дар, был иным, она сама еще толком не разобралась в том, что он в себе несет и, объявить ей о неком побочном эффекте было бы, по меньшей мере, неправильно. Взваливать на нее еще одну, тяжелую ношу, было просто преступно, и он решил, что умолчать об этом до поры – самый лучший выход. Либо и вовсе никогда не говорить – эта мысль показалась на редкость удачной, удачнее всех, что являлись за этот вечер, и он неосознанно кивнул собственным мыслям. - Что такое…что-то случилось? Я…о чем-то не знаю? Что?       Взгляд сфокусировался и в широко распахнутых глазах напротив плеснулось беспокойство – Анна уже отстранилась, сидя напротив, забрав в тонкие, теплые пальчики его ладони и он уже не удивился тому, что этого не заметил – в последнее время мысли приходили настолько беспокойные, что реальность на какие-то моменты растворялась в этом беспокойстве. Все эти мысли пришли вовремя – обо всем нужно было поговорить именно сейчас и эта ночь должна быть последней нотой этой минорной истории – в новое, рождественское утро, нужно войти свободно, оставив все в прошлом. ***       Яков не заметил, как она отстранилась – он снова о чем-то задумался, задумался настолько глубоко, что не заметил ничего – того, что она убрала руки и села напротив, подобрав под себя озябшие ноги, того, как осторожно взяла его руки в свои и, похоже было на то, что ее вопроса, он не услышал. Глаза смотрели прямо, но взгляд был рассеянным, отстраненным, это уже начало пугать и она, уже не думая ни о чем, пугаясь и стараясь не бояться, спросила снова: - Что случилось? В тонком, худом лице что-то дрогнуло, взгляд обрел осмысленное выражение, и он взял ее руки в свои: - Ты права, нам…нужно поговорить, пойдем, здесь…получится плохо. Вопрос « Почему?» едва не сорвался с губ, но она сдержалась и, когда пришло понимание, лицо вспыхнуло, ноги сами слетели на пол, и она поспешно шагнула в пустой дверной проем, проговорив не оборачиваясь: - Хорошо, я жду тебя… Шаги позади не прозвучали тотчас, и она была этому рада, эти его слова внезапно спутали мысли, и она не знала, смогла бы она не обернуться, если бы он шел за спиной.       В кухне было почти темно – свечи догорели и один единственный, мигающий огонек наполнял светом маленький, почти очерченный круг на столе. Анна оглянулась в поисках свечей, не увидела вблизи ничего похожего на коробку, но керосиновых ламп на забавной, деревянной полке над столом, стояло целых три. Руки уверенно взялись за стекло, чиркнула спичка, по фитильку весело побежал огонек, и она осторожно попыталась поставить стекло на место. Мерзкий, царапающий звук ударил по слуху, и на плечо легла теплая ладонь. Штольман стоял позади, она ощущала его дыхание и, когда он протянул руку, одним ловким движением вставляя стекло на место, выбившийся локон шевельнулся от быстрого, легкого вздоха. Анна замерла, но ничего не произошло – Штольман аккуратно, как в прежние времена, взял ее за плечи, завел за угол стола и проговорил где-то над ухом: - Есть хочешь? Ты же с утра ничего не ела, здесь много всего разного…включая пирожные и даже…шампанское. Она опустилась на стул, ощущая себя немного странно, и сообразила ответить не сразу, уже ему в спину: - Я не хочу есть…чай…Пирожные, откуда такая роскошь? - Чай, так чай – он пожал плечами, занимаясь чем-то возле плиты, и принялся объяснять происхождение пирожных.       Анна слушала его оживленное и ироничное повествование о том, что, казалось бы, должно было быть серьезным, какая-то смутная, неясная мысль постоянно вертелась где-то позади сознания, не обращаясь в слова и, когда она поняла, что это, вопрос едва не сорвался с губ, но она не успела. Штольман уже обернулся, легко подступая к столу, поставил перед ней стакан с дымящимся чаем и, взглянув ему в лицо, она поняла, что упустила момент и вопрос о его самочувствии сейчас лишний. Выражение его лица было странно серьезным и, когда он опустился напротив, стало ясно, что вопросов лучше вовсе не задавать. Он заговорил сам, между делом размешивая сахар и, с каждым услышанным словом, Анна поражалась этому человеку. Было похоже на то, что он предусмотрел все, даже то, что могло пойти вразрез с его гениальным планом. - Если что-то пойдет не так…доктор пришлет курьера, у него, как выяснилось, есть люди…похожие на Стрельникова и тогда…нам придется уехать, срочно…и не думаю, что эта поездка будет простой, ты… Она угадала, что он скажет сейчас и в первый раз позволила себе перебить, оборвав этот длинный монолог: - Я не стану отказываться…как ты только… - Прости…я думаю, этот вариант нам не понадобится, но…нужно быть готовым к любому…господин Варфоломеев, все теперь зависит от него. Штольман устало провел ладонью по лицу, его взгляд уперся в стол, и повисла пауза. Он снова ушел в свои непростые думы, это было очевидно, и Анна поспешила, пока Яков не погрузился в это свое, мрачное и больное: - Ты…хорошо знаешь этого человека? ***       Он услышал это тихое, но твердое и вернулся в реальность. Вопрос был задан осторожно и ответ слетел с губ несколько нервно: -Мы не друзья, если ты об этом, он умный человек, но, как все люди подобного ранга, готов ради своих идеалов…на многое.       Говорить Анне о своих опасениях относительно Варфоломеева он не мог, он слишком ясно представлял себе, что может случиться, если тот точно знает о том, что документы Брауна здесь, но он, Штольман, скажет иное. Все могло обернуться трагически и быстро, но Анне знать об этом было не нужно. Сейчас у него представился случай выяснить о том, о чем он не знал и он поспешил сделать это, пока тема не исчерпалась, и ее вопрос пришелся, как нельзя, кстати. *** - Почему тебя это интересует, он…сказал что-то странное, о чем-то спросил? – Яков помог ей своим вопросом, и ответить получилось проще, чем представлялось: - Он сказал, что ты много писал обо мне, о моих способностях и..предлагал поехать в Петербург, сказал, что тебя здесь нет и я…могу быть полезна при дворе, а он поможет в поисках.       Вышло длинно, но иначе было нельзя и на лице Якова на протяжении всего этого монолога, проступали совершенно разные эмоции – изумление, отвращение, гнев и последним было понимание, понимание о том, чего ей было понять не дано и, глядя на эту безмолвную гамму эмоций, вопрос вылетел неосознанно и быстро: - Он…обманул меня? Яков поднял взгляд, и она замерла – столько в этом взгляде было темного, но он мгновенно взял себя в руки, чуть пожал плечом, отвел взгляд, но ответил, явно подавляя в себе это темное: - Я…вовсе не любитель эпистолярного жанра, я писал ему сугубо по делу… А Петр Александрович не прост…он умеет извлекать пользу из всего – это вырвалось, видимо, неосознанно, как размышления вслух, но спохватился он моментально и быстро спросил, взглянув в глаза: - И что ты ему ответила? Вопрос был беспокойным, как и выражение лица и она поспешила успокоить: - Ничего. Я поблагодарила и сказала, что подумаю. Напряженный, темный и беспокойный взгляд изменился, стал мягче и, через мгновение в нем появились знакомые, ироничные искорки: - Все правильно, перед такими людьми никогда не стоит…раскрывать все карты. Яков замолчал и она, вглядываясь в его глаза, поняла, что сейчас он скажет что-то очень важное, такое, чего никогда не сказал бы прежде, прежде, но не сейчас. - Документы придется вернуть – услышала Анна тихое, но уверенное, в сознании что-то ярко вспыхнуло, и она попыталась подобрать слова для возражений, но не успела – он оказался быстрее. - Я знаю, что ты хочешь сказать, я понял, что ты знаешь, поверь мне, я…бросил бы весь этот кошмар в камин, с превеликим удовольствием, но…у нас нет выбора. Судя по тому, что ты видела…думаю, он знает о том, что они здесь и…эти люди, ради безопасности государства… - Штольман усмехнулся злой, кривой усмешкой и закончил уже иначе, жестко и уверенно – способны обратиться из ангелов демонами, ты же не хочешь…ехать за мной…в холодные края…       Анна пыталась осмыслить все сказанное. Все это было неправильным, его слова о том, что он знает и о том, как он сам поступил бы с этими бумагами, вызвали растерянность и понимание, но то, что он сказал потом, было страшно. Она только сейчас поняла, что все, что он сейчас сказал, было жуткой реальностью, и поняла, что он снова прав. Слова в ответ все как-то не находились, взгляд словно застрял на мутном стекле лампы и очнулась она, услышав уже иной, более спокойный, тон: - Петр Александрович…он сложный человек, умный, расчетливый и он одержим идеей охраны государя, это то, чем он живет…Аня, я должен попросить тебя об одном…       Яков замолчал, подбирая слова , слух уловил тихий вздох и выбрать их не получилось. Анна снова явно хотела либо возразить, либо задать вопрос, думать стало некогда, и он высказался так, как вышло: - Не надо говорить о том, что ты видела о наследнике. Не надо! – это, последнее, вышло слишком жестко, совсем не так, как он хотел, но по другому не получилось – Анна уже вспыхнула негодованием. В огромных. синих глазах плеснулось недоумение, но его громкое и злое, остановило. На побледневшем личике промелькнуло испуганное выражение, и она застыла, напряженно вглядываясь ему в глаза. Ощущение было мерзкое, но он продолжил, глядя в эти, полные недоумения и обиды, глаза спокойнее, насколько смог: - Это небезопасно, пойми, это…дела уже государственной важности. Я знаю, почему ты увидела это…это, бесспорно, веский аргумент, но это не гарантия. Представь себе, что будет, когда Варфоломеев это услышит. Ты ведь ему хочешь об этом заявить? Да, он поверит и разумеется, предотвратит, но покоя ты больше не увидишь. Это не те люди, которым следует открывать душу и доверять секреты…Давай подождем…уедем в Петербург и если выяснится, что наследник планирует некую поездку, мы…найдем способ его предупредить, без вмешательств третьих лиц, я…клянусь тебе. Так будет лучше всего.       Он вглядывался в ее глаза и понимал, что этот его длинный и отчаянный монолог имел смысл. Взгляд синих глаз уже не пылал негодованием и на лице, по мере того, как она слушала, отражались разные эмоции – от негодования до какого-то странного, неясного выражения, которого он понять не мог, но знал, что она непременно поймет, не сразу, но поймет все правильно. ***       Яков замолчал, с минуту вглядывался в ее лицо, наконец, отвел взгляд и нервно, залпом осушив стакан холодного чая, потянулся к коньяку. Такого длинного монолога она не слышала от него никогда и то, что она в нем уловила, помимо эмоций и слов, было дороже – в этом нервном, отчаянном объяснении, было много всего, но главным в нем было то, что было в этом человеке всегда – забота о ее безопасности и любовь. Он боялся за нее и всегда все делал так, чтобы она была в безопасности, не изменив себе и сейчас. Послышался звонкий звук звенькнувшего друг о друга стекла, и Анна очнулась от размышлений – Штольман одним глотком осушил рюмку, поморщился и потянулся за пирожным. Этот жест показался забавным – заедать коньяк пирожным было несколько странно, и эта мысль окончательно отогнала все мрачное – так или иначе, Яков был здесь, живой, беспокойный, полный странных мыслей и опасений – прежний Штольман и эта мысль отпустила все тревоги. Анна потянулась за пирожным, поднесла к губам и от запаха ванили закружилась голова – в последние, нервные дни она и думать забыла о том, что в мире существуют подобные вещи. Рассудок расслабился, немного успокоился, и она спросила, проглотив растаявший во рту, кусочек и запив давно остывшим чаем: - Я…хотела спросить, давно…ты как? Что сказал доктор? Этот вопрос волновал давно, задать его было некогда, теперь время нашлось, но Штольман молчал. - Ты устала…тебе нужно отдохнуть. Завтра…сложный день. Сказано это было странно – жестко и задумчиво одновременно, сознание снова моментально вспыхнуло негодованием, она вскинула взгляд и язвительные слова, чуть было не сорвавшиеся с губ, не слетели.       Такого выражения на лице Штольмана она не видела никогда – растерянность, сомнения и что-то еще, темное и беспокойное – все это отразилось на бледном лице одновременно, но этот взгляд она узнала – так он смотрел всякий раз, когда она пыталась выяснить то, о чем он говорить не хотел. Он не произнес ни слова, смотрел в стол и это нервное, упрямое выражение с лица не сошло.       Что могло случиться в его душе за секунды, Анна понять не могла. этот человек был сложным, закрытым и всегда принимал решения сам. Он что-то решил для себя до того, как она задала вопрос и именно этот, невинный вопрос, больно ударил. Откуда она это поняла, ей было неведомо, но она знала, чувствовала это всем существом. Как знала и то, что это касается ее, лично. Он знал что-то еще, что-то, о чем решил не говорить, но она знала и другое – вопросы и уговоры бесполезны – он не скажет ни о чем, пока не решит для себя сам.       В голове вертелось тысяча мыслей, но все они ушли, уступив место другому, едва она взглянула внимательней: – Штольман сидел за столом, глядя прямо перед собой и смотреть на него было физически больно – что-то боролось в нем, искало выход, не находило, и жалость, подступившая мгновенно, затуманила взгляд. Сейчас оставалось лишь одно – уйти и дать ему время побыть наедине с собой. Она поднялась, но просто так уйти не смогла – подступила ближе и, осторожно коснувшись напряженного плеча, тихо произнесла: - Спокойной ночи… Ты прав, завтра сложный день. Плечо под ладонью не шелохнулось, Анна, неслышно ступая, шагнула в сторону маленького, темного коридора и когда она уже шагнула в темноту, позади, прозвучало глухое и тихое: - Я…провожу…       В сознании словно зажегся свет, и она поняла, что он решился. О чем бы он ни думал там, терзаясь сомнениями, сейчас он что-то для себя решил. За спиной послышались шаги, она замерла посередине темного коридора и, когда его руки легли на плечи, сердце стукнуло – радостно и сильно. - Я объясню тебе все…обо всем, это…странная вещь, но…позже…я…- его губы скользили вдоль низкого ворота платья и этот невнятный шепот погасил все сомнения, предположения и версии. Она обернулась, пытаясь что-то сказать, но покачнулась от нахлынувших ощущений, спина уперлась в дощатую стену, руки моментально подхватившие, стали смелее и она ответила горячим, что-то шепчущим мгновение назад, губам, чувствуя, как пол уходит из-под ног.       Яков толкнул дверь, не глядя, уже не думая ни о чем. Все вопросы и сомнения ушли, едва он коснулся ее нежных, мягких губ и все остальное теперь было неважным. Важным было одно – эта хрупкая, но сильная девушка в его руках. Анна ступала осторожно, не открывая глаз, и он осторожно касался губами ее лица – закрытых глаз, тонких, спокойных бровей, уголка губ и когда губы скользнули ниже, чувствуя под собой мягкие, частые толчки пульса на нежной коже, ее тихий стон снес остатки разума.       Свет был таким, как в том, первом сне – теплым, волшебным и странным и то, что происходило, было похоже на танец. Его горячие руки обжигали кожу, губы нежно и страстно одновременно сводили с ума, и тело откликалось на каждое движение любимых губ и рук. Уплывающее в страстном мареве, сознание улавливало нечто, похожее на звуки и эти звуки отзывались яркими, солнечными вспышками. Звуки и движения сплетались между собой, разбиваясь друг о друга и сливаясь снова в одном, невероятно страстном ритме и когда собственный стон слился с другим, ликующим, узнанным мгновенно, мир разлетелся, дрожа, задыхаясь и восхищенно замирая.       Яков лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца и слушая уже спокойный, едва ли не сонный ритм, понял, что Анна не спит. Он уже знал, каким бывает ее тихое, сонное дыхание, но сейчас рядом было абсолютно тихо. Анна молчала, думая о чем-то своем и он повернулся, вглядываясь в ее лицо. Легкая, светлая улыбка озарила умиротворенное личико, молчать он уже не мог, как и не коснуться ее снова. - Ты хотела мне что-то сказать…там…- он убрал с ее лица упавшую прядь и легко коснулся губами уголка припухших губ. Ее ресницы дрогнули, глаза распахнулись, и он утонул в этом восхищенном, любящем взгляде. - Я не помню…но я хотела спросить… - Если ты о своих, то…они будут немного…или много… удивлены, но…мы это переживем. Он ответил совсем не о том, о чем она хотела спросить, но не ответить на это, сказанное иронично и легко, было невозможно. - Нет, я хотела о другом, но…мы переживем…где мы будем жить, когда уедем? Этот вопрос снова застал врасплох. Анна легко, словно пробуя на ощупь, касалась кончиками пальцев его лица, глядя прямо в глаза, все это мешало мыслить ясно, но он все же попытался собраться и ответить: - Не волнуйся, не в номерах… - Шутить изволите… – в синих, широко распахнутых глазах что-то вспыхнуло – что-то давно знакомое, теплое, родное и говорить о чем-то он уже не смог. ***       Анна слушала его спокойное, сонное дыхание и ощущение покоя вернулось снова. Она лежала, прислушиваясь к себе, и с каждой новой секундой понимала, что этот, просчитанный Яковом, возможный, но трагический вариант нужен не будет – в душе царила безмятежность, и это осознавалось на ином, необъяснимом уровне. Вселенная дала понять, что три слова, сказанные у маленькой, украшенной руками, желающими только добра, елки – услышаны.       Она осторожно сняла с плеча тяжелую, горячую руку, поднялась и погасила свечи. Темно не стало – комнату залил утренний, сумеречный, неясный свет. Неслышно ступая, она подошла к окну и замерла, вглядываясь за стекло – там, в синих зимних сумерках, медленно кружась, падал снег. Он летел с черного еще, неба, опускаясь осторожно и красиво и это, первое, что она увидела – новое и чистое было тем, чего ждала душа. Тем, что ждало впереди – новым, чистым, непростым, но светлым: с теплым летним садом, качелями, прикосновением теплых, любящих рук и ощущением счастья.